Глава 11. Командировка

Утренняя встреча коллег в аэропорту Домодедово выдалась настолько холодной, что трудно было представить, как эти люди собираются весь день изображать «командный дух» перед заемщиком. Круглова выглядела изможденной и нервной, Горюнов — совершенно разбитым; оба старательно избегали взгляда руководителя.
Герман, напротив, чувствовал невероятный прилив сил — то самое воодушевление, которое приходит с открытием новых чувств. Впрочем, вида он не подавал, предпочитая сохранять спокойствие и учтивость: после всех перипетий последних дней срывать сделку было нельзя. Теперь, когда отношения с Полиной наконец сдвинулись с мертвой точки, Герман был готов с удвоенной энергией взяться за развитие филиала и нового стратегического направления, как того и требовал Дубенский.
— Герман Сергеевич, а нас кто-то встречает здесь? — спросил Горюнов, сразу после приземления в N-ске.
— Да, конечно, — Герман достал телефон, когда сонная «делегация» вышла из здания аэропорта. — Алло, Александр Евгеньевич, здравствуйте! Это вас беспокоит Зимин Герман Сергеевич… да, прилетели уже. Александр Евгеньевич, у меня только ваш контакт. Подскажите, пожалуйста, как нам водителя найти? Ага… какой номер… 137, так, белая… понял… ждём у выхода из аэропорта. Спасибо… до встречи!
Герман обвел взглядом небольшую парковку у аэропорта.
— Горюнов, вон та машина, кажется, наша. Да, 137-ая. Иди найди водителя, а то встречать здесь, видимо, не принято. – Герман оценивающе посмотрел на Горюнова. – Ты пил что ли опять?
— Что вы, Герман Сергеевич, просто летать не люблю. Побаиваюсь немного.
— Тогда давай веселее – приземлились уже. Посмотри, может он где-нибудь курит там, — получив указание Горюнов убежал в сторону автомобиля.
Герман и Софья молча ждали. Минуту спустя к ним подъехал автомобиль, на переднем сиденье которого сидел довольный Горюнов. Загрузив вещи, они тронулись в сторону фабрики.
— Фабрика у нас отличная, — разговорился водитель Олег после нескольких вопросов Горюнова. — Мой отец там еще в восьмидесятых работал. Мебель выпускали — загляденье. И лакокрасочный цех был, и мягкую мебель делали. По тем временам — мощное производство. Отец в профсоюзе состоял, так у нас и пионерский лагерь был свой, и детский сад.
— А эти активы сохранились? — спросил Горюнов, поправляя очки.
— Активы… — водитель задумался, словно не поняв вопроса, — наверное нет. Лагерь продали под санаторий. Жаль, место было отличное, прямо на Волге, в десяти километрах от города. Зимой там профилакторий для работяг устраивали. Отец на конвейере спину сорвал, так постоянно туда лечиться ездил. А детский сад… даже не припомню. Кажется, его город забрал.
— Понятно, — ответил Горюнов.
— Да, с тех пор, конечно, многое поменялось. Сейчас владелец новый, директор тоже новый — Кулагин Александр Евгеньевич. Почти месяц назад нового зама взяли из Москвы. Толковый мужик, на моего покойного отца чем-то похож — Николай Михайлович Гончаров. А мы его за глаза Михалычем зовём, с большим стажем человек, — водитель прекратил рассказ и подъехал к проходной фабрики. — Вот и приехали.
Услышав фамилию Николая Михайловича, Герман интуитивно связал его с Полиной. «Полина Николаевна Гончарова…» — пронеслось в его голове. Он сохранил невозмутимый вид, отложив проверку на потом. Горюнов тоже заметил совпадение и ему была интересна реакция Германа, но оборачиваться с пассажирского сиденья не стал. Он решил, что об этом стоит сообщить Завьялову — тот уж точно выяснит, кто этот таинственный заместитель из Москвы на самом деле.
Мысль о возможном родстве Михалыча и Полины не давала Герману покоя. Терпение иссякло: он решил выяснить всё немедленно. Пока автомобиль петлял среди бесконечных серых цехов, Герман набрал сообщение в отдел кадров, требуя прислать анкетные данные отца Полины.
— Господа, приветствую вас! – Кулагин встречал командировочных возле небольшого административного здания. – Пройдемте за мной.
Следующий час прошел в изнурительной экскурсии по фабрике. Кулагин водил их по цехам, без умолку рассказывая историю предприятия. Он был настолько увлечен, что участники поездки готовы были подписать что угодно, лишь бы сбежать от палящего зноя. Следуя инструкциям Бориса Юрьевича, Кулагин не давал комиссии передышки, засыпая её статистическими показателями. Завершив цифровую часть, он переключился на рассказ о своей поездке в Китай, куда его отправил новый владелец фабрики, и восторженно подытожил:
— Вот, китайцы так и говорят, что итальянцы покупают у них станки, а мебель, которую делают, продают в три раза дороже!
