Как мужик Прокопий проспал сдуру всю зиму

      Жил мужик с женой в селе Красном, на краю леса заповедного, в отчей избе аж на пять окон. Имя его по святцам было Прокопий, но все сельчане звали его просто Проней: уж больно он был простодушный да поперечный — что ему скажут, обязательно против выворотит-перевернёт. Со всеми мужиками  в спор встревал по любому поводу.

      Уж как жена его Глафира ни пыталась поправить характер мужа уговорами да ссорами — ничего не помогало. Потом привыкла, и чтобы заставить Проню выполнить что-то, всегда надо ей было наоборот попросить.

      Так и жили. Проня всё делал наоборот, а Глафира придумывала, как правильно ему просьбу свою сказать.

      Вот как-то перед праздником Воздвиженья собрались мужики около церковной ограды и рассуждали, чего нельзя делать в грядущий праздник. И пить нельзя, и ссориться, и начинать новые дела, и в лес ходить нельзя.
 
      Всем всё вроде понятно, только один Проня в толк взять не может, почему в лес нельзя ходить. Стали стращать  его мужики-сельчане, что по преданиям отцов и дедов, всякая нечисть в этот день силу имеет, а в лесу — особенно. Но Проня упёрся и говорит:
— Да чепуха всё это. Спорим, что ничего она мне не сделает. Вот пойду, и все увидят, что это суеверия стариков, да бабские страхи и домыслы.

      Пришел Проня домой, рассказал Глаше, что на спор в лес пойдет на праздник. Глафира только рукой махнула, мужа не переспоришь, попросила только, чтобы после церкви этот поход состоялся. Проня на удивление легко с этим согласился.

      Наступил праздник. Проня с Глашей отстояли обедню, вышли из храма. Мужики уже поджидали приятеля. Наш поперечный спорщик поцеловал жену, мужикам махнул рукой, вышел с церковного двора и пошел огородами к лесу. А лес тут, рядом с околицей, темнел ёлками и дубами, еще зелеными.

      И вот Проня вошел в лес. А там очень необычно, и наш спорщик это сразу отметил — ни птицы не поют, ни насекомые не жужжат и не стрекочут, и даже листья не шелестят. Проня никогда хорошим охотником не был, но тут понял, что надо идти тихо, крадучись.

      Прошел он так с полчаса и попал в какой-то странный туман. И такой густой, что дважды чуть на дерево не налетел, еле уклонился. А потом еще сколько-то времени побродив в тумане, вышел к большой поляне. Он вроде бы не помнил, что такая большая была рядом с селом.

      Нашел тут Проня дерево побольше на краю поляны, залез на него повыше и видит:
Вся лесная живность собралась на этой поляне. Здесь и взрослые медведи с пестунами и сеголетками встали в круг и ведут хоровод. Тут же барсуки, еноты, лесные ежи, а дальше — жабы с лягушками, потом ящерицы, ужи и всякие другие змеи так же кругами кружат, как молодые девки с парнями в хороводах на Купален день. А над всей этой лесной братией летают кругами с писком и щелкая летучие мыши.

      Вдруг из куста орехового появился Леший, как огромного роста человек весь в зеленом. Его кафтан, штаны и шапка — в сучках и листьях, в одной руке держит чан, а в другой кропило. И в чан, как макнет это кропило, а потом, как брызнет на кружащихся по поляне зверей, да как закричит громовым голосом:
— Солнце будет низко, Луна будет высоко. Зима, как ночь идет, сон-траву несет. Зима снега навали, от света сбереги. Ложимся спать — весну-утро ждать. Сон-трава помоги. На всю зиму нас усыпи.

      И продолжает хороводы зверей кропить и этот заговор на сон, то тихо шептать, то громко кричать.
— Э! — думает Проня, — это же Леший-Лесовик для зимнего сна зверей готовит, настоем сон-травы их окропляет, чтоб они заснули.

      Тут ветка, на которую наш спорщик оперся, как затрещит.
Леший глаза поднял и Проню увидал. Захохотал, стал филином ухать, потом подскочил к дереву и, как брызнет кропилом на Проню, да как заклинание проскрипит-проговорит:
— Сон-трава усыпи смельчака, пусть поспит от начала зимы, другим дуракам в наказание. Сон-трава усыпи дурака, пусть поспит до весны, другим смельчакам в указание!

      Проня кубарем скатился с дерева и бросился домой без огядки.  Если к поляне шел с час времени, обратно на опушку выскочил за десять минут.

      Перевел дух Проня, отдышался и пошел огородами домой.

      Пришел в дом, на вопросы Глаши молчит, не отвечает. Сел за стол, похлебал постные щи, съел пару пирогов с капустой и на двор вышел, у крыльца на скамеечку присел.

      Тут мужики на двор подтянулись, спрашивают у Прони, что да как в лесу было-не было, или мол, что видел, али не видел, что.

