Стучат копыта о землю в бешенном галопе, несут седока вперед, за мелькающей меж деревьев тенью. Ветер, внук древнего языческого бога Стрибога, шалопай, не рядом летит, в лицо дует, челку на глаза закидывает, заставляет отворачивать голову, отводить взгляд от неясной тени.
После недавнего похода на торков, князь полоцкий, Всеслав Брячеславович, правнук Крестителя Земли Русской, Владимира Святославовича, именуемого на Руси не иначе как, Красным Солнышком, вернулся словно не в себе. Будто не он вернулся, а только часть его. Где тот балагур охочий до веселых пиров и ратных утех? Где тот любитель баб, алчущий их ласок не взирая на законную жену богом данную и хоровод детишек? Где готовый ежесекундно на подвиг сорвиголова? Нету. Не вернулся из похода тот человек. Приехал домой Всеслав тихим, спокойным, молчаливым. Было видно, как тоска съедает этого достойного мужа, как ест его изнутри скука. Будто он все решает для себя какой-то очень важный вопрос и не может его решить.
Другие его боевые, из дружины верной, княжеской, сначала старались не тревожить его почем зря, надеясь, что кручина плод какой-нибудь болезни и вот-вот со дня на день хворь уйдет из могучего тела, а с ним и тоска-печаль их князя покинет. Но время шло, а веселее и жизнерадостней Всеслав не становился. Пробовали они его по первости на кулачные бои звать, развлекало его раньше. Пришел Всеслав единожды, да не нашел в этом более ничего для себя заманчивого. Тогда дружинники его преданные баб в кровать ему подкладывать начали, чернявых, гладких, чернооких, каких он любил, но и это его не вылечило. Нет, Всеслав не отказывался от женского тела, но делал это не словно любвеобильный муж, а как племенной бык, которого на случку с коровой привели. Все перепробовали они, и с ужасом выяснили – будет радость к жизни в князе только охота и то, только когда он сам охотится. Как только обратно в Полоцк возвращается, сразу же уныние на него обратно обрушивается. Обычные охотники после каждой охоты еще месяца три могут вспоминать свои подвиги, а тут приехал и ни слово о диче добытой. Рот на замок и молчок. Но хоть на сколько-то его отвлечь от каких-то внутренних тяжелых мыслей. Стали дружинники устраивать княжескую охоту часто, благо с Киевом и Черниговом отношения были если не дружеские, то хотя бы не враждебные, да и степняки в последнее время досужее не тревожили землю полоцкую.
Всеслав не был против этого, лишь на охоте он отходил от тоски и скуки и вновь наполнялся чувствами. Да, чувства эти были скорее зверскими, в них не числились милосердие и человеколюбие, а преобладали инстинкты преследования и ярость хищника, но это было хоть что-то отличное от постоянной сумрачной будничной тоски.
Стучат копыта о землю в бешенном галопе, несут седока вперед, за мелькающей меж деревьев тенью. Ветер, внук древнего языческого бога Стрибога, шалопай, не рядом летит, в лицо дует, челку на глаза закидывает, заставляет отворачивать голову, отводить взгляд от неясной тени. Конь пыхтит своими лоснящимися от пота боками, ноздри жадно поглощают воздух, втягивая его с жадностью, пена в углах рта скапливается и висит виноградными гроздьями, глаза налились красным багрянцем, а из внутренностей прорывается сдавленный быстрым бегом хрип.
Человек в седле скукожился весь, чтоб меньше мешать коню, прислонился к крупу коня, напрягся, словно стрела на натянутой до упора тетиве, дрожит в ожидание, момента выстрела. Азарт гнал вперед человека, древние инстинкты, заложенные в его суть еще древними предками, охотниками, заставляя сейчас алкать крови невинного оленя. И ладно всадник так гнался за дичью из-за голода, нет, это был никак не бедный охотник, промышляющий охотой на хлеб насущный, это был сам хозяин местных лесов, князь полоцкий. Всеслав Брячеславович, правнук Крестителя Руси, Владимира Святославовича, прозванного в народе Красным Солнышком, и праправнук Святослава Игоревича, прозванного в народе за храбрость свою неумеренную, Харобрым.
Свита осталась далеко позади, жалели коней, да и себя, наверное. Олень то тут в этих лесах вырос, сызмальства знает все дорожки тропки свои звериные, а людям на такой скорости за ним гнаться было не с руки. Это не поле, лес, тут чуть быстрее коня пошли вскачь – и его не убережешь, от веток острых и суков низких, и тебя самого ветками отхлещет, врагу не пожелаешь. Но Всеславу было наплевать на все эти предосторожности, он скакал во весь опор, ведомый жаждой преследования.
- Не оторваться, не отстать! Приблизиться для броска и…– только такие мысли сейчас сей час роились в голове полоцкого князя. Дружинников и челяди, взятой на охоту уже, не было видно позади меж деревьями, но сыну Брячеслава Изяславовича было на это глубоко плевать. Он был умелым охотником и воином, и мог легко управиться один на один почти с любым диким зверем. Даже с медведем, благо с собой были и меч, и нож, и притороченная к седлу рогатина, а в руке дрожала сулица, готовая в любой момент сорваться с места в смертельном вихре и поразить шею догоняемого оленя.
В какой-то момент, Всеслав вздрогнул, ему на миг почудилось, что лес изменился и это уже не тот лес, в который он приехал охотиться. Но сущность охотника и жажда преследования не дали ему одуматься и осмотреться, а погнали дальше вперед, не снижая скорости.
Неврида, спящая досель много веков, без радости, скромно по-будничному приняла гостя в свое лоно и заснула тут же, закрыв вход для всех остальных.
Всеслав гнал своего хрипящего коня за оленем, и уже был готов метнуть сулицу в его трепещущее горло, как на самом краю его зрения проскочила огромная тень. И проскочила настолько проворно и быстро, что привлекло внимание князя, хоть тот и был привычен к любому лесному зверью, и хозяина леса, того, кой мед ведает, не боялся и даже на него с одной рогатиной на спор один разок хаживал. Но эта тень заставила полочанина натянуть повода, привстав в седле и остановив коня, оглядеться. Он был не один. В дальних кустах он увидел скрытую, но все же видную морду волка. Создавалось ощущение, будто хищник специально встал так, схоронясь и наблюдает за князем.
- Волк стайный зверь, - одними губами прошептал Всеслав, - он один не приходит.
В подтверждение его слов, в противоположенных кустах раздался шелест и так же промелькнула тень. Пока волков было двое, но какие это были волки, это нельзя описать, а нужно видеть. Обычные серые разбойники не больше собаки, а то и меньше и посему охотятся стаей, ибо не могут одолеть никого больше зайца в одиночку. Разве что вожаки бывают в стае крупные, но на то они и вожаки, чтоб превосходить своих собратьев во всем. Эти же два волка были выше и мордатей всех обычных, виденных князем волчьих вожаков. Конь перетаптывался, хрипя теперь уже не от яростной скачки, заставляющей бурлить кровь, а от леденящего жилы стылого страха. Всеслав до белизны костяшек сжал сулицу, быстро размышляя, что же делать.
Послать коня вскачь и попытаться оторваться от хищников? Не получится. Волки тем и промышляют, охотятся на копытных, и им ничего не станет догнать его коня и броситься на всадника в прыжке. Или впиться в горло коню, свалить его, а уже потом расправиться с опешившим всадником. С другой стороны, если успеть выхватить меч и им пресекать все попытки прыгнуть на себя или на шею своего коня, можно и вырваться и число волков в этом лесу уменьшить на пару особей. Нужно только освободить руку от сулицы, чтоб выхватить меч. Когда за спиной раздалось еще шуршание в кустах, нервы Всеслава не выдержали и он бросил размышлять, резко метнул в одного из волков дротик и резко послал коня вскачь по дороге назад. Князю даже почудился сдавленный жалостный скулеж позади себя. И он хотел было обрадоваться своему точному попаданию, но не тут-то было. Солнце светило полочанину в затылок и первыми его настигли три огромных четвероногих тени, а уже потом он увидел рядом огромных волков. Зверей было вопреки ожиданиям трое. Убил ли он одного из этих зверей и третий был другой зверь, на тот момент четвертый, или не убил, и это тот самый высунувший морду из кустов, Всеслав не знал, да и не очень об этом задумывался. Он выхватывал уже из ножен клинок своего меча, дабы рубить атакующих волков. Правда волками этих зверей назвать можно было с большой натяжкой. Любой вожак волчьей стаи был гораздо меньше, как в холке, так и в ширине груди и морды. А клыки, блестевшие из разинутых пастей, способны, скорее всего, перекусить человеческую руку, а то и ногу в один прикус. Волки, Всеслав решил называть их так, дабы не отвлекаться на подбор названия, бежали рядом, но нападать не спешили. Конь летел вперед изо всех его сил даже не от понукания седока, а от ужаса перед доселе не виданными им ни разу хищниками.
Один из волков прыгнул на спину коню, пытаясь вцепиться в холку, но Всеслав был начеку. Он взмахнул мечом и…. И ничего не случилось. Злобная псина словно предполагала такое развитие событий, вывернувшись прекратила свой полет, уходя от летящего клинка человека. Всеславу не это крайне понравилось. Если человек побеждает зверя обманом – это нормально, а вот обманывающий человека зверь…. Что-то тут не чисто….
Бегущий справа волк подпрыгнул, но не атакуя, но так, чтоб внимание Всеслава переключилось на него, ожидая чего-то опасного, и в тоже время зверь слева, прыгнул тоже, но уже атакуя. Правда он не стал вцепляться ни во всадника, ни в холку коня, а на лету ударил боком в бок лошади, что повергло бедную животину в шок и заставило встать дыбом, Всеслав еле удержался в седле, вцепившись в поводья и встав в стременах. Третий зверь, доселе державшийся в не поля зрения, вылетел вперед, и в прыжке схватив зубами узду, рванул вздыбившегося коня в сторону, да с такой силой, что тот не удержался на своих тонких ногах и покатился кубарем, вслед за конем кубарем покатился и всадник.
Слегка огорошенный нежданным падением, Всеслав поднялся на ноги так быстро, как только смог. Потряс головой, приводя ее в порядок, и осмотрелся вокруг. Ситуация явно не складывалась в его пользу. Меч выпал из рук князя, когда тот кубарем летел с лошади и валялся теперь в дорожной пыли и был не досягаем, отгороженный спинами трех волков с оскаленными мордами и топорщащейся шерстю. Все другое вооружение, притороченное к седлу, скрылось в ближайших зарослях на своих четырех ногах, после головокружительного кувырка. Странно, но волки не стали преследовать коня, а занялись исключительно человеком. И это обычные волки? Всеслав вытащил нож, последнее оружие, что осталось при нем и решил не победить, так хоть продать свою жизнь подороже.
Но волки не подходили к человеку, а кружили вокруг него, скалясь и рыча, не давая тому выйти из их круга. Толи они с ним играли, толи еще чего…. Выяснилось это меньше, чем через пару минут, когда из чащи показался четвертый волк, хромающий на одну лапу.
- Догнали, остановили и решили дать товарищу отомстить за раненую ногу? – глаза Всеслава полезли на лоб. – Волки?
- Да какие это к чертям собачьим волки! – ответил внутренний голос. – Ты что ж глупый не видишь кто перед тобой?
- Оборотни! – прошептал Всеслав. – Невры….
О древних жителях полоцкой земли, когда-то прозванной Невридой, ходили меж баюнов старейшие легенды. Со временем они стали нести людям мало смысла, больше вранья, да и у каждого баюна Неврида и Невры были свои, отличные от всего другого, но были и точки соприкосновения. Были особенности, которые не изменялись от времени и от баюна к баюну. Из этих отрывков можно было сделать вывод, что Невры были одним из древнейших племен этой земли, а некоторые говорили, что Адам и Ева исходили из этого племени.
По легендам невры были оборотнями, людьми способными превращаться в волков. Их и звали обычно не по имени народа, а или люди-волки, или так и кликали оборотнями. Здравомыслящие люди думали, что это все сказки, думали у страха глаза велики, и от страха их представляли волками, или пугались их звериных шкур. Невры были детьми леса и от этого носили почти необработанные шкуры, скорее всего прямо с мордами, а путники, скорее всего греки, увидев это, пугались и видели в них оборотней.
Пятясь спиной, удерживая в поле зрения всех четвероногих, лохматых, оскаленных врагов, Всеслав двинулся по кругу, стараясь занять удобную позицию, когда волки будут на одной линии относительно него и будут друг другу мешать одновременно начать атаку. Но видимо оборотни тоже не щи лаптем хлебали, и кое-что знали о стратегии отрядного боя. Они, не торопясь, начали расходиться по сторонам, не смотря на предпринимаемые попытки человека, и видимо решили, не мудрствуя лукаво, взять того в простые, банальные клещи. Всеслав, было, решил сократить быстро дистанцию между собой и ближайшим волком, как тут же другой волк ринулся ему наперерез. Оборотни и не думали ввязываться в драку по одному. Третий же волк и не думал менять своих планов, и равномерно, не торопясь, заходил князю в бочину, а там может и в тыл. Тут как повезет, но явно не человеку. Всеславу при таком раскладе везти не светило, ни при каких обстоятельствах. Никто не знает, на что рассчитывали оборотни, и насколько у них были крепкие нервы, может даже туже вервиев, коими рыбаки на своих суденышках снасти крепят, да только вот у Всеслава нервы не сдюжили раньше. Плюнул он и ринулся на ближайшего волка.
- Помирать так с песней! – выкрикнул он и добавил. – А песня должна быть громкой!
И конечно же второй волк бросился ему на перерез, но Всеслав уже это предвидел и даже рассчитывал на это. Он резко сменил направление движение и попытался вонзить нож в горло прыгающего на него зверя. Он пару раз так делал с обычными волками на охоте и надеялся, что получиться этот трюк и с оборотнями. И ожидания не подвели его, оборотень действительно упал грудью на выставленный клинок его ножа. И тут бы было бы князю Всеславу счастье, если бы нож смог пробить шкуру зверя. Но даже огромная сила, кинувшая живую плоть на отточенную сталь, не смогла даже и поцарапать заговоренную кожу оборотня. Всеслав осел под тяжестью волчьей туши на землю и уперся свободной рукой в клацающую пасть животного, нависшего над ним. Нож лежал в полуметре от него и был безвозвратно потерян, так как дотянуться до него не представлялось возможным ни при каких раскладах. Князь было дернулся к ножу свободной рукой, но ее тут же остановил, укусив второй волк. От боли в глазах померкло на миг, и Всеслав не задумываясь оторвал другую руку от морды первого зверя и тут же получил прокус и этой руки. Он лежал распятый на земле, и видел, как к нему не торопясь подходит раненый им зверь, лениво наклоняется над ним, скалит морду и вгрызается в его шею своими острыми клыками.
