Неотправленное письмо

               
Ефрейтор Сергей Макеев сидел в Ленинской комнате и дописывал письмо домой, когда туда буквально влетел с испуганным лицом земляк из Саратова Володя Беспалов и с ходу выпалил ему: «Ну ты че, Серый, застрял здесь, сопли жуешь? Совсем что ли страх потерял? Там ваши, кто в гарнизонный караул, уже готовятся на плацу к построению для инструктажа, а ты здесь! Провоторов орет на меня как бешеный: «Срочно найди своего другана, пусть рвет когти, и чтобы через пять минут он был здесь. Давай беги, найди его и оба – мухой сюда!». Так что, братан, ноги в руки и газуй туда, а то «губу» еще схлопочешь!».
- Я сейчас, мигом…Черт, не судьба! – сказал, растерянно улыбаясь Макеев, убирая недописанное письмо в карман гимнастерки. – Понимаешь, я тут было жене с матерью письмо решил начеркать - да жаль не успел. Ладно, потом допишу. Покедова, земеля! Завтра обязательно увидимся, поболтаем. Сказал, и метнулся пулей к выходу из казармы. Его ботинки громко застучали по бетонным ступенькам; эхо заметалось по временно погруженному в тишину помещению.
Он действительно чуть не опоздал на построение, но ему несказанно повезло: начальник караула капитан Кравцов, к счастью, о чем-то живо беседовал с одним из офицеров части и поэтому проверка готовности к несению службы задерживалась.
- Ты чего, Макей, берега попутал, борзеешь на глазах? Давно наряд вне очереди не получал? – толкнув плечом вставшего в строй тяжело дышащего Макеева, строго спросил сержант Провоторов, нахмурив свои кустистые черные брови. – Смотри у меня, доиграешься!
Макеев ничего не ответил на угрозы сержанта, а просто молча принялся приводить себя в порядок.
После развернутого и детального инструктажа, была дана команда к погрузке в тентованный грузовик, стоящий возле казармы. Уже садясь в машину, Сергей заметил, как Кравцов, держась за открытую дверь кабины, что-то жестко выговаривал сержанту Провоторову, а тот с сосредоточенным видом слушал его и согласно кивал.

Наконец послышался глухой звук закрытой двери, сержант Провоторов по-молодецки запрыгнул в кузов заняв место на краю скамейки, и новенький «ЗИЛ», урча мотором, сорвался с места и помчался вперед, оставляя за собой бесконечную ленту серого асфальта.
Макееву места на боковых скамьях не хватило, и он вместе с тремя солдатами сел на автомобильные баллоны, которые лежали посредине кузова. Баллоны были жёсткие, шершавые, пахли резиной и машинным маслом, и сидеть на них было крайне неудобно — но выбирать не приходилось: ведь солдат должен «стойко переносить все тяготы и лишения военной службы». Это Сергей усвоил хорошо давно и успел убедиться в этом многократно.
Воздух в кузове был густым, тяжёлым, пропитанным запахом бензина, пыли и солдатской одежды. Сергей, зажав автомат между ног и положив голову на плечо рядом сидящего киргиза Джанибекова, любовался через открытый тент заднего борта завораживающим зрелищем: яркое солнце, медленно, будто нехотя, клонилось к закату, заливая степь расплавленным золотом, хотя вдали горизонт еще дрожал в горячем мареве. Небо глубокой лазурью нависло тяжёлым куполом, без единого облака. За бортом тянулась степь, не имея конца и края — ровная, выжженная солнцем. Небольшие пучки сухой травы торчали из потрескавшейся почвы, а лёгкий ветер гнал по обочинам перекати поле. Кое-где вдоль дороги тянулись полосы саксаула: его корявые стволы казались выточенными из тёмного камня, а редкая серо - зелёная листва едва шевелилась под порывами ветра.
Путь до станции Тюра-Там был неблизкий, и поэтому солдаты настроились к долгой и утомительной поездке. Какое-то время, словно сговорившись, все молчали, и в их молчании чувствовалась смесь усталости и ожидания: дорога всегда забирает силы, но в то же время одновременно и дает время собраться с мыслями. И в этом ровном гуле мотора, в мерной тряске кузова, в запахе степи и пыли было что то почти успокаивающее: словно сама земля говорила – держитесь ребята!