— И что из этого следует? – спросил утомленный Герман, которого Кулагин уже откровенно раздражал. – Дело ведь не в том, кто произвел отвертку, а в том, в чьих она руках.
— Верно, вы Герман Семенович заметили, — Кулагин широко улыбнулся и пригласил пройти всех в административное здание.
— Герман Сергеевич, — поправил Кулагина Зимин и прошел с остальными в небольшое здание, встретившее их долгожданной прохладой.
Поднявшись в зал для совещаний и осмотревшись, Герман обратился к Кулагину:
– Хорошо, Александр Евгеньевич, фабрику вы нам показали. Очевидно, что потенциал есть, но нам с коллегами надо еще посмотреть целый ряд документов и удостовериться в финансовой устойчивости предприятия и надежности заемщика. Надеюсь, вы понимаете?
— Безусловно, — рапортовал Кулагин. — Сейчас все документы, которые вы предварительно запрашивали, принесут. Вы будете чай, кофе, или, может, хотите пообедать?
— Лучше чай, кофе, — ответил Герман, не обращая внимания на недовольных коллег. — Мы на один день. Завтра с утра в Москву, поэтому времени на обеды нет.
— Хорошо, я распоряжусь, — Кулагин подошёл к телефону в переговорной комнате и вызвал Екатерину. — Так, друзья, я, если позволите, на производство и к вам вернусь…
— Не раньше, чем через три часа, — подхватил Герман.
— Отлично, — Кулагин посмотрел на часы. — В пять буду, а Катя вам во всем поможет. Хорошего дня…
— Липкий какой-то, — наконец не выдержала Круглова сразу после ухода директора фабрики. — Болтает — не выключишь, голова от него разболелась.
— Ну, Софья Павловна, вы прямо в точку попали! — заразительно засмеялся Горюнов.
— Конечно в точку, — ворчала Круглова – У меня у одной знакомой муж такой. Я даже не знаю, как она с ним уживается.
— Софья Павловна, старайтесь всё же деловую этику соблюдать. Не забывайте — это всё-таки наш потенциальный клиент, — сдержанно заметил Герман. — Также замечу от себя: не знаю какой там муж у вашей знакомой, но такими исполнителями некоторые собственники очень даже дорожат. Конечно, вряд ли у него за плечами есть бизнес-образование или что-нибудь в этом роде, но посмотрите, как он грезит этой реконструкцией и болеет за фабрику. Потом, лучше уж такого, чем «мажорика» или какого-нибудь бессмысленного чиновничьего сынка, как это в России бывает. Мы с вами это не раз видели и знаем, чем это кончается. Сначала наговорят в три короба умных слов, а потом через год банкротятся.
— Герман Сергеевич, может, вы и правы, но я вот, например, считаю, что это типичный «дурак с инициативой». Уж я всяких клоунов повидала и знаю, что говорю, – недовольно произнесла Круглова
— Софья! Перестань.
— А что? Герман Сергеевич, я не права разве? — насупившись произнесла Софья.
— А мне кажется, что таких инициативных и не всегда адекватных людей собственники специально генеральными директорами делают для всяких левых схем, — вдруг выпалил Горюнов и уткнулся в стол.
— Юрка, молодец! — карикатурно подхватила Круглова. — Точно! Принимают таких вот на работу, дают им зарплату, секретаршу с пирожками, корейскую машину, обещают делегировать полномочия, а потом такие дурачки в Следственный комитет бегают с выпученными глазами.
— Ты чего Горюнов? — недовольно сказал Герман. — Ты бы лучше так же носился с клиентами, как этот Кулагин. Может толку больше было бы, а не…
Дверь в кабинет распахнулась, и Герман осекся на полуслове. На пороге сияла раскрасневшаяся Екатерина с подносом в руках, а за её спиной суетился Виктор Николаевич, нагруженный блюдами с пирожками и бутербродами. Пока Екатерина проворно расставляла на столе кофе, Виктор Николаевич принялся с воодушевлением расхваливать принесенное угощение.
— Так, ладно, давайте, перекусим и потом сразу за документы, — Герман закрыл дверь в кабинет. — А ваши психологические зарисовки заемщиков потом обсудим. Времени не так много.
День прошел плодотворно. Документы действительно представили все и ещё кипу проектов по реконструкции. Вечер на фабрике закончился тем, что Кулагин вернулся ровно в пять часов с дизайн-проектом столовой и отнял у всех остатки сил и желания оставаться на фабрике. Герман внимательно, насколько это было возможно, выслушал подробный план организации питания и зонирование в торговом зале, после чего тактично попросил Кулагина закончить без обсуждения отделочных материалов и наконец отправить их в гостиницу.