- Стойте дурни! – где-то на грани жизни и смерти услышал Всеслав, и тьма в тот же миг поглотила его.
Боль, сумасшедшая, обжигающая боль сковала все тело. Боль рвала в клочья горло и жгла каленным огнем прокушенные запястья. Было темно. Всеслав не хотел открывать глаза, не хотел видеть котлы с кипящей смолой, чертей и другие прелести ада, на попадание в рай он, честно признаваясь себе в этом, никогда и не рассчитывал.
- Очнулся милай? – как гром среди ясного неба прозвучали человечески слова.
Резки взмах веками и глаза уже открыты в удивлении и наводят резкость, пытаясь рассмотреть окружающую действительность. Котлов и чертей вопреки ожиданиям вокруг не наблюдалось. Бревенчатые стены обычного деревенского сруба, пучки каких-то трав, развешанные под потолком и на балках, полки, уставленные горшочками разного объема, печь обычная с лежаком наверху. Обычная изба, скорее всего принадлежащая какому-то деревенскому знахарю. Последний обнаружился тут же, за столом, толкущий в миске деревянным пестиком, наверное, очередное лекарство.
- Очнулся милай? – еще раз повторил свой вопрос знахарь, не отрывая взгляда от своего занятия.
- Где я? – губы отлепились друг от друга с трудом, и сразу же вместо других чувств нахлынула жажда.
Жажда была умопомрачительной, всеобъемлющей, все сжигающей. Провал губ разошелся с трудом, разверзся словно ловушка, приготовленная охотником, с шумом, треском ломающихся прутьев, оставляя на поверхности губ кровоточащие разрывы и борозды. А рот сразу наполнился сухой жаждой, словно земля в багдадской пустыне, вечно ждущая хоть капли воды и не дожидающаяся ее никогда.
- Плохо? - участливо спросил знахарь и повернул голову в его сторону.
И вот тут страх прошил Всеслава от кончиков ногтей на ногах до кончиков волос. У лекаря были волчьи глаза.
- Пить хочется? – спросил, улыбаясь страшным оскалом, знахарь и мотнул головой.
И тут же глаза его превратились в обычные, человеческие. Всеслав дернул головой, дабы снять наваждение. Разум уговаривал его, что почудилось, а чувства и интуиция орали благим матом – нет, ты видел все на самом деле!
- Лучше выпить, - выпалил князь.
- Решил посмеяться? - делано усмехнулся хозяин. – Значит, жить будешь, хоть немного, но будешь. При смерти шутки на язык не идут.
Волхв оторвался от своего занятия, взял со стола кувшин, плесканул немного жидкости в стоящую тут же кружку и протянул гостю.
- Пей, полегчает, немного.
Всеслав попробовал пойло и его чуть не стошнило. Питье было мутно на вид, а на в кус непередаваемо отвратно. Создавалось впечатление, будто зачерпнули протухшей болотной жижи да плесканули туда еще помоев с золой равными частями.
- Что это за гадость? – борясь с рвотными позывами, выдохнул гость.
- Ты милай не спрашивай и нос то не вороти, ты пей давай, «Бередиха» хоть на вкус и не кисель сладкий, а сил придает очень много. Тебе-то силы сейчас ой как сильно требуются.
- Это от чего же дядя?
- А перед смертным одром они всем требуются, коль еще посопротивляться хочешь. А коли нет, то я тебя заставлять не буду Всеслав Брячеславович, лежи да жди, когда смертный час твой придет.
Рука молнией дернулась к шее и нащупала затвердевшие края затянувшейся с рванным образом рваной раны. Словно он пролежал без сознания не пару дней, а месяц потребный для затягивания такой дыры. Сразу глянул на свои руки, и там была та же картина.
- Волколаки… - прохрипел князь.
- Невры, - улыбнулся в ответ волхв.
- Один хрен, - рука обессиленною плетью упала вниз.
- Ну не скажи княже, не скажи, - знахарь налил себе в кружку той же сивухи, что и князю и выпил залпом, нисколько не поморщившись, - волколаки они оборотнями становятся не от рождения, а вследствие укуса, а мы, нервы, таки сразу рождаемся, из чрева матери напрямую.
- И как мне поможет эта весть? – разозлился Всеслав. – Мне порадоваться за вас стоит, что вы не такие как все? Или посочувствовать и соболезнования высказать?
Лицо сына Брячеслава Изяславовича, правнука самого Крестителя Руси Владимира Святославовича, перекосилось от смеси злобы, обиды и непонимания. Он не понимал, что с ним происходит и куда все это может привести. Обижался на всех и вся, за вот такой вот без идейный конец своей жизни. От стрел каленых, копий и мечей вражеских не помер, а на от волчьих зубок концы отдаст. Обидно же. Князь, погибший на охоте, звучит? Ну, и по всем этим поводам он испытывал даже не злобу, а ненависть к этим волколакам, кои стали виновниками всех его теперешних бед.
- Перво-наперво, тебе Всеслав Брячеславович, нужно успокоится и утереть нюни свои распущенные. Ты же не баба побитая какая, а мужиком чай родился. Да и воин говорят ты славный, кровушку сам проливал и свою не шибко за товарищей берег. Успокойся милай, и послушай, что тебе знающие люди сказывать будут.
- Знающий, это ты что ли?
- Я, а тебе других треба? Ты скажи, я пошукаю, может кого поумней и постарше найду. У нас в роду принято свою жизнь по пустякам не расплескивать, а от того и жить долго.
- И сколько ж ты за спиной годков скопил дядя, по пустякам, не расплескивая? – зло улыбнулся князь.
- А не мало, с тобой умом поделиться хватит, да еще в запасе десять раз по стольку останется. Я, милай, видал как Киев строиться еще, если тебе, конечно, это интересно, а позвать могу старичка, кой тебе расскажет, как первые камни в основание Царьграда клали, когда та земля еще не Византией звалась, а римской землей прозывалась.
- Не уж то? – оторопел от таких слов Всеслав.
- Уж то, уж то, - кивнул волхв, - мы невры народ долгоживущий, так что за жизнь ума наберешься хочешь- не хочешь, мало не покажется.
- А те волколаки, которые меня подрали, тоже рождение Киева видели?
- Те невры - молодые совсем, старший из этой компании недавно всего седьмой десяток отметил. Ты на них зла не держи, они свое дело делали, не более того. Они в дозор были поставлены, границы нашей земли защищать.
- Какой такой вашей земли? – полюбопытствовал Всеслав. – Я вот, сколько лет живу, а про вашу землю и не слышал никогда. Мне не батька ни рассказывал, не дед при жизни, а они наше княжество знали, как свои пять пальцев, а то и лучше. Не зря каждый год по зиме за полюдьем ездили самолично, даже в самые удаленные уголки.
В сенях послышался топот, какой-то скрежет, потом звуки падения, но в горницу так никто и не зашел.
- Оно и понятно, - не стал оспаривать очевидные вещи знахарь, - не сложились бы звезды в тот день в священную свастику, и ты бы до конца своих дней дожив, не знал бы о существовании в твоих землях входа в наш лес. Но видно тебе повезло, или не повезло, тут смотря как взглянуть на это дело, с какой стороны подойти, подъехать на хромой кобыле, так сказать.
- Повезло, так повезло, - проворчал Всеслав. – В чем повезло то? В том, что сам говоришь, скоро конец моим дням на земле наступит? В этом повезло?
- Повезло что Невриду увидел, землю сказочную, запретную, не всем сюда вход открывается, не всяк сюда забрести может. Многие бы за поглядеть на наш край не только жизнь, но и душу свою бессмертную положили бы. А тебе повезло, ты в наш край в угодный час прошел, даже того сам не желая. Но после на дозор наш напоролся, это тебе дюже не повезло, а вот когда одного из дозорных ранил, да шибко шустро сопротивляться начал, азарт охотничий в них разжег, вот они и решили тебя загнать, словно кабана на охоте. Я не успел их остановить, стар становлюсь, не могу быстро оборачиваться.
Молчание встало в горнице после этих слов, словно ком встает в горле человеческом. Один обдумывал и пытался поверить во все ему сказанное, другой наблюдал за первым, пытался угадать его настроение.
- А вы всегда так гостей встречаете, и дозорных охранять вход этот тайный посылаете?
- Всегда, почитай, как тысячу лет. В древности Неврида не была скрытой землей, заходи кто хочешь, бери что надо, всем рады были, всех хлебом солью встречали. Да только киммерийцы народ больно завистливый был, мимо пройдут, что-нибудь да украдут, а не украдут, так сарай с амбаром подожгут. Один из их вождей собрал огромное войско и решил полян да древлян подчинить, да и нас мимоходом под свою руку взять. Большая война тогда в Невриде была, много полегло людей-волков в той сече, но киммерийцев в десять раз больше. Вот тогда старики и решили укрыть нашу землю от других, дабы не повторялось такое разорение.
- А дозорные тогда на что?
- А на всякий случай. Слово пращуров сильно, но не железно, и бывает такое, когда звезды на небе священной свастикой хоровод водить начинают, приоткрывается дверь в нашу землю чуток, и иногда в эту щелочку человечишка возьмет и шмыгнет, как ты недавно. Для таких случаев дозор и охраняет тот проход.
- И всех пришлых так встречают как меня, когтями да клыками?
Волхв улыбнулся своим страшным оскалом.
- Встречают всех, но редко к нам храбрые воины заглядывают. Обычно или грибник заблудиться, или охотник заплутает, бывает и ведающий человек специально время подобрав зайдет, да у всех у них храбрости обычно не на грош, оборотней увидят и бежать восвояси пускаются вприпрыжку. А нам только этого и надо. Ты как раз из тех немногих, кто не побоялся против оборотня с мечом встать, а дозорные тебе молодые попались, азартные, вот и кинулись они с человеком поиграть в свои охотничьи игры. Это же для них внове.
- Дядькам за пять десятков годков, а они не наигрались еще….
- Ты не суди их строго княже, мы живем дольше, от того и стареем медленнее, и взрослеем также. Для тебя воин в пятьдесят годков, а то и в семьдесят – это дед седовласый уже, еле на ногах держащийся, ночью под себя лужу делающий, а у нас это юноша еще, усами недавно обросший. Они обычного человека почитай и не видели никогда, тем более на них с мечем бросающегося. Все больше секачи да туры на охоте попадаются, а тут раз – и человек. Они ничего дурного не хотели, проиграться только решили…
- Ничего себе игры, порвать гостя на лоскутки почти, до смерти, ну или до скорой смерти.
- Понимаю тебя княже, но и ты меня пойми. Для них ты не князь полоцкий, правнук самого Владимира, а пришлый с той стороны, да еще и ранивший одного из них. Ты себя вспомни на охоте, разве будешь ты о кабане думать, если он на тебя бежит да норовит тебя клыками поддеть? Тебе же наплевать, что он семью свою защищает, и после его смерти целый выводок поросят кормильца и защитника лишиться?
- Сравнил задницу с пальцем, то кабан безмозглый, скотина не говорящая, а то человек на двух ногах, да с мечом в руках.
- Боюсь тебя расстроить, - вздохнул от непонимания знахарь, - но мы не причисляем себя к людям и для нас кабан стоит не выше и не ниже вас людей. Нет, не смотри на меня так, людьми мы не питаемся, но вся игра с тобой наших охотников, видится для невров, как игра кошки с птичкой. Кошка с птичкой просто играет, и зла ей не хочет, но вот силу не рассчитывает, а потом сама удивляется, почему после этой игры птичка дух испустила.
- Первый раз меня с птичкой сравнивают, - проворчал Всеслав. – Ладно, с этим все понятно, хотя ничего не понятно, возникает только один вопрос. Что мне-то теперь делать? Лежать у тебя тут на лавке и ждать своего конца?
Раны не ныли и не болели, что косвенно указывало – без магии тут не обошлось. Видать этот знахарь не слабый чародей.
- Зачем же лежать? – улыбнулся волхв, теперь правда по-человечески, тепло. – Раны твои тебе обузой не будут, ходи живи среди нас. Но за границу Невриды не выходи, там мои чары конечно же действуют, но вот раны твои их сами удержать не смогут. Для тебя сейчас покинуть нашу землю равносильно смерти в мгновение ока.
- Час от часу не легче, - выдохнул заметно погрустневший князь, - ты знахарь этими словами хочешь сказать – выхода у меня нет? Лежи на палатьях, ходи по лесу, а помирать в скором времени однозначно придется?
- Почти так, - кивнул, соглашаясь волхв.
- Почти?
- Есть один выход княже, но боюсь тебе он не понравиться.
- Да не томи ты дядя, и так тошно от безысходности….
- Раны, оставленные оборотнем не смертельны только для оборотня. Если ты станешь им, то раны эти уже не причинят тебе никакого вреда.
Сказать, что глаза Всеслава расширились от услышанного – ничего не сказать, чуть не вылетели из глазниц его глаза. Челюсть князя полоцкого, Всеслава Брячеславовича, правнука Крестителя Руси Владимира Красно Солнышко, отпала разом, благо до пола не долетела, по причине соединения ее с остальным лицом, а то бы, ударившись о доски пола, шуму наделала бы преизрядно. Волосы же на голове встали дыбом и зашумели, словно роща березовая в ветряную погоду.
- Я не ослышался, знахарь, ты предлагаешь мне, князю полоцкому, сыну Брячеслава Изяславовича, правнуку Владимира Святославовича, ведущего свой род от самого легендарного князя Рюрика, владетелю земли, на которой стоит твоя Неврида, ради спасения своей шкуры стать зверем лесным, не мытым не чесаным, с блохами на загривке?
- Ты не ослышался княже, - спокойно улыбаясь, произнес волхв. – Чины тобой названые и родовые узы конечно же увесисты как довод, но вот Маране, богине смерти, они боюсь пылью под ногами покажутся. Перед смертью все равны, и князь и холоп последний. Римляне говорили: мертвый лев лучше живой собаки, но это говорили как раз не мертвые львы, а именно выжившие собаки, так как мертвые, даже будучи при жизни львами, сказать уже ничего не могут. Я тебя не тороплю с выбором, походи по нашей земле, посмотри, как люд наш живет, может понравится. Помереть то всегда успеешь, отказавшись от этого шанса, и делать ничего не нужно будет, время за тебя все само сделает.
- Прости, - выдохнул Всеслав, - погорячился я немного, уж больно все как-то навалилось разом. Согласен, в моем случаем торопиться не надо, к вашей Маране я завсегда теперь успею.
- Ну вот и славно, вот на этом и порешим, - выдохнул знахарь. – Ты поживи среди нас, посмотри, вдруг наш уклад тебе понравится и самому в наши ряды встать захочется. Коль не понравится, то живи до самой смерти, никто тебе слова не скажет, еды, одежонки и крыши над головой у нас вдоволь, не княжеские палаты, наверное, но жить если что можно. А если обрыднет все и захочется свои косточки у родного Полоцка схоронить не взирая на боль жестокую, шепни, и я тебе дорогу укажу, и до самой границы лично доведу.