— Ничего не видел — говорит Проня, — туман весь лес укрыл, ходил, чуть в нем не заблудился, еле выбрался к селу.

      Мужики потоптались у крыльца, посмотрели на Проню, хмыкнули в усы, да в бороды и пошли по домам.

      Глафира убрала со стола, вышла на крыльцо, смотрит: муж привалился к стенке и спит. Толкнула его, а он не просыпается, только всхрапнул от толчка громко. Начала трясти его Глаша, за волосы тянуть, по щекам хлопать — а он только храпит всё сильнее.

      Побежала Глафира на двор к соседям, Миколе с Анютой, рассказала, что с Проней , попросила помощи. Соседи пришли, помогли дотащить Проню до кровати. Глаша мужа раздела, одеялом укрыла, сама к деду Сафронию, сельскому знахарю-колдуну побежала за советом.

      Тот жил на краю села, в избушке с резным петухом на крыше. Сафроний был стар-престар, борода почти до полу, но глаза зоркие, а за плечами — возраста сто лет и три мешка мудрости.

      Старче Сафроний выслушал Глафиру, хмыкнул, налил воду Звездную в тарелку, пошептал над водой какие-то слова заветные и говорит Глаше:
— Эх, Проня-Проня! Полез ради спора в лес, в нехорошее время. Леший его настоем сон-травы окропил. Никому из людей не снять этот сон волшебный. Да и сам Леший тут бессилен, настой тот для лесных зверей приготовлен, да словами скреплен очень древними, от Хозяина леса полученными в большой давности. Тот хозяин был — Медведь-батя, ушел давно из наших краев, а куда — неведомо.

— Одно могу сделать — чуть ослабить сон временами, чтобы ты смогла мужа кормить, иначе умрет он без пищи до весны.
 
      Сказал это Сафроний и полез в сундук. Достал одну склянку, из другой вынул разноцветные камешки, отобрал из них только зеленые и в первую склянку положил, потряс, они растворились — и Глафире отдал.
— По три капли давай каждый день Проне, тогда он сможет рот открыть и еду проглотить. Но только один раз в день корми его. До весны дотянет, а как прострел, сон трава из земли появится — проснется.

      Глафира, старца Сафрония поблагодарила, взяла склянку и домой побежала.
Так и повелось у них в доме. Каждый день дает Глаша три капли в рот Проне, он даже чуть начинает ворочаться, как в забытьи, потом жена его кормит то щами, то кашей и он опять засыпает мертвым сном. 

       Вот и наступила поздняя осень. Потом ветры задули холодные. Потянулись тучи темные.

       А там уже и белые мухи закружились. Укрыл снег всю землю. Наступила зима. Продолжает Глаша поить Проню снадобьем старца Сафрония, кормит с ложечки мужа один раз в день. Так день за днем, неделя за неделей — ноябрь с декабрем промелькнули. А потом уже и январь проскочил с Рождеством. А за ним и февраль пролетел незаметно.

       Пришла весна. Прострел-трава из земли показалась, а с ней и солнце пригрело. Глафира, как обычно, дала мужу три капли, покормила щами. И вдруг — смотрит, а Проня не храпит. Лежит тихо, глаза открыл. Глаза — ясные, тёплые, без упрямства обыкновенного.

— Проня? — шепчет Глаша. — Ты ли?

— Я, — говорит Проня. — Только… другой.

      Встал он с кровати, подошёл к окну, на берёзы посмотрел, на небо. И говорит:
— Глаша, я всю зиму сон видел. Будто я — медвежонок. В берлоге лежу, а рядом огромный Медведь-батя. Он мне про сон-траву рассказал, про то, как Леший на праздник Воздвиженье зверей считает, отделяет тех, кто спать должен и на зиму их усыпляет, и про другие всякие лесные чудеса. А потом напоследок сказал: «Ты, Проня, поперёк идёшь, потому что не знаешь, как себя утвердить. Всё, что ты поперёк делал, — от глупости было. Не от характера. От того, что ты слушать не умел. Перемени своё упрямство на упорство — другим человеком будешь». И после его слов так мне хорошо стало, так спокойно.

      Глафира аж села.
— Ты ли это, Проня?

— Я. Только теперь не Проня-поперечный, а Прокопий. Как по святцам. Пойду, — говорит, — к мужикам. Извинюсь, что спорил с ними зря по всякому поводу.
И пошёл.

      Мужики удивились, потом Прокопия зауважали, пошли к нему домой, все вместе сели попить чая брусничного с баранками. Тут старче Сафроний пришёл, всем здравия пожелал, в большой крынке мёд гостинцем принёс. Глафира плачет — от счастья. А Прокопий с тех пор за советом к жене ходит, а не поперёк говорит.

      И живут они ладно и счастливо.