Комиссии подали «утреннюю» машину с Олегом и отвезли в гостиницу. Герман, зайдя в номер, бросил сумку с вещами и снял лёгкий льняной пиджак и рубашку. Раздевшись, он направился в душ и простоял несколько минут под прохладной водой, желая остудиться от июльской духоты.
Вернувшись в комнату, он лёг на кровать и, убедившись, что до ужина ещё есть час, закрыл глаза, вспоминая ночь с Полиной. Не прошло и десяти минут, как телефон коротко «звякнул».
— Так, ну что там ещё такое, — Герман протянул руку и открыл новое сообщение с фотографией анкеты Полины, где в графе «Близкие родственники» значился только отец — Николай Михайлович Гончаров 1960 года рождения…
Германа смутил тот факт, что в анкете местом работы Николая Михайловича значилась московский мебельный завод. Учитывая, что Полина заполняла анкету почти месяц назад, присутствие Николая Михайловича в N-ске в должности заместителя директора фабрики выглядело загадочно.
— Странно… — Герман нахмурился. — Можно, конечно, предположить, что он уволился и нашёл работу здесь… как? Почти шестьдесят лет, не самый завидный соискатель. Разместил анкету в интернете? Чушь! Такой, как Кулагин, мог его сам притащить. Этот и чёрта достанет, если понадобится. Работали, возможно, раньше где-нибудь вместе? Надо будет завтра утром его подловить на вопросе о предыдущих местах работы… А что, если он человек Тишлера? Допустим, тот приставил его «надсмотрщиком» к этому безумному Кулагину. Сидит на вторых ролях как серый кардинал и рулит, хотя нет… не сходится. Очевидно, что Кулагин стал генеральным гораздо раньше, чем появился Гончаров. Нет, собственник отпадает. Значит, либо Кулагин его подтащил, либо я не понимаю…
Герман размышлял вслух, глядя на свое отражение в зеркале и торопливо одеваясь. В какой-то момент мелькнула мысль написать Полине — она могла бы пролить свет на происходящее, но Герман тут же одернул себя: он и так уже завалил её романтическими сообщениями, и задавать вопрос об отце было бы сейчас крайне неуместно.
Германа не покидала ещё одна тревожная догадка: появление Полины в банке и Николая Михайловича на фабрике произошло почти одновременно. Случайность? «Неужели я стал пешкой в чужой игре?» — пронеслось у него в голове. Он всеми силами гнал от себя это предположение, но навязчивая мысль не давала покоя, особенно если вспомнить, что именно Дубенский представил ему Полину как кандидата на должность заместителя.
Волчье чутьё аналитика проснулось в Германе, и рассуждения, пусть и самые неприятные, потоком начали выстраиваться в тревожную последовательность. «Дубенский, Полина… — размышлял он вслух, прохаживаясь по комнате. — Дубенский уже спрашивал меня, может ли Полина заменить меня? Зачем? Да, тогда я был разбит историей с Лизой, и это разумно. Несмотря на это он отправил со мной Круглову и Горюнова, а не её. Он боялся, что Завьялов выставит нашу поездку с ней Арону Давидовичу как интрижку? Возможно… но Полина сама говорила об этом как будто знала мнение Дубенского. Может, он понимал, что её встреча с отцом на фабрике — это уже слишком…»
Герман остановился и пытался припомнить, говорил ли он Полине подробности поездки в N-ск и могла ли она не догадаться, что он едет на фабрику к её отцу, но событий последних дней было так много, что он не мог точно вспомнить.
«Если она и поняла это, то зачем ей было мне об этом говорить? — рассуждал Герман. — Возможно, она намеренно утаила это? Я ведь и не узнал бы, если бы водитель не проговорился. Кулагин же не представлял нам никого… Странная и запутанная история… В любом случае, если всё это случайность, то это может сорвать сделку. Понимает ли это Дубенский?»
Он перестал копаться домыслах, боясь подумать, что всё случившееся между ним и Полиной могло быть спектаклем.
Близился час ужина, и одна мысль о встрече с Кругловой и Горюновым вызывала у Германа неприязнь — после случившегося с Лизой их отношения зашли в тупик. Утром он ещё надеялся сплотить их хотя бы ради открытия филиала, но теперь к этому раздражению примешалась тяжёлая, липкая тревога. Догадки о Полине, о Дубенском, о «случайностях», которые перестали казаться случайностями, — всё это отравляло каждую мысль. Он чувствовал себя дураком, который поверил в любовь, а теперь начинал подозревать, что стал пешкой в чьей-то игре. И всё же он заставил себя собраться: ритуал был необходим, тем более надо было как-то поднять корпоративное единство ради подготовки сделки. До встречи оставалось ещё пятнадцать минут, и Герман решил скоротать их в гостиничном баре за бокалом пива.