- Мне сейчас уже можно вставать и идти осматриваться? – Всеслав привстал на локте на лавке, но тут же опустился.
Нет, боли не чувствовалось, но тело работало как-то не так, что-то ему мешало выполнять завсегдашние движения.
- Нет милай, сегодня еще рановато, - помог нормально улечься волхв, - а вот завтра, милости просим на улицу выйти, вокруг посмотреть, а сейчас спи. Сон он лучшее лекарство.
Знахарь плесканул в кружечку пойла из другой скляночки и протянул князю.
- На вот испей, быстрее в сон уйдешь, а там глядишь и раны быстрей затянуться, во сне то.
- Опять гадость какая отвратная? – скривился заранее Всеслав.
Но нет, на этот раз питие было светлое, прозрачное и пахло мятой. Князь выпил весь стакан одним залпом, и не успев его поставить на рядом стоящий столик, уснул.
На следующий день, как и обещал хозяин избушки тело ни где ни капельки не болело, и даже смогло само подняться с лавки. С небольшой помощью знахаря, но все же почти самостоятельно. Даже придерживаясь за различные предметы обихода, князь как-то смог доковылять до сеней и оттуда на улицу выйти. Руки и шея, где были раны, за ночь волхв аккуратно замотал чистыми, кипячеными тряпицами, Всеслав не только их не чувствовал, но и даже не видел. Можно было бы, сорвать сие тряпки и глянуть? Но смысл? Убедиться в отчаянном своем положении и скорой кончине?
На дворе было хорошо, стояла прекрасная теплая погода, и солнышко, пробиваясь сквозь развесистые верхушки деревьев, дарило людям свой свет и благодать.
Всеслав, выходя за порог приютившего его дома, думал, что домик знахаря, как полагается в любом селение, стоит на отшибе, где-то рядом с кузницей, но ошибся. Везде, в известных ему поселениях, не взирая на их многолюдность и отдаленность от стольного града Киева, знахари и кузницы считались людьми, якшающимися с нечистой силой и оттого селившимися вдалеке от основной массы жителей, и тем более от церкви. Люди бы их вообще выгнали бы со своей земли, но без знахаря и кузница прожить было невозможно. Когда дите горькими слезами плачет и в жару бредовом что-то шепчет – душу готов за его выздоровление продать, не то, что к знахарю в ноженьки бухнуться. А коли коса сломается или нож с топором сломаются, к кому бежать? Самому топор себе вострить? Вот и повелось так на матушке Руси, кузнецов с знахарями люд не жалует, слова при встрече доброго жалеет, а как припрет, так бежит ножки лобызать ради помощи.
Но в этом селенье все было по-другому. Дом знахаря стоял в самом центре поселения, окруженный другими домами, почитай у самой главной местной площади, о чем свидетельствовал шест с большим висящим железным брусом и колотушкой рядом с ним. Набат, именно тут, на этой площади собирали всех жителей во время большой беды или для всеобщего веча. Вместо ожидаемой тишины ближайшего леса умиротворенности какой-нибудь журчащей речушки, Всеслав сходу окунулся в говорливый быт неврского поселения.
Лес правда был в наличие, причем вокруг. Поселение оборотней не было огромным, хат на двадцать приблизительно, точнее князю считать было лень, и охватывалось взглядом в любую сторону. Лес был вокруг, начинался прямо за околицей, за невысоким тыном, опоясывающим все село единым поясом. Вот тебе сплетенный из гибких ветвей заборчик, а за ним вплотную уже первая линия деревьев стоит, вот-вот ветками нижними сей заборчик разрушит. А еще князю, как предводителю дружин, бросилось в глаза отсутствие каких-либо оборонительных сооружений. Кроме того же тына и небольшого вала, сделанного скорее больше для защиты поселения от затопления водами вышедшей из берегов местной речушки да от диких зверей, чем от набега лихих людей, других оборонительных сооружений он разглядеть так и не смог.
-Никого не боитесь? – обернувшись спросил он у вышедшего следом знахаря.
- Ты об чем это милай? – не понял вопроса волхв.
- Да смотрю вольготно живете, - пожал плечами Всеслав, - ни тебе частокола высокого, ни ворот в два роста человеческих….
- А ты об этом, - понимающе кивнул хозяин, - так некого же бояться. В нашу сторонку еще попасть нужно суметь, да дозоры обойти, а уже потом мы его бояться станем. Да и зачем в лесу заборы с воротами? Ты потом сам с другой стороны глянешь и убедишься, наши дома из леса еще не всякий увидеть сможет. Рядом с тыном ходить будешь, а ничего не разглядишь. Да и моих воинов ты видел, они за заборами отсиживаться не любят, им бы в лесную гущу бегом, где свобода маневра есть и каждый кустик с детства знаком. А коль надо будет, и бабы к мужикам подтянуться и свои милые рты в волчьем оскале раскроют, клыки врагу покажут. Что ж до стариков и детей, так они сами в такую глушь убегут, переждать время лихое, ищи потом всю жизнь свою, не сыщешь. Незачем нам заборы вокруг городить, мы как звери лесные за забором себя чувствуем хуже, чем в лесу родном.
- Ну, прости дядя, я-то со своей колокольни сужу, с людской, - пожал плечами Всеслав.
- Оно и понятно, - не стал осуждать его знахарь, - у всех свой уклад, и каждый с его колокольни судит, и у не у многих хватает мудрости, прежде понять чужой, чем начать других судить по-своему.
- Мудрено ты глаголишь, - улыбнулся князь, - а я вот до сих пор не знаю, как звать тебя величать. Ты вот меня знаешь не представляю правда откуда, может в бреду предсмертном выпытал, а я так и не сподобился твое имя разузнать, некогда, знаешь ли, был, а то дядькой тебя называть можно и далее, да вот неправильно это.
- Зови Боговестом, так меня тут все называют, да и тебе понятнее будет, - немного подумавши, ответил знахарь.
- А по батюшке как звать величать?
- А никак не зови, - ухмыльнулся Боговест, - мы же нелюди, да притом еще и дремучие, нам по батюшке называться не полагается. Все больше, как шавки безродные, кличками пользуемся….
- Я же не обидеть хотел….
- Прости, - примирительно махнул рукой знахарь, - наболело за долгие годы. Наши традиции, князь Всеслав, уходят корнями в глубину веков, да так далеко, что загляну туба даже самый храбрый невольно вздрогнет. Когда зарождались наша вера и наш род еще не только о Иисусе Христе и Отце его никто слыхом не слыхивал, а даже Про Перуна с Ярилой никто не заикался. Тогда не было нужно звать друг друга по батюшке, ибо каждый отвечал за свои поступки и деяния и ценен был сам по себе, а не родом своим кичился. И называли, не как хочу, вытащив у мамки из лона, а со временем, по заслугам.
- Это как? – не понял Всеслав.
- А так, сначала давали детское имя, а взрослое давали то, какое заслужил. Коль хорошо драться умел и врагов не щадил, то Лютом звали или Ярым, кто умел травки различать да сборы лекарственные делать, того Травнем называли. Ну, а кого никто и видеть не желал, и знать не хотел, тем прямо и давали имена Неждан и Незван. И это правильное время было. Войдет хлопец в хату, представиться и сразу понятно, чего ждать от него. А сейчас зайдет, скажет, что Ярослав, а кто знает, правда он яростью своей славиться, али мамка с папкой при его рождении хотели, чтоб славился. А в последнее время вообще стали себя греческими, римскими да жидовскими именами прозывать, теперь совсем перестало быть понятно, что даже мамка с батькой хотели от сына, давая ему такое имя, как Пантелеймон, али просто повелись на красоту произносимых звуков. Так что зови Боговестом, без отчества.
- Хорошо дядька Боговест, - кивнул Всеслав, не став спорить, да и кто он таков со своим уразуменьем в чужой скит приходить, - прогуляюсь я немного, осмотрюсь тут у вас.
Но прибавив к имени «дядьку» дабы хоть как-то скрасить обращение, до неприязни непривычно было князю человека, как холопа одним именем звать, будто он и не человек вовсе, а шавка дворовая без роду и племени,
- Иди милай, осмотрись, вдруг понравиться до того, что и уезжать не захочешь, - улыбнулся волхв.
- Все может быть, - согласился князь, - бывает и у невестки муж помирает, а у вдовы живет.
Поселок был не большим, но густонаселенным. Невры, или волколаки, как про себя их именовал князь, жили большими домами, где уживались под одной крышей много поколений. Тут не было отдельных хат для молодых семей, как это уже процветало и в Полоцке, и в Киеве, а говорят даже и в далеком холодном Новгороде. Тут деды, а то и прадеды нянчили голопопых младенцев, орущих из резных люлек, украшенных не абы каким рисунком, а непременно обережными знаками. Старые бабки, хранительницы рода, шукали маленьких внуков, бегавших повсеместно от грядок и от дымящихся на огне щей. Улыбающиеся бородатые мужики ладили заборы, поправляли крыши, забивали гвозди, точили охотничьи рогатины и наконечники стрел, поправляли и вязали сети, в общем делали положенную им работу по дому. Бабы же мыли, стирали, варили, убирали, как и полагается обычным крестьянским бабам. А еще Всеслав заметил – не было тут во дворах ни серпов, ни вил, ни самое кос, словно бы местным жителям не ведом был крестьянский труд в поле. Хотя чего удивляться? Живут посреди леса, он и кормит, и одевает.
А вот лица людей Всеславу понравились. Открытые, добрые лица, без тени фальши и злого умысла. Все вокруг родные, с детства знакомы, все живут одним большим родом, одной большой семьей.
- Тут. Наверное, и рынка нет, - прошептал себе под нос князь, - небось до сих пор живут исключительно своим хозяйством, даже денег не ведая, а у кого излишки случаются, те с соседями коим меньше повезло даром делятся.
Всеслав впал в благостное состояние, шел и с идиотской улыбкой на лице осматривал все вокруг, пока маленький мальчонка, бегающий пока еще по своему малолетству в одной лишь не подпоясанной рубахе, гнавшись за бабочкой на ходу, видимо для удобства, не превратился на несколько мгновений в маленького волчонка. Правда был сразу же пойман за ухо молодой бабой, видимо матерью, и после обратного превращения отруган и даже слегка бит по голой заднице, видимо в поселке не принято было оборачиваться понапрасну. Оно и правильно, в лесу волчье, в дому человечье, но Всеслав сразу опомнился, где он находится, и кому обязан теперешним своим состоянием.
Встречные же люди ему улыбались, разглядывали во все глаза, а молодые девки даже хихикали, глядя на него. Оно и понятно, диковинка, здесь, наверное, годами, а если верить знахарю про их возраст, то и веками гостей не бывает. Тут любой зашедший на огонек интерес вызывает, каждого пощупать хочется, расспросить, новости и сплетни последние узнать. А девкам молодым и подавно охота глазки продать и собой покрасоваться. Местные парни во все глаза на твое милое личико смотрят, и стан твой тонкий вожделеют? А ну их, мы их всех наперечет знаем, еще в бесштанном детстве все вместе голубей гоняли.
- Интересно, - прилетела шальная мысль Всеславу, - а кого они тут, в своем лесу, в детстве гоняют? Чего-то не одной голубятни нет.
А вот если заезжий молодец тобой заглядится, вот это похвала, так похвала. Зрите все, не только для местного неотесанного люда я красива, но и заезжие пялятся, не скрывая глаз! Самомнение девичье в этом случае взлетает до небес. После, когда выдадут замуж по родительскому договору, оно обычно падает ниже подпола, но это уже потом будет в очень далеком будущем.
Всеслав крутил головой вокруг, медленно, еще неуверенно перемещаясь по поселению, местные глядели на него во все глаза, так и прошли часика два. Потом князь притомился слегка и возвратился в хату знахаря.
- Скажи Боговест, - после новой порции отвратительного на вкус лекарственного пойла, обратился к волхву князь, - а сей поселок единственный в вашей Невриде?
- Зачем же единственный, есть и другие, - отвечал ему знахарь.
- И столица есть?
- А на кой нам столица? – удивился вопросу волхв.
- В столице князь живет, он всеми землями правит, присматривает, суды судит, виновных наказывает, - стал объяснять Всеслав.
- Нет у нас князей Всеслав Брячеславович, не нужны они нам.
- А кто же правит у вас в землях? – опешил княже.
- Каждый род живет отдельно, как мы вот, род Серого Волка, - принялся объяснять как малолетнему шалопаю Боговест, - у каждого рода есть старейшины, вот они и правят в своих родах. Когда нужно решить общее дело, большое дело, то собираются старейшины всех родов и обсуждают это совместно.
- Вече?
- Не знаю как у вас, а у нас это называется по-простому, совет старейшин.
За окном шла мимоходом обычная жизнь. Кричали бабки и мамки, зовя детей, пела свою песню пила, тяжелым басом стучал где-то молоток, детвора орала во все свои луженые глотки, играя в какую-то увлекательную игру. Всеслав долго думал, что же ему в этом гомоне не хватает? Вроде все, как всегда, а все же чего-то не хватает. И еще не давала ему покоя мысль одна. Пройдя по поселку, он не увидел нигде ни одной собаки. Хотя, наверное, это нормально, собаки не будут служить своим злейшим врагам, волкам, даже если они и в людском обличии ходят.
- Это правильно, от нас даже в людском обличии зверем пахнет, в деревню человеческую не войти, вся свора местная давясь слюной от бешенства, с поводков рвется, - подтвердил невысказанные мысли знахарь.
- Он мысли читает или я это в слух сказал? – теперь точно, ни слово не говоря вслух, подумал князь.
- Не читаю, - ухмыльнулся едко волхв, - ты в слух прошептал, а сейчас вопрос про чтение мысли у тебя прям на лице большими рунами написан. Но дело даже не в этом, собаки они служат всем, и если собаку сызмальства к своему запаху приучить, то она и невру служить будет. Да только зачем? Слух и нюх у нас такие же, гавкать мы не умеем правда, зато охранять свое хозяйство сумеем почище чем даже большая свора хорошо обученных собак.
- То же верно, - не смог не согласиться с этими доводами Всеслав.
- А еще ты не услышишь в этом поселке не только собачьего лая, но и голосов тебе привычных домашних животных. Не держим мы ни кур, ни свиней, ни даже говяды. Мы охотники, а не пахари.
- А луки и рогатины вы на охоте используете хотя бы?
- Зачем? – удивился вопросу знахарь. – У нас все свое для этого имеется, нам в этом орудия какие, что костыли здоровому, и пользы никакой и бросить жалко.
- А если воевать? – не унимался Всеслав.