Бар находился на первом этаже гостиницы недалеко от ресторана и носил банальное название «24/7». Как и в большинстве гостиниц западноевропейских брендов средней руки, бар представлял собой незамысловатую стойку с несколькими высокими стульями и не более пяти столиков, хаотично разбросанных в холле гостиницы. Скудная архитектура по всей планете и стандартный оловянный бармен с застывшим лицом.
Убожество интерьера, тем не менее, вовсе не волновало посетителей бара, который был «наполнен» разношёрстной публикой, по большей части «командировочными», как показалось Герману.
Решив не садиться за столик и выпить пива быстро, он разместился на высоком стуле возле стойки. Рядом с Германом оказался неприветливый мужчина лет сорока пяти с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз, который сидел с рюмкой водки. Герман встретился с ним взглядом.
— Добрый вечер. Пётр, — представился мужчина и дружелюбно улыбнулся.
— Добрый, Герман.
— Из Москвы?
— Да. А что, так заметно? — улыбнулся Герман.
— Уж вас, москвичей, ни с кем не спутаешь. Прямо как особый народ какой-то в России. Даже если и родился где человек, и приезжает в Москву жить, так потом не узнать его. Москвич, блин, одно слово…
— Вы как-то нелицеприятно о москвичах отзываетесь.
— Да я не то что плохо думаю, просто вот расстроил меня тут один москвич, а так-то я зла не держу ни на кого. Я за своё зло «десятку» отмотал сполна, а тут вот решил доброе дело сделать, и всё коту под хвост.
— В смысле? — заинтересовался Герман.
— Да есть у меня дружок один, Андрюха. Вместе щи хлебали, — Пётр едва улыбнулся и заказал ещё рюмку водки. — Он раньше меня на два года вышел. Переписывались. Он враз с прошлой жизнью покончил, как откинулся. Вернулся в деревню, продал материн старый дом, «подмаслил» председателя сельсовета и открыл мастерскую в заброшенном колхозном ангаре. Подтянул пару мужиков рукастых, непьющих. То машины чинили, то фермерам технику латали. В общем, при деле был, деньжата какие-никакие завелись. Зажил вроде. Ему уже тогда за сорок было, и он с женщиной сошелся из местных. Баба опрятная, одинокая, но тоже уже не молодая. Решили детей завести, уж больно он сына хотел. Забеременела она, родила сына, и всё вроде счастье, да вдруг через полгода сын захворал. Инфекция какая-то. Доктора только руками разводили. Помучился три месяца на белом свете и помер. Андрюха-то терпел, крепился. Писал, что плачет по ночам в сарае, где гробик ему смастерил, но старается на людях держаться, а вот баба его совсем задурилась и до сорока дней не дотянула. В петлю залезла. Там же в сарае и порешила себя. — Пётр грустно посмотрел на Германа и выпил рюмку водки, не поморщившись. — Ну а я-то ему обещал приехать в прошлом году, помочь с домом. Да пока сам «приземлился», уже полтора года прошло, и вырваться не мог. На работу не берут, и хорошо, что жены моей брат пристроил к себе в строительную контору, а так бы пропал. Тогда же решил навестить его. Взял я недельку отпуска и поехал. Посидели, выпили, и рассказал он мне, что решил маленькую часовню поставить в память о сыне. Нашёл чертёж какой-то. Небольшая такая часовёнка из бревна. Порядки для такого строительства изучил. Место присмотрел доброе. У них там какой-то родник чудодейственный бьёт, так что весь район съезжается, так вон он рядышком решил. Земли государственные были, и председателя сельсовета он уговорил, да и на дело такое богоугодное руки рабочие нашлись. Объявление он какое-то нашёл, и поехали мы с ним за деньгами. — Пётр горько усмехнулся собственной наивности. — Сидит там какой-то окурок с рожей банкомата и говорит, что никак не может нам денег дать. И заёмщики мы никчёмные, и поручителей у нас нет, а если бы и были, то уж точно, говорит, с сомнительной репутацией. Про залог смеялся на всю контору. «Сука, — говорит, — я вашу часовню деревенскую потом продавать, что ли, буду, чтобы деньги вернуть?». Ну, плюнули и вернулись.
— История грустная, прямо сказать, — заговорил Герман, обратив внимание, как Пётр встал и рассчитался с барменом за выпитую водку.
— Ты, брат, извини, если лишнего наговорил. Вот прямо тут всё это сидит, — Пётр сжал в кулак рубашку на груди. — Выговориться хотелось. Бывай!
— Подождите, где же вы теперь деньги найдёте?