- Ну, если воевать у нас на это мечи, то припасены, - улыбнулся волхв, - и луки имеются. Человека бить оружием сподручнее, чем клыками и когтями. Мы вас превосходим и силой и скоростью, но вот в ратном деле вы нам спуску не даете. И если здесь, у себя в лесу мы и имеем преимущество, то где-нибудь в поле, вы нас разобьете как младенцев, а если без вашего оружия, то и еще быстрее.
- Это от чего же?
- Хитры вы до ужаса. Мы свою силу знаем, и ей пользуемся, но не более того. Вы же слабы от рождения, но ум ваш изворотливый от этого работает быстрее и хитрее, отчего вы создаете орудия всякие, хитрые, которые нам вовек не придумать.
- Это, какие такие хитрые штуки?
Пока они разговоры разговаривали, незаметно для князя, Боговест уже успел накрыть на стол. Как и ожидалось, разнообразных разносолов тут не было, но вот мясо имелось в большом количестве. И ни тебе куры какие-нибудь и свинина саленная, здесь на столе была одна дичь. Два тетерева жареных, да кабанья нога запеченная. За окошком начало вечереть.
- У нас нет больших городов, и нам бы в голову никогда не пришло со стен на головы врагам кипящую смолу лить, или наоборот, сооружать огромный лук, дабы из него цельными бревнами стрелять, дабы стену при осаде пробить. Греки вон вообще, говорят, создали пушку, которая огнем плюется и огонь ее в воде не тухнет. Хитрые вы, хоть и слабые, и нам с вами если жизнь припрет, милай, придется бороться не когтями и клыками, а вашим же оружием.
Рассказывал все это Боговест, аккуратно тонкими ломтями срезая острым ножом мясо с кабаньей ноги и отправляя в рот, не торопясь пережевывая. Да так у него это вкусно получалось, что и князю захотелось кушать, а может быть и прогулка еще аппетит нагнала. Всеслав осмотрел стол, но ни вилки, ни обычной ложки так и не обнаружил, только нож его лежал на краю, будто специально туда положенный.
- Ну, вилки, изобретения заморского для удобного вкушения пищи, я тут и не ожидал увидеть, -начал издалека князь, - но ложки то у вас есть?
- А на кой, милай, тебе ложка?
- Так что б есть сподручнее.
- Мясо? Я с охотой бы посмотрел, как ты ложной мясо есть будешь, - расхохотался Боговест.
Всеслав понял всю несуразность своего вопроса и, не спрашивая больше ни слова, приступил к трапезе по примеру хозяина, срезая ножом мясо с кости и отправляя его рукой в рот.
- Я еще тут хотел спросить, - немного замялся князь.
- Спрашивай, - пожал плечами, немного чавкая ответил Боговест, - тебе, милай, как гостю дорогому, любые вопросы задавать можно.
- Я не заметил у вас в городе ни одной церквушки, даже самой маленькой, вы не православные? Или свет истиной веры сюда еще не дошел?
Волхв посмотрел пристально на своего собеседника и залился веселым бурным смехом.
- Не дошел еще до нас сирых и мохнатых свет вашей истиной веры, - отсмеявшись пророкотал знахарь, - да и до вас он недавно совсем дошел, но гляжу въелся уже словно клещ крови насосавшийся.
- Так значит вы язычники во всяких там Перунов и Ярил верующие?
- Хуже милай, еще хуже. Наши боги были еще, когда о Громовержце, а тем более о вашем мертвом еврее и слыхать не слыхивали, а арии еще колесили по миру одним большим табором, выбирая место, где бы осесть.
- Это когда же такие времена были?
- На заре времен, милай. Тогда верили в прародителей и называли свой род их именем. Не выдалбливали люди еще идолов изображающих людей. Вот и мы верим до сих пор в нашего прародителя и воздаем ему славу и почести на праздники. Как ты понимаешь, род наш зовется именем Первого Волка, вот ему и приносим жертву. Но в посёлке задабривать зверя лесного неправильно, оттого ты не видел тут ни капища, ни даже кумирни малой, все это находится в лесу. Людское и божье не должно переплетаться в одном месте.
- Так вы верите в то, что произошли от Волка?
- Конечно верим.
- Но это же ересь! – забывшись повысил голос Всеслав. – Это лживые боги, их нет, есть только Иисус Христос, искупивший все наши грехи.
- А ты милай на меня посмотри, вспомни, где ты, кто мы и подумай своим скудным умишком, заучившим слова ваших проповедников, так ли лживы наши боги и действительно ли их нет? Может и нас, невров нет?
Всеслав не нашелся что ответить на это.
- Ладно, хвор и слаб ты еще всю ночь разговоры разговаривать, пойдем стать уже, завтра трудный день. Завтра на все сам поглядишь.
- А что завтра за день?
- Праздник у нас большой завтра, день Прародителя, начало Большой Охоты.
Поднял Боговест князя ровнёхонько, с первыми лучами солнца, не взирая на его раны и слабость. На столе уже дымилась разогретая в печке давешняя кабанья нога, коей Всеслав не преминул насытиться. Знахарь же, проследив, чтоб его больной запил вкуснейшее печеное мясо невкусным, но лечебным отваром, удалился из дома, сказа что встретятся они на празднике. На вопрос князя, как он узнает, когда и куда идти нужно, ответил: как народ пойдет с песнями так ты из хаты то выходи и иди вместе с ними, мимо не пройдешь. А на княжеское: двери то закрывать? Голос волхва уже из-за закрывающейся двери сообщил: у нас тут все свои, прятать не от кого.
Всеслав до ел мясо, и решил, не дожидаясь чего бы то не было, выйти из дому, если не за околицу, то хоть из хаты. Нет, он не сколько боялся пропустить народ идущий на праздник, сколько ему было неуютно находиться одному, без хозяина в чужом доме.
День сегодня был теплый, солнечный, словно природа решила ничем не испортить долгожданный праздник неврам.
- Словно не природа, а богиня какая, заботящаяся о своих детях, - вздумалось Всеславу.
А ведь может так оно и есть, может в их заколдованном лесу и природа не просто деревья с животными, а Богиня? Все может быть в этом лесу, где веками, а то и десяткам веков живут оборотни, в которых никто уже в человеческих угодьях и не верит давно.
Просто так по двору Всеславу ходить надоело быстро. Вот уж забава мерить площадку от порога до забора ногами в не первый десяток раз. Тут на глаза князю попалась колода с воткнутым в нее топором, а рядом накиданные беспорядочно не рубленные еще поленья.
- Может дровишек порубить пока? – стрельнула Всеслава шальная мысль. – Все какое-никакое дело.
А вдруг раны надорвутся и кровью изойдут?
- А, - махнул рукой князь, - не попробуешь - не узнаешь.
Князь снял рубашку с себя, чтоб не запачкать ее нечаянно и не залить потом. В деле рубки дров он не был мастером, чай князья себя такими забавами редко тешут, но по юности бывалоча баловался, да и в походе приходилось рубить дрова для костра. Это когда князем уже стал, кашу ему другие готовили, а пока батька княжил, в отроках и кметях обычных ходил, поблажек ни в чем не знавши. Поту точно будет много, тем более у ослабленного ранами организма, а вот второй рубашки у него нет, на охоту не взял, не предполагал в гости к неврам заглянуть, а то бы лучшую взял бы, золотом по пурпурному шелку всю расшитую.
Плюнул Всеслав на руки, схватился за рукоять топора и резким движением выдернул его из колоды. Он предполагал боль по всему телу, кровь из едва заживших чудесным способом смертельных ран, но ничего такого не произошло. Ни боли, ни крови, словно был Всеслав Брячеславович, правнук Владимира Святославовича, здоров здоровехонек. Князь даже остановился и оглядел раны на руках и пощупал на шее, все присутствовало.
- Сильна магия этого знахаря, ой сильна, - вздохнул Всеслав и принялся рубить дрова. Хороший у Боговеста топор был, с длиной дубовой рукоятью, с тяжелым клиновидным лезвием, чудо не топор, целый колун. На сечу такой не пойдет, в бою нужно маленькое лезвие, чтоб не требовало усилий поднять, а при ударе кольчугу пробивало, а то такой топор пока над противником занесешь, тебя уже порубить в капусту квашеную успеют несколько раз. А вот дрова колоть было одно удовольствие. Всеслав через какое-то время начал перед ударом подбрасывать топор, закручивая его в полете, и бить по полену с лету, не опуская руки после того, как поймает. Радовался рубке князь, не самой рубке, конечно, а телу работающему своему без боли и крови, забылся он к колке дров. Не было для него сейчас ни той злосчастной охоты, ни оленя того, ни боя с оборотнями в лесу, ни слов знахаря о скорой смерти, ничего не было, только он, топор и поленья, разлетающиеся от удара в разные стороны. Так и рубил бы дрова Всеслав, хоть до самого второго пришествия, но мы не властны над временем. Начали выходить люди со дворов, зажурчал человеческий поток на праздник с каждым домом превращаясь из тонкого родника в полноводное русло. Нужно было бросать понравившееся занятие и вливаться в общий строй, что князь и сделал, предварительно натянув не загаженную ни потом, ни грязью рубаху.
Вереница людей все дальше и дальше удалялась в лес, все дальше и дальше от поселка. Для Всеслава это было странно, он привык видеть места поклонения богу прям в городе, не далече от дома. В Полоцке были несколько больших храмов, первейшим из кои был несомненно Софийский Собор, воздвигнутый на территории полоцкого детинца, возвышающийся своими золотыми куполами и белеными стенами над холодными водами Двины. Но кроме больших храмов и соборов, почитай в каждом конце и слободе были свой приход, совсем маленькая церквушечка, но стояла, не бегать же каждое воскресенье в один из больших храмов. На праздники – это да, тут весь город и ближайшие слободы в златоглавые огромные соборы собирались, а вечерню в воскресенье или дите покрестить можно и в малой церкви. Тут же видимо так не делали, чтоб возвести молитву богам своим, приходилось топать всем селом в удаленное от околицы место. Нужно так нужно, со своими клещами нечего в чужую кузницу лезть, а то можно и молотом по лбу получить нечаянно. Кузнец тоже человек, в сердцах и мимо наковальни ударить может.
Путь их лежал по давно протоптанной дорожке, пролегающей меж кустарников и высокой травы. Такую дорожку если не знаешь, где найти, то только по воли случая в зарослях найдешь. Всеслава осенила идея, и он обернулся поглядеть на поселение невров из-за околицы. Ожидания подтвердились, поселка не было видно. Крыши низких, но широких домов оборотней были устелены дерном, а на даже небольшом расстояние казались всего лишь холмами.
- Да, - промычал себе под нос князь, - все грамотно сделано, в трех метрах от домов стоять будешь, и не приметишь ничего, если только кто-нибудь лучину в доме не зажжет.
Его голос утоп в шуме песни, с которой нервы, от мала до велика, шли на праздник. Прошли версты полторы прежде, чем вышли к огромной поляне, на которой посередке возвышался холм, по всем признакам рукотворный, а уж на холме стоял огромный, вытесанный из цельного дуба, идол с волчьей головой.
- Слава Чуру!
- Слава Предку!
При входе на поляну заголосила толпа на разные голоса. И тут на капище, досель, не замеченный Всеславом зашевелился небольшой холмик, первоначально князь его за мусор приметил или за обрядовый какой инструмент, а по правде, вообще не обратил внимания. И тут же шевелящаяся масса взлетела в один миг на все четыре лапы, и округу пронзил громогласный, завораживающий волчий вой, у князя аж кровь в жилах застыла. Такого волка он видел впервые, даже оборотни, напавшие на него в подметки ему, не годились, быка в одиночку завалит и горло перегрызет. Но видимо испугать получилось только его, невры знали, что ожидать, и мужики, шедшие в первых рядах, похватали припрятанные на поляне рогатины и кинулись на оборотня, умело загоняя его в кольцо. Князь присмотрелся и понял свою ошибку. Мужики тоже взяли копья, но держались чуть сзади загоняющих оборотня охотников, в авангарде же были сплошь молодые парни, лет эдак по шестнадцать-семнадцать.
- Причастие, - пришло на ум Всеславу.
Не то причастие, что исповедовала христианская церковь, а причастие от понятия быть причастным. Если Боговест говорил правду, и их вера стара настолько, как он рассказывал, то скорее всего в их традиции еще не различают воинов и охотников, а значит сейчас идет причастие, от быть причастным к роду охотников, он же род воинов, молодых парней. Если подумать хорошенько, скорее такой праздник проводиться один раз в год, Прародителя восхвалить и перевести достигших совершеннолетия подростков из мальчиков в мужчины.
- Да, действительно стара вера ваша, - хмыкнул тихо себе под нос Всеслав.
Между тем молодые охотники совсем окружили оборотня и с воплями и криками ринулись на него. Били парни, не жалея ни себя, ни оборотня, князь аж слышал глухие удары копий о бока волколака. Молодые охотники набросились с яростью на свою добычу всем скопом и закрыли телами оборотня от взглядов зрителей, а через мгновение этот клубок развалился на части. Волколак поднялся, разбросав своих обидчиков, но уже не на четыре, а на две ноги. И был это ни кто иной, как знахарь Боговест собственной персоной. Волхв стоял и прищурившись смотрел на толпу соплеменников. Белые одежды, спадающие с плечей прям до пят, хоронились под хорошо выделанной шкурой волка, голова коего служила ему шапкой. Все окружающие его, смотрели на Боговеста, словно видели того впервые в жизни.
- Ты кто такой? – брякнула после недолгой паузы брякнула одна баба.
- Я волк в человеческом обличие, - отвечал бабе знахарь, - славный сын богов, желающий увидеть, как живут мои потомки.
- И как тебе они, потомки твои? – продолжала вопрошать баба.
- Видел их на охоте, гарные хлопцы, меня загнали, да шкуру содрали, вот приходиться вместо четырех ног на двух ногах по земле бегать. Но охота одно, хотел бы я увидеть их в воинском обличие.
- Так нет ничего проще! – прокричал мужик, облаченный в единственную тут красную рубаху. – А ну парни, хватай мечи, потешь Прародителя своим умением!
Мужики, стоящие сзади новоиспеченных охотников и сами молодые парни вытащили на свет мечи, видимо заранее знали, где те припрятаны и встали двумя лагерями друг супротив друга. С одной стороны молодежь, с другой зрелые родичи. Ударили в барабаны, и с каждой стороны под эту простенькую музыку и хлопанье толпы, начали выходить бойцы, дабы встретиться в поединке на мечах. Бились не насмерть, хотя пару ссадин и царапин все же поставили друг дружке, и даже не для выбора лучшего, а просто засвидетельствовать свое умение, кое, кстати говоря, Всеслав оценил как средненькое. Не сказать, что мастерства владения оружием совсем не было, даже наоборот, но сразу бросалось в глаза неопытность даже умудренных первыми сединами волколаков. Видимо не часто они брались за мечи даже для тренировки навыка, все больше, наверное, клыками да когтями справлялись.
Меж тем последняя пара закончила свой бой без членовредительства и пролитой крови, в тоже время толпа или от желания стоять ближе, или так было задумано, скорее всего второе, образовала вокруг воинов большой круг. Громыхание барабанов ускорилось, так же быстрее стало хлопанье рук, над капищем понеслось монотонное горловое пение, и теперь уже все охотники рода, и старые, и ново принятые, в этом круге ломались в одном им ведомом плясе. Втыкали в землю мечи, стрелы, ножи и даже топоры, все, что было представлено из оружия на капище.
- Слава Предку! – орали они в разнобой, но от всей души.
По завершению обрядовой пляски всей толпой пошли на требище, поглощать принесенные Прародителю дары. На столах конечно же было разложено на деревянных блюдах мясо. Во всех вариантах приготовления. Было тут и засоленное сало дикого кабанчика, и вареное, и жаренное, и запеченное мясо лесных оленей и лосей, и рубленные котлеты из медвежатины, зайчатина в разных вариантах, все почитай мясо которое можно найти и поймать в лесу. Была рыба и салена, и варена, и печена, некоторые невры не брезговали рыбной ловлей, благо речушек и озер в Невриде было много. И даже кадушка с диким медом была поставлена на стол. Были так же всякие напитки хмельные, на вкус Всеслава мало градусные, но уж лучше так, чем совсем без них то. Покушать можно было тут от души, ничего не скажешь.
- Ну как тебе праздник, Всеслав Брячеславович? – князь не заметил, когда к нему подошел знахарь.
- А, - промямлил он, дожевывая кусок жаренной кабанины, — это ты Боговест. А я смотрю, ты не знахарь оказывается, а цельный волхв тут.
- Я тебе страшнее тайну открою князь полоцкий, - улыбнулся во весь рот, сверкая отточенными белыми клыками, - я не просто волхв рода Волка, но и старейшина, и даже вождь этого рода.
— Вот как? – удивился Всеслав. – То есть ты получается, как и я князь?
- Ну не так как ты, - не убрал улыбку с лица Боговест, - ты-то, небось, светлейший? А я до светлого еле дотягиваю. Ну да не в этом суть, нам с тобой власть не делить и друг перед другом званиями и чинами не кичиться. Как тебе наши воины? Как тебе их мастерство владения оружием?
- Честно?
- Честнее честного.
- Воины ваши неплохи, даже хороши, но видно опытному глазу, редко берут они в руки оружие дабы мастерство — это поддерживать и обновлять новыми знаниями. Когда-то, наверное, твои воины были лучшими в округе, но сейчас они не вытянут боя против старших дружинников моей дружины. Середняков может и побьют, а против старших кметей не устоят.
- Понимаю, - кивнул Боговест и на челе его отразилась печаль, будто солнышко еще миг назад радующее всех своим теплом, скрылось за небольшой, но темной тучкой, - вы люди быстро живете, но и быстро приспосабливаетесь под внешние условия, иначе вымрете все. Такова жизнь, если у вас на уразуменье чего-либо уходят годы, то у нас века.
Волхв посмотрел в сторону и тут же щелкнул пальцами, словно что-то придумал.
- А не хочешь ли ты княже, поучить воинов наших премудростям ратным?
Всеслав задумался на несколько мгновений. А чего он теряет то? Все равно в поселке ему делать нечего, скука съест быстрее, чем раны, а так хоть дело какое.
- Согласен, когда преступать?
- А вот завтра с утречка и приступим, - не стал откладывать к зиме дело вождь.
- Тогда у меня к тебе вопрос имеется Боговест.
- Какой?
- Ты вот знаешь, как меня зовут, кто я такой, знаешь, чем светлый князь от пресветлого и светлейшего отличается. Откуда? Птички на хвостиках приносят новости или ты не только волхв, но и чародей?
Боговест выдержал паузу, собираясь с мыслями, как правильно сказать.
- И первое, и второе, но есть еще третье.
- И что же это за третье такое? – навострил уши князь.
- Мы, нервы, не сиднем тут сидим, бывает, и в ваш мир выходим, а то бы страшные легенды про волколаков у вас уже давным-давно перестали бы на ярмарках рассказывать.
Рука вертела меч во всяких плоскостях. Клинок свистел, рассекая воздух без устали, так как отдохнуть ему попросту не давали. Любое движение мечом не заканчивалось, а конец одного маха являлся ничем иным, как началом другого.
Маленькая синичка, летящая мимо по своим делам, села на стоящую неподалеку березу. Птичке было интересно, кто вновь и вновь свистит песню так долго и так фальшиво. Но убедившись, что это совсем не птица, а всего лишь человек очень быстро и умело машет чем-то, синица разочарованно поднялась обратно в воздух и продолжила дальше свой путь по неотложным делам.
Всеслав разминал затекшие после сна плечи, крутя меч в разных плоскостях и на разных уровнях, умело чередуя и меняя оные. Лавка у Боговеста, конечно, хорошая, да только тело все равно на ней затекает с непривычки, чай не княжеская кровать с периною. А может все же раны мешают выспаться и отдохнуть ночью телу? Недаром же волхв с каждым днем все больше и больше в кружку Всеслава своего пойла наливает.
На оговоренную полянку за околицей, он вышел чуть раньше, чем назначалось, дабы вспомнить самому как это делается. Давеча на празднике Боговест попросил его подучить в ратном деле молодых воинов. Волколаки умели сражаться в волчьей шкуре превосходно, постоянная охота в лесу способствовала тому, а вот в облике человеческом…. Смотря на их движения в ритуальных поединках вчера, Всеслав опечалился. Когда-то давно эти воины или их предки, ведя жизнь среди людей и постоянно воюя умели биться на человеческом оружие, но за многие века затворничества тут в Невриде, не улучшили своих ратных навыков, не приобрели новые, да и старые подрастеряли-подзабыли.
- Ну что воины, - остановил меч и оскалился улыбкой Всеслав, осматривая своих учеников, - приступим к учебе ратной?
- Приступим, чего не приступить то, - зашушукались парни.
Боговест прислал сюда только молодых парней, в этом году вошедших в пору совершеннолетия и вчера на празднике принятых в охотники и воины. Всеслав не стал спрашивать в какой год от рождения случается совершеннолетие у невров, ибо живут то они куда побольше обычных людей, гораздо больше, но предполагал, что ребятки эти почти безусые ему если не одногодки, то постарше будут даже.
- Чтоб не быть голословным, - еще раз улыбнулся Всеслав, - прошу выбрать от вас трех-четырех парней лучше всех сражающихся на мечах, дабы сразиться со мной в бою тренировочном.
- Это можно, - кивнул один из парней и вышел вперед всех.
Их было восемнадцать. Восемнадцать волколаков в человеческом обличие с юными безусыми лицами. Восемнадцать верящих в себя, свою силу и скорость оборотня. Они думали, что сам черт им не брат, а мастерство их велико и простого человечешку они легко заткнут за пояс. Правильно в принципе думали-то, ведь они действительно были быстрее, сильнее и выносливее любого человека, да вот только опыт и мастерство всегда бьют молодость и отвагу. В небольшом отдалении топтались пятеро невров постарше, но близко не подходили, видимо чин не велел с молодняком заниматься.
- Как тебя зовут молодец? – спросил Всеслав, крутанув меч заковыристой дугой.
- Вчера Рудым нарекли.
- Кровавый? – удивился князь.
Отец и дед в детстве Всеславу рассказывали о временах давних, языческих, да и имя у князь носил не христианское, а воинское, во Христе его звали Дмитрием, и рассказывали, как давались раньше имена. Невры это даже не язычники, они должны к имени еще строже относиться, и чтоб дать юному парню имя Рудый, Кровавый, он должен был его заслужить действительно кровавыми делами еще в детстве.
- Рыжий он, - видя замешательство пришлого, гаркнул из толпы чернявенький паренек.
- Рыжий? – не понял Всеслав, оглядывая парня еще раз, тот был русым, и нигде даже отдаленной рыжеватости не было.
- Он не в этой шкуре рыжий, он в волчьей, - пояснил чернявый.
- А тебя как зовут, всезнающего?
- Ярый.
- А ты Ярый, не хочешь показать свою удаль, или только языком красиво вертеть можешь?
- А от чего бы и нет, - пожал плечами парень и вышел вперед.
- Ну что, третий сам отыщется или мне пальцем в кого-нибудь наобум тыкнуть?
Парни шушукались, но не выходили.
- Давайте я, - пожав плечами вперед вышел и присоединился к Рудому и Ярому паренек, - Лютый.
- Что? – не понял Всеслав.
- Лютым говорят меня кличут, - тихо повторил парень.
- Боюсь спросить, по месяцу рождения?
- Не, - хищно усмехнулся парень, - по жизненным принципам.
- У него из пасти ни одну дичь вырвать нельзя, он когда в кого вцепляется, лютует до последнего, пока жертва не помрет.
- Понятно, - с уважением смерил взглядом последнего Всеслав и добавил, - ну что, в порядке очередности?
- Угу, - не то кашлянул, не то сказал Рудый и вытащив свой меч, рванулся на князя.
Всеслав специально попросил Боговеста, дабы тот пригнал на первое занятие молодежь с заточенными клинками, а не с тупыми тренировочными. Он планировал сразу сойтись в бою с самыми умелыми из молодняка, чтоб раз и на всегда заслужить у них уважение. Плох тот учитель, в силы которого не верят ученики и который не бьется с учениками, показывая свое умение, тогда, всяк пытается увидеть в действиях такого учителя слабость. Незнание порождает неверие. Нужно сразу показать свое мастерство и на деле расставить все точки над Й, дабы ученики сразу зарубили себе на носах – слова учителя непререкаемы, ибо он лучше знает и умеет. Заточенные же клинки добавят к показной порке приправу опасности. В себе Всеслав не сомневался, он и уйдет от клинка противника и сам не даст пролиться крови. Что до молодых невров? Так опять же, если они смогут его оцарапать, или себя повредить, это будет не их промах, а его, а в своих силах князь был уверен.
Засвистел меч пуще прежнего, но не в руках Всеслава. Бил в основном Рудый, бил жестоко, метко, сильно, но явственно. Прямолинейно бил парень, без подвоха какого-либо, без увертки и думы затаенной, как научили махать мечом, так и бил, по-простецки, так мужики дрова колют. А еще он не умел ходить на ногах. Точнее ходить то он умел, но вот бить и ходить, ходить в бою его кажется не учили. Всеслав даже почти не отбивал клинок своим, уходя свилами от ударов Рудого, а когда ему это надоело, сделал пол шажка навстречу и чуть в сторону на удар парня и приставил к его горлу лезвие. Вышло красиво и действенно. Галдящая до этого молодежь притихла.
Второй бой, с Ярым, был полной противоположностью первому. Чернявый бил с вдохновением, без перерыва, не сильно, но не останавливаясь. Ходить он тоже не умел, да и бил, не раскручивая меч, вкладывая туда силу замаха, а бил, что называется рукой и конечно же очень быстро устал. Тут-то немного вспотевший Всеслав его и достал, приставив кончик клинка к кадыку.
А вот с третьим бойцом пришлось повозиться, не зря его Лютым величали. Он тоже не умел ходить, но зато не рвался в бой, надеясь пробить оборону противника кучей быстрых, но не сильных ударов, а также наоборот не пытался давить силой на супротивника. Лютый бил мало, но скоро и сильно, и все больше старался работать от движений самого князя, на контратаках. Это было Всеславу неудобно, он сам привык так драться, но взялся за гуж, не говори потом, что не дюж. И третьего молодого волколака полочанин обхитрил. Взял удар вроде на клинок, но чуть не так как обычно, оставил меч свой острием к лицу Лютого, а клинок на гарду свою его сведя, и одним движением скинув. И вот острие его меча сморит в глаз невра, а его меч ну никак не успевает защиту поставить.
Молодые охотники, только вчера принятые в воины, стояли тише листвы в безветренную погоду. Показательные бои удались на славу, уважение к княжескому ратному мастерству текло у зрителей почитай из всех щелей. Немного скосив глаза, Всеслав улыбнулся. Ветераны, кои пришли поглядеть на все это из далека, не теряли даром времени и уже начали отрабатывать приемы, использованные князем в боях.
- Все хорошо соколики, -улыбнулся парням Всеслав, утирая пот со лба, - все хорошо. Мечами вы махать мастера, супротив ничего не скажу, а вот двигаться совсем не умеете, да и на удары много сил тратите, от чего быстро выдыхаетесь и становитесь медленными.
- Это как двигаться не умеем? Вроде на ногах ходим, или как-то иначе нужно? На руках что ли?
- Ходить даже малец может, да только этого мало, - князь на миг задумался над понятным объяснением. – Вот скажи мне мил друг, волчонок недавно родившийся ходить умеет?
- Умеет, - кивнул тот, не чувствуя подвоха.
- А охотится?
- Нет.
- А почему? Разве волки просто так ходят и на охоте по-разному?
- Конечно, -удивился непонятливости пришлого невр, - одно дело по делам рысить, другое дело вынюхивать….
- Вот так и человек ходит по разному, - не стал дожидаться окончания рассказа про передвижения волков Всеслав, - одно дело просто ходить, другое дело в бою. Вот я иду просто так.
Князь прошел несколько шагов веред, назад и по паре в каждую сторону.
- А вот я иду мечом помахивая.
Всеслав обнажил меч и крутя им разные восьмерки, начал передвигаться в разные стороны.
- Одинаково хожу?
- Не, по-разному, - ответил Ярый, - первый раз просто так, прогуливаясь, а второй раз с мечом по-особенному. Каждый взмах руки движением ноги начинался и заканчивался притопыванием.
- Молодец, - полочанин кивнул, - самую суть уразумел. Не руки бьют противника мечом, но ноги, именно они запускают тело в движение, а уже потом рука с мечом вылетает для удара. Но и руками вы бьете неправильно. Вот так бьете вы.
Всеслав просто занес руку с мечом и рубанул ей сверху, незатейливо.
- А вот так я.
Рука перед тем, как упасть на голову воображаемого противника, сделала полный круг.
- Но также дольше, — это встрял в разговор Лютый.
- Это на первых порах, но зато требует меньше сил, - постарался спокойно объяснить Всеслав, столько он еще до сего дня ни разу не объяснял, ему да, он никогда, - и разгоняет клинок намного лучше чем простой взмах. А еще этим движением можно и защиту ставить и из нее родимой сразу бить, не теряя времени даром. Вот так.
Всеслав крутанул меч так, чтоб в верхней точке круга он встал защитой, прикрывающей его от прямых ударов воображаемого противника, а уже из этого положения продолжил круг рубящим ударом вниз.