— Да нигде не найдём. Значит, на то воля Божья. Слишком уж мы с Андрюхой губы раскатали, решили в праведников поиграть. Так нам и надо, дуракам. Наши грехи быстро не отмолишь, а грязными руками Богу строить… видать, не надо ему это.
— Постойте, Пётр! — Герман догнал уходящего собеседника возле лифта. — Я мог бы вам помочь.
— Это как же?
— Ну, есть варианты. Можем завтра переговорить?
— Да я только на одну ночь. С раннего утра уже уеду.
— Подождите секунду, — Герман быстро подбежал к стойке размещения и записал свой телефон на бумажке. — Вот, возьмите мой номер. Позвоните мне через два дня. Я постараюсь помочь и…
— Герман Сергеевич! — Герман обернулся и увидел Горюнова, стоящего возле входа в ресторан и машущего рукой. — Мы уже здесь!
Герман повернулся обратно, но двери лифта уже закрылись, и Пётр уехал. Герман задержался в холле, желая посмотреть, на каком этаже остановится лифт, но вдруг появившаяся группа туристов заполонила лифтовой холл, и он едва успел рассмотреть цифру шесть, пропуская шумных гостей.
— Ах чёрт! Надо было просто набрать ему, — выругался он. — Ладно, завтра на что-нибудь придумаю, может, дадут его контакт.
Герман вернулся в бар, расплатился за пиво и направился в ресторан — такой же пресный и безликий, как и вся гостиница. В зале играла навязчиво—унылая музыка, словно навязанная «европейским стандартом» для улучшения аппетита в российской провинции.
Окинув взглядом полупустой зал, где линия шведского стола соседствовала с зоной ; la carte, Герман заметил Круглову и Горюнова в «уютном» углу у окна. Круглова выглядела измождённой, а Горюнов — сонным и рассеянным.
Легкое опьянение после бара принесло небольшое расслабление. Герман наблюдал за коллегами и понимал: они чувствуют то же самое, что и он — этот ужин стал для всех них вынужденной и тягостной повинностью.
— Так, добрый вечер, — насколько смог дружелюбно протянул Герман, усаживаясь за стол. — Заказали уже что-нибудь?
— Еще нет, — неприветливо ответила Софья.
— Взяли пока салатики и бутылку вина. Вы же не против Герман Сергеевич? — спросил Горюнов.
— Нет, не против. Тем более, возможно, будет и неплохо, если мы, пусть и забегая вперёд, немного «обмоем» первую сделку нашего филиала. Возможную, первую сделку! Тьфу, тьфу, тьфу… чтобы не сглазить.
— Герман Сергеевич, не узнаю вас, — Круглова неестественно улыбнулась. – Вы же такой хмурый и недовольный были на фабрике весь день, а теперь вдруг…
— Да, я уже в бар заглянул и кружка пива внесла коррективы в настроение, — Герман натянуто улыбнулся. – Более того, мне кажется, поправьте меня если не так, что мы сегодня как-то непривычно неразговорчивы. Коллеги, вы не замечаете? Я понимаю, что у каждого из вас есть на то веские причины, но давайте не будем портить вечер друг другу. Когда еще получится так посидеть?
Герман обвел взглядом коллег и продолжил.
- Ну, допустим, утром это еще было объяснимо: перелет, дорога и так далее, но я и сейчас чувствую, что есть какое-то необъяснимое напряжение. Нет? Я не прав?
Софья и Горюнов неловко отмолчались. К столику подошел официант принял заказ и вскоре вернулся со второй бутылкой вина. Следующие полчаса за ужином прошли незаметно за кратким и натянутым обсуждением перспектив филиала. Герман рассчитывал уже на скорое окончание ужина, но третья, опрометчиво заказанная Кругловой бутылка вина оказалась «коварной» и для неё, и для Горюнова.
После очередного «быстрого» бокала Софья начала спонтанно и неуместно шутить. Реплики выходили сплошь неловкие, а Герман всё чаще ловил на себе её колкий, недружелюбный взгляд. В нём читался явный вызов — и очень скоро Герман понял: это было лишь начало.
— Коллеги, — начала Круглова, отодвинув тарелку и заметно захмелев к началу речи. — Я знаю, что не ко времени я вот сейчас говорю и мы вот так вроде хорошо сидим тут, судачим о том о сём, перспективы обсуждаем, но… — глаза её вдруг покраснели и наполнились слезами, — но я хочу сказать, что у Лизы прошло девять дней. По-христиански это значит, что душа ее закончила странствовать и ангелы приводят ее к Господу, — Софья переместила бокал из правой руки в левую и неуклюже перекрестилась и немного расплескав вино на блузку, вновь шмыгнув носом. – Я хочу выпить за упокой чистой души, этой еще совсем юной девочки…
— Софьюшка Паллна, как же вы … ну, как же вы это всё помните? – крепко разгоряченный алкоголем Горюнов смотрел на Курглову в каком-то трагическом исступлении и протянул бокал.