- Вот и получается, что это сократит вам время на удар, завяжет удары и защиты. А если к этому прибавить еще и правильно двигающиеся ноги, то цены как воину вам не будет.
Князь осмотрел своих притихших от обилия умных слов учеников и оскалился улыбкой.
- Будем учиться правильно драться соколики?
- Будем, - ответил ему не стройный хор голосов.
Старшие охотники, уже не скрываясь подошли вплотную к молодым и тоже, судя по всему, были согласны перенимать воинскую науку из рук пришлого.
С этого дня понеслись дни у Всеслава, словно стрелы из колчана в битве ратной, только успевай вытаскивать. Невры народ смышленый, схватывают науку на лету, а врожденная сила, ловкость и выносливость только помогают им в этом деле. Пройдет не много времени, и Всеслав не сможет уже побеждать их в поединках, но смертельные раны князя, не давали ему надеяться увидеть воочию те времена.
Время летело, кружка одному Боговесту ведомого настоя наполнялась все больше и больше, потом и сама кружка стала больше и больше. И однажды вечером волхв налил всклянь кружку больше напоминающую кадушку с ручкой и печально посмотрел на Всеслава.
- Все князь, больше увеличивать дозу волчьего настоя, смысла нет,
- И что бы это значило? – глаза полочанина заледенели голубыми льдинками.
Волхв измерил светелку шагами пару раз, прежде чем ответил на вопрос своего гостя.
- Это значит, что увеличивать количество взвара бессмысленно, и дальше он работать не будет. Ты привык к нему, и он перестает на тебя действовать.
- Договаривай.
- Боль вернется и будет возрастать с каждым днем, до того момента, как смерть не заберет тебя.
От слова смерть Всеслав поморщился. Он-то всегда представлял себе свою смерть героической. Ворваться на лихом коне в самую гущу вражеского войска, быть поднятым на пики, но остановить одному всю свору врагов…. Ну, или если хотя бы в объятиях страстной девки в своей опочивальне, не воинский подвиг, конечно, но тоже не плохой конец для воина. Но он никогда не предполагал себе свою смерть от ран, нанесенных несколькими оборотнями на охоте. Если призадуматься, то тоже воинская смерть, противник то превосходил и количеством, и силой, но как-то не хотело помирать такой смертью князю, тем более не в любимой полоцкой земле, а тут в Невриде.
- А если не пить вовсе твою отраву теперь дядька Боговест?
- Тогда Марана быстрее тебя одолеет, глазом моргнуть не успеешь.
От имени богини Зимы и Смерти дернулось даже пламя лучины. Не любит свет сию богиню, ой не любит. Нет, она не была злой, как не бывает чистого зла или добра в жизни, просто смерть всегда вызывает неприязнь, даже если смерть облегчение. Огонь — вот батюшка всем мил, и тепло в дом приносит и кашу греет, а если не уследить, то полыхнет так, что дом сгорит и овин с амбаром сгорят, и ходи потом по миру голым с протянутой рукой. Не бывает дождя благого, для урожая нужного без молнии, шарахающей по домам, деревьям и людям. Солнце, велики Бог Даритель блага, может, как ниспослать тепло и благость, но также наслать и засуху, от которой урожай не родиться и зимой после этого люди от голода дохнут. Зима и Смерть страшат людей, но без них нет обновления. Зима дает отдохнуть земле, дабы она потом урожаем полнилась. Смерть же расчищает землю, убирая с ее лика отжившие старые сорняки, освобождая место для новых, благоухающих жизнью трав. Но даже зная все это дергается при упоминании имени богини Огонь-батюшка, ибо не любит он Марану. Зимой огня мало, а где огня много зима отступает, вот и не любят друг друга эти двое. Зиму и Смерть вообще мало кто любит.
- И чтоб избежать смерти, мне нужно согласиться стать таким же как вы?
- Да, иначе смерть.
- И сидеть тут как вы сиднем в своей Невриде?
- Зачем же? – удивился Боговест. - Я же тебе говорил, мы выходим к вам иногда. Просто мы то возвращаемся домой, а ты сам смотри, где для тебя лучше жить будет, там и живи. Только учти, волчью натуру в кармане долго не утаишь. А в вашем мире оборотней не жалуют, к нечести относят и вместо каравая с солью, все больше норовят вилами встретить.
- Ты меня уже смотрю учишь как волком жить хоть я еще не согласился даже.
- А есть выбор? – уточнил волхв.
- Выбор есть всегда, - ощерился усмешкой Всеслав, - как говорил один мой знакомый, даже если вас съели, у вас и тогда есть два выхода.
- И это правильно, - рассмеялся над шуткой знахарь, - у тебя тоже есть два выхода, но выбирая любой, помни, назад дороги уже не будет.
- Ладно, давай спать дядька Боговест, - махнул рукой князь, - пока я только думать на эту тему могу. Сейчас я могу строить из себя героя, говорить, что лучше мертвый лев, чем живой волк, но будем посмотреть, когда Костлявая за горло возьмет. Вот тогда я точно дам ответ, хочу ли я быть мертвым князем полоцким или живым волколаком.
- И то верно, - кивнул волхв, гася лучину, - чего зря языками трепать, утро вечера мудреней, время все расставит на свои места.
Всеслав долго ворочался, не мог уснуть, ночь вообще изобилует странными звуками, будящими фантазию, а в лесу и подавно. Хоть дом волхва Боговеста и стоял посреди поселка Рода Волка, но сам поселок находился в глухом лесу. Род Волка, как, наверное, и все невры жил с лесным народом в мире и согласии. Это когда они в волчьих шкурах охотились, зверье шугалось от них в разные стороны, а в обычное время хоть медведь по поселку гуляй, его никто не обидит, да и он тоже. Зачем своих лесных трогать то без надобности? Белки по крышам обычно бегали даже не стесняясь, ежи под ногами сновали прям на большой площади, а про птиц разных, вьющих во множестве себе гнезда на крышах домов и говорить не приходиться. Ночью же все это ухало, шипело, топало и издавало все возможные звуки. А еще ближайшие деревья скрипели, ветки падали, трава от дуновения ветра шуршала. Это тебе не в палатах княжеских в сердце Полоцка, в тереме посреди детинца спать, где белку увидеть нужно в ближайший лес ехать, а деревья в округе все давно вырублены, земли распаханы, чтобы жито родилось, и врага за много верст видно было. Там спать сладко, тихо, и не дай Бог какой челядин возле княжеской двери скрипнет чем-нибудь, когда князь почивать изволит. Но не только звуки тревожили Всеслава и не давали заснуть, к звукам можно привыкнуть, как и к храпу Боговеста, думы скорбные о смерти мучили Всеслава. Но сон он такой, все равно одолевает человек рано или поздно. Поворочался-поворочался и заснул и князь, оставив все думы на будущее.
Дни катились своим чередом, Всеслав все так же пил волховское варево огромными кружками, но боль действительно начала проявляться. Сначала немного, чуть чуть, в некоторых местах и то на какое-то определенное движение, еле заметная, потом все больше и больше, все чаще и чаще, все острее и острее. И вопрос о выборе пути встал перед князем по-настоящему и взял его за горло.
Тренировки Всеслав не останавливал, было больно, зато душевно спокойно. Тренировка она как сон, на ней все забываешь, от всего отрешаешься, все беды идут побоку, пока ты тренируешь себя. А боль? Всеслав был князем, а значит лучшим воином в своих землях, а лучший воин не только лучше всех бьется, но и лучше всех умеет преодолевать препятствия. Боль — это тоже препятствие и его князь, потомок князей, правнук самого Крестителя Руси Володимира Красно Солнышко, праправнук великого полководца Святослава Хороброго, умел преодолевать не хуже других препятствий.
В этот день полочанин не знал жалости ни к себе, ни к другим, и это было понятно. Клин клином вышибают, а значит боль в ранах нужно затмить болью в мышцах от неимоверных нагрузок на тренировки. Ну а ученики, их теперь стало больше, старшие воины, вплоть до седобородых мужиков еще способных держать оружие в руках не стесняясь приходили к Всеславу поднабраться ума с разумом в ратном деле, старались не отстать от своего учителя.
Когда жилы уже не выдерживали, руки не поднимали мечи со щитами, князь смилостивился и отпустил занимающихся. Но не всех.
- Ярый, останься, поговорить нужно, - Всеслав остановил самого разговорчивого молодого.
Чернявый кивнул и подошел к учителю. Еще двое, отойдя на небольшое расстояние стали ждать друга. Рудый, Лютый и Ярый были совершенно разные по характерам, но дружили с самого детства, с голопопой детской поры. На чем держалась их дружба гадали все, но парни дружили вопреки всему и несмотря ни на что.
- А, ладно, - махнул рукой Всеслав, - зови сюда своих приятелей. Может кто из вас и подскажет чего умного.
- А может и я чего подскажу? – раздался рядом бас, это один из зрелых воинов по имени Матерый, еще не отошел достаточно далеко, чтоб не слышать слова князя.
- А может и ты дядька чего подскажешь, даже очень может быть.
Вокруг собравшегося поделиться наболевшим князя собралась небольшая кучка людей. Ветерок лохматил чубы, заставлял трепетать усы и бороды, невры стояли молча, давая Всеславу самому начать разговор с того, с чего ему будет удобно.
- Вот что хлопцы, - собравшись с духом князь выдал им свою историю и что его теперь ждет, - и ответьте мне на вопрос, что лучше, гордо помереть или стать одним из вас?
- Конечно стать одним из нас, - зашумели молодые на разные голоса, - чем мы хуже твоих людишек? Даже лучше.
- Это тебе не беда выпала стать одним из нас, а наоборот счастье, - развел руками Ярый, - не у многих такая доля бывает.
- Цыц разговорчивые, счастье, видите ли, выпало, - оборвал молодых Матерый – ты Всеслав щенят то не слушай, они тявкают от незнания жизни. Давай-ка мы с тобой разберемся что к чему и посчитаем плюсы и минусы любого из доступных тебе выходов.
- Ну, давай попробуем дядька Матерый, - князь все еще не мог привыкнуть к именам похожим на клички да притом еще без отчества.
Молодежь приуныла, но расходиться не подумала. Интересно же чем дело то кончиться.
- И так, давай сначала решим какие плюсы в твоей смерти?
- И какие?
- А никаких княже, смерть она и есть смерть, и никаких плюсов в ней быть не может.
- А честь моя? – удивился такому рассуждению Всеслав.
- А кому она нужна и кто об том узнает коль ты тут помрешь, у нас в Невриде?
- Один умный человек сказал, что мертвый лев лучше живого пса, - нерешительно процедил сквозь зубы князь.
- Дурак он был твой умный человек. Чем же лучше? Ну, помер сам и помер, зато ни львят воспитать, ни накормить их, ни защитить больше не может. Лежит кучей тухлого мяса, на всю окрестность пованивает, и никому от него пользы нет. А пес хоть и не лев, зато и щенят выкормит, защитит и до самостоятельно жизни доведет, а они своих щенят наплодят. Вот и выходит лев умер красиво, да бессмысленно, а песий род живет, множиться и глядишь скоро тех же львов прижмет да с насиженных мест выгонит. Вот и выходит – нет в смерти никаких плюсов, одни минусы только.
- То есть ты мне сейчас предлагаешь псом стать?
- Я тебе предлагаю стать волком, а это не одно и тоже.
- А в этом какие плюсы?
- А вот это я тебе сейчас расскажу, - во всю свою пасть улыбнулся Матерый, - это я тебе сейчас поведаю. Ну во-первых не нужно будет помирать, точнее нужно, но не совсем.
- Это как так нужно но не совсем? – удивлению Всеслава предела не было.
- Это тебе потом наш волхв Боговест расскажет, я в рассказах не силен, я не по этой части. Но вот что ты приобрести сможешь, став одним из нас, я тебе поведать могу.
- Трави помаленьку о счастливой жизни будущего оборотня, - тяжко вздохнул полочанин.
- Во-первых у нас уже было, теперь, во-вторых, - для убедительности Матерый начал загибать пальцы, - получишь ты жизнь длинную, веками мерянную, не то, что ваш огрызок людской в пятьдесят, а то и меньше лет. За такой долгий срок можно многое понять, выучить и совершить.
- Или весь век на печи пролежать, думая, что времени еще обоз и маленькая тачка и ничего в жизни не сделать, - буркнул в ответ Всеслав.
Маленькая рыжая белочка, пробегая мимо по веткам, заинтересовавшись таким большим скоплением людей на поляне, спустилась пониже, на самые нижние ветви ели. Угощать ее эти странные люди, от которых пахло волками не собирались, разговор она их не понимала, и белка побежал дальше по своим делам. Зима еще далеко, но собирать запасы нужно уже сейчас, иначе оглянуться не успеешь, белые холодные хлопья полетят с неба, а дупле еще ни орешка, ни желудя нет, так и зимой с голоду подохнуть не долго. Только на самой высокой ветке, маленькая лесная шалунья остановилась и оглянулась на людей, ей стало завидно. Вон сидят, разговоры разговаривают, у них времени вагон, а тут крутись-вертись с утра до ночи. Людям хорошо, они вон как долго живут, говорят годиков под сорок, а то и больше. А маленькая рыжая шалунья не рассчитывала прожить и десятой доли такой долгой жизни, и поэтому нужно не сидеть на месте, как эти люди, у коих есть время на сидение сиднем.
- Ну, это князь, как сам распорядишься, - хмыкнул Матерый, - одни и за год успевают столько, когда на это у другого сто лет уйдет. Тут уж от личности зависит. Но это же не повод отказываться от многих лет жизни? Просто нужно жить эти годы, каждый как последний, и тогда за сто лет в сто раз больше дел сделаешь, чем мог бы.
- Да это понятно, - кивнул князь, - а еще что в вас такого есть, чего в людях нет, кроме долголетия?
- Сила в нас природная и почти все мифы, кои ты слышал, правда, - продолжал рассказывать невр. – Мы превосходим людей в силе, скорости, ловкости, мы можем перекидываться в волков и тогда становимся еще в несколько раз сильней. Ты как воин оценишь нашу слабую уязвимость. Невры могут перенести ранения, от которых любой человек дубу дал бы, а в волчьей шкуре мы почитай почти совсем не уязвимы.
- Серебро, распятие, чеснок, святая вода? – понимающе закивал Всеслав.
Услышав эту фразу молодые нервы прыснули в кулаки, Матерый только слегка улыбнулся, видимо ему было не впервой слышать такое от людей.
- Серебро да, - начал объяснять старший невр – я не знаю почему, но на нашу кровь оно действует словно сильнейший яд, а вот все остальное — это заблуждения. Чеснок он и Чернигове чеснок, он нас не убивает, но с нашим нюхом, после него неделями ничего не чувствуешь, а это для волка жизненно необходимо. После чеснока приходиться в людской шкуре все это время находиться, отлеживаться пока нюх не восстановится.
- А святая вода и распятие, животворящее на вас, не действуют разве? Врут святые отцы?
- Врут, еще как врут, - оскалился в усмешке Матерый, - ну как на нас может действовать вода, над которой кто-то что-то прошептал или вылитый из меди да позолоченный крест? Неужели ты думаешь княже, что какие-то предметы настолько сильны, что могут живое существо видом убить? Вот если мне голову отрубить топором, она обратно не приживется, конями меня разорвать, четвертинки тоже обратно не приставишь уже, а ваши таблички размалеванные, кои вы иконами называете, мне до одного места будут.
- Значит, вас все же можно убить обычными способами? – удивился Всеслав.
- Можно, но труднее, чем обычного человека в десятки раз.
Ветерок теребил волосы разговаривающих мужчин, листья на деревьях и кустарниках, пролетая мимо, и завидовал людям. Год от года, век от века, он лете по одному и тому же маршруту и не мог его сменить. Это был старший из Стрибожьих детей, Борей, северный ветер и он всегда двигался с севера на юг, он не мог по-другому в отличие от этих двуногих счастливчиков, коим могут двигаться куда захотят.
- Все это хорошо, но какой в этом смысл, сидя тут в вашей Невриде? – вздохнул Всеслав. – Как то подарили одну князю восточные послы верблюда, тот в хлев его к быкам пристроил, не к лошадям же ставить такую страхолюдину. Лошади такого пойди испугаются, а на испуганных потом не в поход ни пойдешь, не на охоту ни поедешь. Долго бык самый большой присматривался к верблюду, а потом спросил его, зачем ему такие горбы. Там вода, говорит верблюд, я, не пивши могу по пустыне неделю ходить. А бык не унимается: зачем тебе такие зубы большие? А для того, отвечает ему заморский конь, - чтоб колючки пережевывать, ибо нет кроме них в пустыне больше корма. А ноги такие тонки и жилистые зачем? По пустыне много ходить нужно, вот для этого и ноги такие. Бык подумал немного, фыркнул и говорит: а зачем тебе друг мой все эти приблуды, коль ты у нас на Руси жить теперь станешь?
Парни заржали, Матерый только усмехнулся, показывая, что оценил шутку.
- Вот и я хочу тебя спросить дядька, - зачем мне все эти приблуды тут в Невриде вашей? Жизнь многовековая, чтоб день ото дня по одним и тем же тропам бегать? Неуязвимость от кого? От кабана и медведя? Сила, выносливость зачем? Чтоб на того же кабана и медведя охотится? Согласись дядька, слишком уж рассказанная тобой сказка о прелестях жизни невров бледной получается, не нужной.
- А кто тебя княже тут за руку держит? Беги хоть на все четыре стороны. Неврида это наш дом, но никак не острог без окон и дверей. Ты видишь, у нас детки рождаются? А значит, в численности мы постоянно прибавляем. Но заметь, леса сии, не густонаселены, а все от чего? – прищурился хитро Матерый. – А от того княже, не держат тут насильно никого, вот многие по молодости и уходят в ваши края лучшей доли да воинской славы себе искать. Заметь, тут ты увидишь почитай только молодых парней, недавно воины принятых, да уже убеленных сединами ветеранов, иных возрастов по пальцам пересчитать можно. Многие уходят на хлеба вольные, да не многие возвращаются. Кто-то у вас во внешнем мире прикипает и сюда не хочет, но многие костьми там ложатся. Не любит человеческое племя нас, не понимает, боится, а от того уничтожает, не спрашивая други мы или враги. Никто тебя княже тут держать не будет, коль тебе по сердцу больше твой мир, человеческий, иди в него, но будешь точно уверен, за спиной всегда есть лес, где тебя примут с распростертыми объятиями с какой бы стороны ты в него не зашел. Невры все друг другу родственники, будь ты из клана Волка, Сокола, Рыси, Щуки или еще какой твари.
Всеслав глянул на троицу молодых воинов и те дружно закивали, подтверждая правоты слов старшего товарища от первой буквы до последней.
Белка возвращающаяся обратно в свое гнездо, покосилась на стоящих людей и фыркнула от возмущения. Она, маленькая рыжая труженица уже столько дел успела сделать, а эти двуногие еще стоят и языками чешут. Вот ведь везет же в жизни некоторым.
- Я подумаю, - задумчиво молвил Всеслав.
Князь боялся признаться, что он уже готов принять их дар, стать оборотнем. Оно все лучше, чем подохнуть в скором времени. Но иногда признание своей слабости есть подвиг не меньший, а то и больший, чем блистание своей бесшабашной храбростью во главе войска врываясь в сплоченные, ощетинившиеся острыми жалами копий, вражеские ряды.
А ночью он видел сон. Зарилось ему поле, огромной ширины поле, с взошедшим по пояс житом поле. И будто по этому полю во главе дружины он мчится на коне боевом. Солнце яркое заливает небосклон теплом, солнечные зайчики играют и веселятся, перепрыгивая с кольчуг на чешуи и обратно, отражаются от до зеркального блеска начищенных шеломов и копейных наконечников. Развеваются на ветры стяги полоцкой рати, издали видать чье войско вперед несется.
А на другом конце поле тучи застлали небосвод, непроглядная ночная тьма всеобъемлющим покрывалом укрыла землю. Грай воронья каркающего кружится в небе в ожидании поживы.
Чу, и смотрит Всеслав, а на месте его дружины уже волчья рать мчится. Солнце ласкает серые холки зубастых волколаков. И во главе этой огромной стаи рысит поджарый волчище с шерстью, отливающей серебром. Не сединой, а именно серебром. Он не самый большой из стаи, не самый быстрый, не самый поджарый, но стая идет за ним, и никто не пытается хоть на кончик носа выдвинуться вперед, оспорить первенство вожака. И Всеслав понял: именно этим волком он станет, если согласиться стать оборотнем.
Волчья рать добежала до воронья и две стороны сшиблись в бою не на жизнь, а насмерть. Волки рвали зубами ворон, вороны пытались клювами выбить глаза и пробить черепа волкам, а в небе в это время воевали день и ночь. И тут где-то на заднем плане, на огромном удалении прокричал петух. Тихо так, еле различимо, словно эхо, но Всеслава это заставило аж подскочить на кровати, словно это был рев трубы первого ангела, предвещающего кончину миру, как описано в священной книге Апокалипсис от святого Иона.
- Проснулся княже? – словно ковш холодной родниковой воды вылили на голову, прозвучал вопрос хозяина дома. – Оно и правильно, а то милай всю жизнь так проспишь.
- С вами тут проспишь, - хмыкнул, бредя к умывальнику Всеслав, - вы уже мне во снах мерещитесь.
Промыв глаза от сна, вытерев лицо вышитым рушником, князь подошел к столу, где его уже ждала утренняя порция знахарского пойла. Князь взял кружку, поднес к губам, потом поставил обратно на стол, не отпив и пол глоточка, и посмотрел пристально на волхва.
- Что нужно сделать, чтобы стать волколаком и не помереть от ран?
Боговест посмотрел на гостя, словно на сына сделавшего первые свои шаги в этой жизни и улыбнулся. На сей раз, улыбка вышла правильной, искренней, а не волчьим оскалом, как прежде.
- Чтоб стать невром, - поправил чуток князя волхв, - нужно всего-навсего умереть человеком.
- Это обряд такой? – переспросил Всеслав.
- Это жизнь такая, - ответил знахарь.
- А смысл, если и так и так помирать?
- В этом случае ты возродишься, как ты говоришь, волколаком, а во втором - умрешь навсегда, - был ему лаконичный ответ.
Всеслав встал и начал мерить светелку шагами из угла в угол. Тяжело было решиться на смерть. Вроде только что решился на перерождение, дабы избежать костлявой, и тут на тебе, оказывается и при этом раскладе нужно умереть. Дом у Боговеста был старый, давно не чиненный видать, половицы скрипели, словно сухостой в лесу при сильном ветре. Но это не могло отвлечь князя от дум скорбных. Помирать то не хотелось.
- А точно насовсем не помру?
- Точно-точно, милай, точнее не бывает, - оскалился в усмешке Боговест, - век леса не видать. Ты ж княже пойми, коли, нам твоя смерть нужна была б, мы бы тебя давно уже бы прихлопнули, или просто я тогда не остановил дозорных, и они тебя еще тогда порвали бы в клочья.
- Печать кровью ставить где-нибудь надо? – обреченно вздохнул Всеслав.
- Зачем? – удивился волхв. – Достаточно, что ты сам согласился.
- Ну, чтоб не отступил от договора, - пожал плечами князь.
- А это-то зачем? – у Боговеста глаза от удивления на лоб полезли. – Ты, милай, можешь отказаться почти в любую минуту от обряда посвящения. Естественно, не в самом последний миг, но в предпоследний еще можешь.
- Ну, тогда, я согласен, - махнул рукой Всеслав, - двум смертям не бывать, а одной не миновать!
- А вот в этом я с тобой милай поспорить могу, - рассмеялся волхв, - на свете многое бывает, некоторые и по нескольку раз помирают, а помереть не могут.
- Больно-то будет?
- Ты не бойся, милай, мы тебя не больно зарежем, одним ударом по горлу, и ты уже у себя на небесах, в вашем христианском раю, - усмехнулся Боговест, но видя ужас в глазах собеседника, добавил, - шучу, мне для этого нож не понадобится, я зубами и когтями справлюсь.
- Ох уж мне эти твои шуточки….
На какое-то время волхв оставил Всеслава придаваться утреней лени, а сам вышел в поселок, но когда вернулся в рука его поблескивал топор. Добротный такой топор, секира цельная, на длинной рукояти, дабы рубить и колоть сподручнее было.
- Пошли, - с порога, не объясняя ничего, крикнул знахарь.
- Куда?
- Хоронить тебя станем, - во всю ширь уст свои осклабился Боговест.
- Чего? – глаза Всеслава полезли из орбит.
- Чего слышал, - убирая улыбку с уст, проговорил волхв, - кенотаф тебе делать будем, ну и похороним за одно сразу, чего время то зря терять.
- Кенотаф? Это еще что за чудо-юдо заморское?
- А еще просвещенной Русью себя зовут, - буркнул Боговест, - а нас невежами дремучими. Кенотаф, милай, с греческого значит пустая могила. Его греки делали погибшим в дали от родного дома, дабы душа, помершего без захоронения, не слонялась по миру без упокоения.
Хороша была секира, ничего не скажешь. Длинная слегка изогнутая ручка, позволяла с большей силой вложиться в удар, при меньших затратах силы рубящего. Само лезвие было прямое, с небольшой бородой внизу, в отличие от стандартных полоцких и киевских секир, делавшихся с округленным лезвием. Прямое лезвие не режет при ударе, но топору это и даром не нужно, зато прямое лучше раскалывает, а это основная задача топора. И в отличие от знакомых князю боевых двуручных бродексов, лезвие сего топора, было раза в три больше. Наверное потому, что невры обладали больше силой, чем обычные люди, а может быть из-за того, что это был хозяйственный топор, а не боевой.
- А мне-то зачем кенотаф возводить? Я вроде еще живой.
- Ну, это не долго исправить, - опять оскалился улыбкой волхв, - а кенотаф тебе обязательно понадобиться. Чтоб родиться невром, нужно сначала умереть человеком. Чтоб помереть, нужна могила, без могилы никак нельзя, но твое тело нужно для перерождения, вот и получается – нам нужна могила без тела, кенотаф, пустая могила.
- А мне ее строить обязательно самому?
- А как ты хотел? Частичка души должна быть вложена, - ухмыльнулся знахарь, - а если по-честному, то зачем много народа привлекать для этого? У всех свои дела, всем некогда, обойдемся своими силами.
- Ну, если частичка души и народа нет, то пойдем строить мне могилу, - пожал плечами Всеслав.
Идти оказалось нужно не так далеко. От ограды поселка они углубились в лес не больше чем на полверсты и вышли на не большую полянку, в отдалении от основных пролегающих троп. Какое же было удивление князя, когда он увидел всю картину творившегося тут. Кенотаф ему возводили огромный по местным меркам. Целая домовина получалась, а не могилка. Всеслав пока шел, думал, что придется выкопать ямку метра два на два, да шалашиком ее сверху укрыть небольшим, а тут молодцы выстроили, почитай за утро, чуть ли не хату в кой жить можно было. Летом правда только жить, так как щели не заделывали и не конопатили, да и бревна не тесали, но до первых холодом ночевать тут было можно, особливо под теплой шкурой.
Еще больше князя позабавило количество людей, работающих здесь. У всех свои дела и всем некогда? Да тут работали все воины и молодые, и старые, коих он тренировал оружному бою день ото дня. Все его ученики тут стругали, пилили, бревна друг на друга ставили, возводили учителю кенотаф. Видимо Боговест всех оповестил о его желании стать одним из них. Или же они уже все давно знали к чему придет князь и только ждали этого дня? Может и основу кенотафа уже давно заготовили, а сейчас только достраивают?
- А ты говорил, работать некому, частичка моей души нужна, - хмыкнул Всеслав.
- Ну, должен я ж был показать тебе твое последние пристанище, чай милай не мне в нем хорониться, а тебе. А насчет частички души…. А чего ты встал как истукан каменный, взял вон бревно и потащил, работы еще края не видать, а он стоит, не шевелится.
К полудню его будущий кенотаф был возведен, хороший такой кенотаф, прочный. Боговест послал несколько невров на охоту за кабанчиками, а лучше туром, и желательно живым.
- Жертву Волку нужно будет принести, а то, не ровен час, Прародитель примет за жертву тебя княже, и тогда поминай как звали, приберет к рукам, обратно не выпустит.
- А живая жертва для чего?
- Так милай Волк-прародитель охотник, ему живая жертва интереснее, чем дохлая уже. Опять же, чтоб ты живой, его не больше заинтересовал убитого кабанчика, - объяснил как мальчишке Боговест.
Ближе к вечеру, все было готово. Кенотаф стоял на полянке и жарился в багровых лучах уходящего на покой солнца, в небольшом загоне хрюкал стреноженный молодой кабанчик, перед домиком был сложен огромный костер в два, а может и три человеческих роста. Усталые охотники уходили в поселок.
- Никого на обряде не будет? – удивился Всеслав.
- Я буду, тебе милай мало? – хитро улыбнулся волхв.
- Я думал обряды это навроде народных гуляний, где со всей округи люди собираются.
- Заяц тоже думал, да в пасть угодил, - ухмыльнулся Боговест, - твой обряд – это смерть милай, а смерть свидетелей не любит, он любит с глазу на глаз общаться.
- А ты?
- Я это дело десятое, я волхв, мне можно и даже нужно. Без меня никак.