— За упокой не чокаются, — поправил Горюнова Герман.
— Ой, простите меня, друзья, — стушевался Горюнов, смотря на застывшего с бокалом в руке Германа. – Я просто как-то машинально, я не хотел вас…ее…
— Ничего, Юрочка, главное от души идти должно. Все должно быть от души. Жить надо от души, понимаешь? Можно там чего-то не знать или не уметь. Чокаться там или нет, важно помнить о человеке, а все эти правила на втором плане всегда останутся, – язык Кругловой заплетался, но бокал она выпила целиком. – Знаешь, Юрочка, как бывает, вроде человек ведет себя правильно и порядки там все знает. Культурный, вроде, образованный человек, красавец, а как глянешь этому человеку в душу-то, в нутро его темное, так он и не человек совсем, а демон настоящий. Ты уж мне поверь, я-то «таких» сразу вижу, меня не обманешь, я уж давно не девочка двадцатилетняя. Попользует тебя, кровь выпьет твою всю до последней капли и выкинет на улицу в дождь как щенка безродного.
За столом в одночасье установилась напряженная атмосфера. Вызов, брошенный Герману, был очевиден. Он вскипел, но глядя на откровенно пьяную Круглову и такого же Горюнова, решил не скандалить, но и спуска ей не давать.
— Софья, знаете, много лет назад один человек такие слова сказал: «Не судите и не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы: и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». Я вам это в пятницу уже говорил, — Герман произнес последние слова очень твердо. После чего за столом наступила пауза, и он сурово посмотрел на Софью, решив, что если она и сейчас продолжит свои витиеватые иносказания, то он точно уволит ее по приезду в Москву.
— Знаю, Герман Сергеевич. Знаю даже, что за человек так говорил, — огрызнулась Софья и обратилась к Горюнову. — Юра, а помнишь, как на кладбище в тот день было солнечно? Как же так случается, что такая девочка «жить бы да жить» и вдруг смерть.
— Я гвозди помню… - Горюнов отстранённым взглядом уставился куда-то в стену. – Как вот гвозди забивали…бах, бах. А у меня прямо в висках стучало. Бах, бах…
— Ох, Юрочка, - Круглова прыснула слезами. - Я же ее как родную сестру любила. Я быть может ее даже как дочь любила бы… но Бог не дал мне счастья материнства, пожалел, наверное, и потому я этой любви не знаю, — Круглова, горько усмехнулась, – и любила как сестру единокровную.
— Софья Паллна, ну зачем вы так? – Горюнов взял ее за руку. – Софья Паллна, разве можно про себя такие вещи говорить? Разве вы виноваты в этом?
— Я-то одна и виновата, — Круглова «размякла» окончательно. – но, сейчас не обо мне речь. Сейчас об этой хрупкой девочке речь. И, знаешь, что я думаю Юра?
— Что?
— Зачем это все так случается… в чем смысл, не могу понять. Жила-была девочка, любила безответно, надеялась на счастье и вдруг…
— Софья Паллна, я думаю, что такие случайности просто так не случаются. Это вот как карма или что-то такое похожее на… — Горюнов смотрел в тарелку с недоеденным стейком и силился подобрать нужное слово.
— Судьбу, — подсказала Софья и вытерла салфеткой слезы, размазав под глазами тушь.
— Да, точно, на судьбу, — Горюнов опять задумался и заметно погрустнел, — случайность и судьба. Как-то вот одновременно все сходится в одной точке.
Герман, понял, что Софья не уймется, пока не выговорится и продолжал наблюдать за ней и Горюновым с презрением и в какой-то момент, что-то взбунтовалось в нем, но «срываться» на них он не стал. «В сущности, — думал он, — эта одинокая «баба на самоваре» убедила себя в том, что была Лизе старшей сестрой. А Горюнов… тот и вовсе был влюблён в нее по уши до нашего романа. Наверняка до сих пор ненавидит меня втихомолку. Придумали себе каждый свою Лизу, сидят теперь, упиваются горем и ноют — жалкие идиоты. Да и черт с ними! Пусть ненавидят, мне плевать. Напились до беспамятства, сидят, еле на стульях держатся и убеждают друг друга в черт знает чём. Боятся поверить, что я не виноват в ее смерти… а то, не дай Бог, прозреют и Лизу свою потеряют. Да и плевать мне уже...»
— Как это? – спросила Софья с трудом сконцентрировав свой взгляд на Горюнове.
— Да вот так! – манерно произнес Горюнов. — Я вот тут по телеку в новостях видел историю, где молодая мать вышла с ребеночком в коляске погулять у себя во дворе. Она, наверное, уже там сто раз гуляла, пока не случилось с ней этой истории.
— Какой истории-то? Горюнов, ты что одно и то же повторяешь-то, – насмешливо спросил Герман, ожидая услышать очередную глупость.
— История в том, что она проходила мимо соседнего дома и в это время, какой-то мужик решил там покончить собой и спрыгнул с семнадцатого этажа. — Горюнов в роли рассказчика, взбодрился насколько сумел.
— Ох, Господи… – сказала Круглова, - и что?
— Так он прямо на коляску грохнулся. И мужик этот и ребенок насмерть оба. Вот вроде бы случайность и судьба одновременно.
— Охренеть, Горюнов! — громко засмеялся Герман. – Где ты эту чушь взял?
— Ничего не чушь, Герман Сергеевич! — оскорбился Горюнов. — Там видеозапись прям с камеры этого дома была, а самое невероятное, что мать эту самоубийца даже не задел. Представляете? Ну, вот она коляску везет руками. – Горюнов попытался изобразить позу матери с коляской. — Ну, тут метр максимум между ней и ребенком и как это может быть? Вот, ответьте мне?
— Не знаю, — резко ответил Герман и посмотрел на Софью, которая «мутным» взглядом смотрела на Горюнова.
— А я вот знаю Герман Сергеевич – это и есть судьба и случай, — настаивал на своем Горюнов, — Софья Паллна представь, что даже просчитать такую вероятность невозможно. Как вообще этот мужик и ребенок оказались в одной точке? Это же уму непостижимо… не то что на поверхности земного шара, а хотя бы даже в масштабах небольшого города, — Горюнов поправил перекосившиеся очки и посмотрел на едва соображавшую Круглову. — Понимаешь, Софья Паллна? Один человек решает закончить жизнь и убивает человека, начинающего жить. Разве может это быть просто случайность? Да это ваще не реально. Это судьба, понимаешь! А чья судьба спросишь ты? Ребенка, мужика или матери? Вдумайся только! Поэтому я думаю, что это по содержанию судьба, а по форме случайность.
— Браво! — Герман прыснул от смеха и несколько раз хлопнул в ладони, аплодируя Горюнову.
— А это, правда, было… ты ничего не путаешь? — недоверчиво спросила Круглова.
— Да, я тебе ссылку пришлю, сама посмотришь. Только завтра, ладно. Обещаю.
— Горюнов, ты к чему это все рассказал-то? – спросил Герман.
— Да к тому, что у Лизы судьба такая была. Такие вещи на роду написаны. Жаль, что она… — он всхлипнул. – Другие вон живут, а ее нет совсем и навсегда… и никогда больше не будет.
— Ох, Лиза, — Софья склонила голову над столом и захныкала. – Прости нас, прости, пожалуйста…
Последние полуночные посетители ресторана стали обращать внимание на Германа, Софью и Горюнова. Странное поведение компании заметил и официант. Взглянув на часы, а было уже близко к полуночи, официант подошел к столику.
— Господа, через тридцать минут ресторан закрывается. Будут ли у вас еще заказы или вас можно рассчитать?
— Рассчитайте, — не задумываясь, сказал Герман, чувствуя, что ужин пора заканчивать немедленно.
Выйдя в хорошо освещенный холл гостиницы, Герман заметил, как у Кругловой на зардевшемся лице растеклась тушь, а Горюнов вращал покрасневшими глазами, как человек, которого должно в скором времени крепко стошнить. Заметив, как девушка администратор с улыбкой окинула взглядом их компанию, ему стало стыдно за коллег. Разозлившись на них и на себя, он резко подхватил их под руки и быстро подвел к лифту, отправив в свои номера.
Оставшись в холле гостиницы один, он вышел на крыльцо покурить. Воздух был тяжёлым, наполненным запахом разогретого за день асфальта и пыли. Герман затянулся, глядя на пустую парковку и засыпающий город.
День выдался бесконечно долгим, а ужин оказался фарсом, окончательно измотавшим его. Герман предчувствовал начинающийся поток событий, который настораживал его своей непредсказуемостью. Невероятное появление отца Полины на фабрике в N-ске — совпадение, которое он не мог рационально объяснить. Странный заёмщик-энтузиаст Кулагин, который, как тонко заметила Круглова, был «дураком с инициативой» — тоже вызывал много вопросов. Насколько Дубенский понимал, чем может «грозить» такой кредит банку? Что это за личный контакт с Тишлером? Неужели ради открытия филиала «мечты», Дубенский готов вляпаться в сомнительную сделку…
Мысли Германа о предстоящей сделке словно ком обрастали сомнениями. Последние события складывались в какую-то хаотичную мозаику, которая пока не собиралась в цельную картину, но уже начинала пугать прагматичного Германа. Интуиция говорила ему: что-то не так. Совпадения слишком часто оказывались не случайными, а энтузиасты вроде Кулагина обычно заканчивали плохо — либо сами, либо втягивали в это других.