Солнце, огненным блином висело над самыми верхушками деревьев, крася безоблачную синь неба ярким багрянцем. Вечерело, тени стали удлиняться, покрывая все больше и больше пространства, от чего лесной полог стал темен. На верх глянешь и все видно, в низом только смутные очертания бегающих по своим делам лесных жителей в глаза бросаются, и от этого мурашки на спине появляются. Вот тысячу раз бывал в лесу, и знаешь, что нету тут никого страшнее тебя, а вечером и ночью все равно оторопь берет, словно в первый раз тут оказался.
Волхв тем временем вытащил откуда-то припасенную веревку.
- Подставляй руки княже, свяжу я их тебе.
- На кой? – удивился Всеслав.
- Так, когда я тебя лишать жизни буду, ты сопротивляться станешь, повредить можешь ненароком.
- Боишься лишний шрам заполучить?
- Я? Мне-то что станется, я за тебя боюсь. Себя ж дурень поранишь, руки порежешь, морду порежешь, а потом с такой мордой жить дальше придется. Ты ж е князь, тебя бабам любить полагается. А с порезанной мордой ты кому нужен будешь?
Боговест нарочито медленно подошел к Всеславу, уложил того у костра, спиной на землю, и привязал ноги и руки к вбитым в землю кольям. Делал он все это не торопясь, спокойно, со знанием дела.
- Не нервничай княже, - тихо шептали уста волхва, - все будет хорошо. Хотели бы убить – давно бы убили.
Тут же рядом знахарь привязал к столбу хрюкающего от негодования и страха кабанчика. После чего начал медленно обходить поляну, шепча какие-то слова. Толи заклинания, толи молитву, по тону было не понять, а отдельные слова Всеслав не разбирал. Сколько это длилось, князь не знал. Не так много чтоб привыкнуть к путам и своему распростертому положению, и не так мало, чтоб не ощутить страх перед неизбежной неизвестностью. Тем временем в руках Боговеста появился кривой бронзовый нож с лезвием в многочисленных зазубринах, больше напоминающий вырванный у какого-то огромного животного коготь, а не обычный нож.
- Ты княже как предпочитаешь, отключиться в беспамятстве еще до обряда или все увидеть своими глазами? – поинтересовался, подойдя к человеку волхв.
- Да давай по полной, все посмотреть, - пожал плечами сколько это было возможно в его положении Всеслав, - интересно же.
- Хорохоришься? – усмехнулся Боговест. – Ну, хорохорься, но учти, я предлагал, чтоб потом без обид.
Волхв продолжил свой путь, шепча заклинания. Судя по тону, все же это были не молитвы, молитвы так не читают, даже на память. Молятся люди заискивающе, прося богов о помощи, а не приказывающим тоном, таким тоном только заклинать можно. Всеслав проглядел момент, отвлекшись на свои мысли и ощущения, когда волхв перестал обходить их с кабанчиком по кругу и исчез из видимости. И тут окрестности пронзил, словно каленой иглой, а то и каленым мечом, страшный волчий вой. Вроде живя среди невров, можно было и привыкнуть к вою, но нет, видимо так и не привык. Или этот вой отличается от всех остальных, и не только по громкости. Кабанчик, тот вовсе заметался из стороны в сторону, пытаясь или сломать колышек или снять с него привязь. Князю даже где-то стало его жалко. Бедно животное не по своей воле тут очутилось, не в последние дни своей жизни и ей ободряющих слов перед началом обряда никто не говорил. Но скоро Всеславу стало не до сострадания к бедному копытному.
На поляну из чащи вышел Зверь.
Сначала Всеслав подумал, что это Боговест обернулся в волчью шкуру для ритуала, но быстро в этом разубедился. Волхв, принимая форму зверя, хоть и был больше всех волколаков виденных тут князем, но кто вышел из чащи был не зверем, ни волком, а Зверем.
Зверем. Именно так и ни как иначе. Это было огромное животное, сравнимое с туром, царем лесов в росте и весе. Такому матерого секача завалить, как хозяйке на праздник молочного поросеночка зарезать. Легко и непринужденно. Клыки что сабли сверкают из масти и обрамляют огромный, лопатообразный язык, с коего сплошным потоком, словно водопад, льется на землю потоки слюны. Серая шерсть зияет выцветшими рыжеватыми пятнами, свидетельство огромной череды прожитых лет за плечами.
Зверь вышел на поляну, принюхался, посмотрел сначала в сторону кабанчика, потом в сторону привязанного человека и замер на миг в нерешительности, соображая с чего бы начать трапезу. Вот тут-то Всеслав с вепрем занервничали и начали одновременно рваться из пут. Только князь без лишнего шума, а кабанчик вереща как резаный.
- Все-таки не просто так они меня тут выхаживали, - выругался Всеслав, веревки ну никак не хотели развязываться, - в жертву своему Прародителю отдать хотели…. Сволочи….
Метаться было бесполезно, прочная веревка и хорошо вбитые колья держали лучше всяких железных цепей. Рыпайся, не рыпайся, а с места не сдвинешься. Но Всеслав раз за разом пытался освободиться, ибо негоже воину, а тем паче князю, сдаваться на милость победителя, даже если положение кажется безвыходным.
- Даже если вас съели, у вас всегда есть два выхода, - вспомнил полочанин слова древнего мудреца, - врешь, нас так просто е возьмешь!
На первое Зверь выбрал кабанчика, видимо визг испуганного животного его привлекал больше, чем жесткие матюки человека. Прародитель невров медленно подошел к жертвенному животному и принял дар. Челюсти его в один миг сцепились на загривки молодого порося и сломали тому хребет без видимых усилий. Вепрь моментально затих, и его тело задергалось в предсмертной агонии. И уже после этого, как животное было умерщвлено, Зверь принялся его поедать. Всеслав представил себя на месте кабанчика и мышцы, уставшие вырываться из пут, обрели прежнюю силу, а сам князь второе дыхание.
- А помирать нам не охота, - пропел-простонал Всеслав слова подзабытой песни, - есть еще у нас тута дела….
Зверь подошел к распятому человеку в тот момент, когда тому уже почти удалось освободить правую руку.
Ты взглянул в глаза своей смерти и вздрогнул. На тебя смотрели не волчьи глаза безмозглого хищника, а человеческие, наполненные глубиной и разумом. Это никоим образом не сочеталось с внешностью обладателя сих глаз и капающей с острых клыков тебе на лицо слюной. Ты бросил все попытки сопротивления и как зачарованный окунулся в бездну, скрытую за зрачками. Что-то хрустнуло, видимо твой хребет под давлением челюстей Зверя, но тебе это было уже не важно. Ты погружался в эту прорву знаний накопленных за множество веков и больше не видел ничего, что творится рядом.
Исчезли сами глаза, исчезли клыки вместе со слюной и смрадным запахом, исчезла морда и кенотаф, исчезли даже останки бедного кабанчика. Ты стоял посреди леса, девственно чистого леса не тронутого рукой человека. Тут еще не было даже маленьких тропинок, проделанных людскими башмаками. Босая нога древнего охотника на заре времен опускалась на землю осторожно, стараясь издавать как можно меньше шума, и почти не вредила травяному покрову и только когда люди обнаглели и стали делать себе обувь из кожи убитых ими животных, тогда только появились первые тропки на этой земле и в этом лесу.
Тропинок не было, но ты знал куда идти. Даже не знал, а скорее чувствовал. Тебя тянуло в нужном направлении. Разум не стал сопротивляться, и ноги понеслись в путь. Через несколько сотен метров, пройденных по девственной чащобе, меж деревьев блеснул намек на костер. Это и была твоя цель, тебя там ждали.
Ты вышел на край большой поляны, наверное, здесь после и будет находится поселок невров и рода Волка, и осмотрелся. Костров было несколько, никак не меньше десятка. Возле всех костров сидели люди. Возле одних сидели семьями, возле других родами с престарелыми бабушками, дедушками и видимо даже прабабушками. Люди были как люди, только вот из тканной одежки на них не было ни одной вещи, все больше шкуры и то не очень хорошей выделки, а некоторые были еще и с мехом наружу. Лица были и руки испачканы грязью и сажей от костра, но сами по себе злые не были, даже на оборот. Что-то на подобие обувки, было только на ногах женщин и маленьких детей, мужики и юноши щеголяли босыми грязными пятками. У одного костра сидел всего один человек и жарил на вертеле кабанчика, к нему ты и подошел.
- Здрав будь вождь, - поздоровался ты, подойдя к костру.
- И тебе по здорову, коль не шутишь, - кинул он, - присаживайся путник, отдохни с дороги. Откуда путь держишь, что забыл в наших краях?
Был он, почти не отличим от своих собратьев, только росту великого и телосложения богатырского, а так, как и все в его племени патлат, волосат да грязен. Кабанчик на его вертеле, был уже прожаренным и очень сильно напоминал того, которого зверь съел давеча на глазах у Всеслава. Как две капли воды похож был кабанчик, словно брат родной. Присесть правда тут было не на чего, разве что как вождь на корточки. Что Всеслав и сделал.
- Не знаю я как сюда попал и откуда я точно, - решил не рассказывать сказки всякие князь, - Отдали меня на съедение огромному оборотню, а дальше я не помню. Был в своем миру и тут раз и здесь уже обретаюсь. Вот и весь мой рассказ.
- Так уж и на съедение? – прищурился вождь.
- Выходит, что так, - пожал плечами Всеслав, - предлагали жизнь вечную, невром стать, волколаком, а потом связали и отставили на растерзание огромному волку с человеческими глазами.
- А перед этим ничего не говорили? Не предупреждали? – хитро прищурился хозяин костра.
- Ну, - замялся полочанин, - говорили, что придется умереть, но не так же….
- А как? Можно умереть по-разному разве?
Он, достал нож и отрезав кусок с запеченного кабанчика, закинул его в рот. Простенький такой нож, обычный, без всяких излишеств. Но глаза Всеслава к ножу прикипели в мгновение. Лезвие было металлическим, но черным, вороным с синими прожилками. Нет, не крашенное, не как-то обработанное, лезвие такое было изначально, таким был метал сам по себе. Резная из кости рукоять с великолепно выполненной оскаленной волчьей головой только усиливала красоту внешнему виду сего ножа, оттеняя черную сталь своей белизной.
- Можно, - выпрямил спину князь, сразу вспомнив, кто он по крови, - еще как можно! Можно умереть как свинья, в луже помоев, зарезанный собственными детьми, можно у3мереть трусом, получив дротик в спину при спасении с поля боя, а можно как воин, в бою, ища себе славы и чести! Именно смерть показывает кто ты, какое у тебя нутро.
- Смерть не показывает твое нутро, это поступок перед смертью показывает, кто ты на самом деле и то не всегда. Смерть же она объединяет людей. Вот жили были раб, крестьянин, купец и князь, жили себе не тужили, и были разными, и права имели разные и обязанности каждый свои. А смерть она уравнивает. Князь, раб, купец… ей все едино, да и мертвым тоже. Все в одном Ирие пиво пить станем за столом с предками, а там все едино кем ты при жизни был, лишь бы человек хороший.
- Странны мне твои слова вождь, - тихо произнес Всеслав.
- Не бери в голову добрый молодец, - еще один кусок жареного бока утонул во рту хозяина костра, - ты лучше скажи мне на кой тебе из доброго человека перерождаться невром?
- По-честному? – хмыкнул Всеслав.
- По самому наичестнейшему, - улыбнулся вождь, - ты же должен понимать, я все равно правду узнаю.
- Жить хочу, - опустил глаза долу князь, - сильно хочу. Мне Боговест, волхв рода Волка, сказал - умираю я и единственное что может меня спасти – перерождение в роде Волка, волколаком мне нужно стать, чтоб не умереть.
- И ты согласился? – прищурился вождь.
- А куда мне деваться?
Взгляд Всеслава упал опять на жареного кабанчика, и тут же слюна заполнила весь рот, а желудок от возмущения прижался к ребрам. Странно, он вроде умер, но вот есть хотел словно живее всех живых. Заметив его взгляд, вождь, не спрашивая, отрезал кусок от кабанчика и протянул его гостю.
- А как же честь и слава в бою? Ты мог с легкостью вызвать одного или несколько сразу невров на бой и умереть красиво в бою.
Всеслав не нашелся что ответить. Действительно, выходило все против его слов. На словах он хотел умереть славной смертью, а как только дошло до этого, так в кусты и просит себе долгой жизни.
- Наверное, так и нужно было сделать, - промямлил черт, - черт попутал….
- Вот так у вас всегда, - усмехнулся хозяин костра, - то вас черт путает, то еще кто, все вы норовите на кого-то другого ответственность переложить. Знаешь, чем отличаются невры от людей?
- Силой и ловкостью, а также умением в волка оборачиваться?
— Это все наживное, самое главное их отличие, они верят в себя. Мы невры, не верим в чертов и бесов, не молимся богам, а только воздаем им славу и нас никто не может попутать и наставить на путь, которого мы не хотим. Невр всегда отвечает полностью за свои поступки, что бы он не совершил. Если добро сделал кому-то, то сам, а не с подачки богов, если зло, то сам и не путал его никто. Ты сможешь так жить?
- Да, - резко выпалил Всеслав, даже не задумываясь, словно не он это сказал, а кто-то внутри него.
- Дай мне руку.
Князь протянул руку ладонью вверх. Коротко свистнул уже знакомый нож, рассекая неглубоко кожу на ладони, и дернув руку на себя, вождь губами припал к ране. Несколько мгновений он вкушал вкус крови пришлого. Потом отпустил руку, и пристально посмотрел на Всеслава.
- Вижу за тобой большое будущее Всеслав Брячеславович, вижу много побед, но вижу и поражения, вижу престол киевский, но и сруб без окон и дверей. Иди родич и живи невром, но помни, в этой новой жизни ты сам несешь ответственность за все свои поступки, только ты и никто больше.
- Я… – хотел что-то ответить князь, но мир вокруг него померк, и он ощутил острейшую, сильнейшую боль, словно его разорвали пополам, как того жертвенного кабанчика.
Сколько лежал он без памяти он не знал, но потихоньку начал ощущать себя.
- Думаю, значит существую, - была одна из первых мыслей Всеслава.
- Проснулся родич? – слова обожгли пламенем знакомого голоса. – А ты спрашивал зачем путы, не было бы веревок, ты бы сейчас не невром переродился, а бежал от страха без оглядки куда-нибудь в чащобу.
- Боговест…, - еле смог выговорить Всеслав, прозвучало это скорее упреком, чем радостью встречи.
- Добро пожаловать обратно в средний мир родич, - с добром в голосе ответил волхв, - ты не дергайся, дай сперва путы разрежу.
Уважаемые читатели, если вам понравилась глава, вы можете поддержать автора, купив полностью книгу на ЛитРес, за сущие копейки (49.9 р).
Штрафстая Выдох второй
© Copyright: Кирилл Ликов, 2026
Свидетельство о публикации №226100601369
Свидетельство о публикации №226100601369
Рецензии