Герман потушил сигарету и посмотрел на часы. Скоро рассвет, а через несколько часов — самолёт, Москва, Полина. Он постарался отогнать тревожные размышления.
Вернувшись в холл гостиницы, он поднялся в номер и лёг на кровать, но сон не шёл. В голове крутились обрывки разговоров, лица коллег, и где-то на заднем плане — лицо Полины, которое он видел утром в воскресенье, когда прощался с ней. Он не знал, что эта тревога — лишь первый знак той непреодолимой силы, которая преследовала его с момента гибели Лизы, но чувствовал, что судьба уже начала свой отсчёт, и что этот отсчёт был необратим.
Утром Герман подошёл к стойке администратора гостиницы, чтобы выписаться и попытаться узнать контакты Петра. Сонный портье наспех выслушал придуманную Германом историю о знакомстве с Петром и о крайней необходимости получить его контакт.
— Герман Сергеевич, мы информацию о гостях не предоставляем. Это противозаконно, — портье смотрел в компьютер. — В любом случае на шестом этаже такого гостя нет, и с шестого этажа сегодня никто не уезжал.
— Да, я с ним в баре вчера сидел вечером. Он водку пил, — кипятился Герман.
— Хорошо, я уточню, — портье поднял трубку и позвонил в бар. — Лёша, у тебя вчера вечером мужчина водку пил за стойкой и ещё разговаривал с другим мужчиной…
— Я в синей рубашке был с пивом.
— Второй был в синей рубашке с пивом, - повторил в трубку портье.
— Мы в восемь вечера разошлись.
— Они до восьми сидели. Да, да… а счёт он на какой номер закрыл? А, он наличными платил, понятно.
Портье положил трубку и объяснил, что человека этого он найти не может.
— Что за бардак? — возмутился Герман, после чего из-за стойки вышла миловидная девушка и представилась руководителем. Она внимательно выслушала Германа и многозначительно посмотрела на своего работника.
— Герман Сергеевич, надеюсь, вам уже сообщили, что никакую информацию о своих гостях мы третьим лицам не предоставляем, — она говорила монотонно, сохраняя самую дежурную улыбку.
— Да, сообщили.
— Видимо, мой коллега искренне хотел помочь вам, даже пренебрегая стандартами бренда, но я попробую вам всё объяснить, тем более что некоторой информации мой коллега не знал.
— Буду благодарен, — спокойно сказал Герман, вскипая внутри.
— Дело в том, что вы немного ошиблись, предположив, что ваш друг проживал на шестом этаже. Как я вижу по выездам, сегодня никто не выезжал, но… — она снисходительно улыбнулась, — скорее всего, это был один из работников подрядчика, которые делают ремонт на седьмом и восьмом этажах. Поэтому вы увидели, что он поднялся на шестой этаж, а на самом деле он перешёл там на пожарную лестницу и поднялся выше.
— Возможно, — гнев Германа отступал.
— Теперь вы понимаете, что это не был гость отеля, и мы, к сожалению, не в состоянии вам помочь даже при всем желании.
— Не понимаю.
— Мы даже не можем сказать, когда он уехал.
— Так может он еще не уехал? – с надеждой в голосе спросил Герман.
— Уехал, мне горничные с утра представили информацию о состоянии номеров. Номера подрядчика - свободны, — девушка взяла со стола визитку. — Пожалуйста, присоединяйтесь к нашей программе лояльности и, если вас не затруднит, оставьте отзыв о нашей гостинице. Спасибо, что выбрали нас. Всегда рады будем видеть вас вновь. Всего доброго!
Герман не нашёлся, что сказать, выругался и, расплатившись, отошёл от стойки, где встретился с опухшей Кругловой и таким же Горюновым.
— Герман Сергеевич, мне водитель Кулагина звонил. Он через десять минут будет, — рапортовал Горюнов, стыдливо отводя глаза.
— А разве сам Кулагин не приедет?
— Думаю, нет, - растерянно ответил Горюнов.
— Ну, может это и к лучшему, - спокойно произнес Герман, крайне раздраженный тем, что выяснить появление Гончарова на фабрике теперь не получится, - а то посмотрел бы на вас с утра – ужаснулся бы. Вы Софья Павловна, кстати, как себя чувствуете?
— Великолепно, Герман Сергеевич, — ответила Софья, и испарина появилась у неё на лице. — Лучше не бывает.
— Отлично, — Герман внимательно посмотрел на Софью, прекрасно зная, что она, даже если бы помнила всё, что наговорила вчера, никогда бы не призналась в своей неправоте. — Пойдёмте, пора возвращаться домой…