Сергей Макеев сжимал между ног автомат и тупо уставившись в пол кузова, молча думал о скором дембеле: еще чуть – чуть, каких-то полгода и - встречай саратовская земля своего солдата, отдавшего священный долг любимой Родине!  Он представил, как вернётся домой, крепко обнимет отца – ветерана войны, плачущую мать, жену и самое дорогое существо, появившееся после его отбытия на службу – годовалого Витю.
Сергей невольно сладко улыбнулся мечтам — и на мгновение весь мир вокруг будто стал тише. В голове раз за разом всплывали родные лица: задумчивый отец, молча курящий свою сигарету в стороне, мама, закутанная в тёплый платок, жена, бережно качающая маленького Витю. Сергей прикрыл глаза, стараясь удержать этот образ, словно, если будет держать его крепко-крепко, ничего плохого не случится. И шептал про себя, как молитву: «Я скоро вернусь. Ждите».
А за бортом машины плыла степь, раскалённая, равнодушная, и будто хотела вытравить из памяти все эти уютные картинки.
Макеев оглядел сидящих в кузове сослуживцев. Кто-то тихо напевал себе под нос незамысловатую мелодию, а кто-то, уткнувшись в рукав, пытался урвать хоть немного сна, пока тряска позволяла. Рядом с Сергеем рядовой Петров без умолку болтал про то, как сразу по возвращении поедет к невесте в маленький городок под Куйбышевом, — и в его словах было столько нетерпения, что он чуть не рассмеялся.По другую сторону от Макеева устроился щуплый паренёк из Калуги Саша Зайцев, который всю дорогу шептал себе под нос какие-то строчки, будто учил стихотворение, а напротив — молчаливый крепыш из Сибири Андрей Савин, с большим усердием чистил асидолом бляху армейского ремня.
Сержант Провоторов молча, привалившись к борту, время от времени, внимательно разглядывал подчиненных, и в его взгляде читалась привычная собранность — будто он знал, что долгая дорога всегда подкидывает сюрпризы, и лучше быть готовым ко всему. Иногда он недовольно морщился от взрывов хохота пятерки солдат, расположившихся в глубине кузова, прямо рядом с кабиной машины, где Коля Зацепин, симпатичный парень из Тамбова, юморист и балагур от природы, без устали травил анекдоты.
Внезапно раздавшийся лязг вздёрнутого затвора автомата заставил всех вздрогнуть. В кузове на миг повисла оглушительная тишина — даже мотор будто стал звучать глуше. Кто-то резко поднял голову, кто то вжался в борт, будто надеясь стать незаметным, а рядовой Петров так и замер с полуоткрытым ртом, не договорив фразу про невесту.
Макеев испуганно вскинул глаза и тут же нашёл взглядом Никулина. Тот стоял, неловко переступая с ноги на ногу, и сам будто испугался того, что натворил: пальцы побелели, стискивая цевьё, а в глазах плескался запоздалый ужас — словно только сейчас до него дошло, что он наделал. Губы его дрожали, на висках выступили капли пота, хотя в кузове по прежнему стояла духота. Он пытался что то сказать, но выходило лишь бессвязное:"Я… я не хотел… просто хотел проверить…Я сейчас, только сделаю контрольный спуск в пол..."
Провоторов с перекошенным от гнева лицом, резко рванулся вперёд, к Никулину, перешагивая через ноги солдат, и рявкнул так, что даже степь за бортом, казалось, притихла: «Да ты что, сука, творишь?! Дай сюда автомат! Салимов, нажми на кнопку, остановите машину!»
Никулин хотел было что-то ответить, но в этот момент «ЗИЛ» резко затормозил. Кузов подбросило, все вжались в борта, кто то выругался сквозь зубы, кто то схватился за соседа. Автомат в руках Никулина дёрнулся, и раздался сухой, оглушительный хлопок. В кузове ощущался горький запах пороха, повисла звенящая тишина, и в ней особенно отчетливо слышалось чье-то хриплое, прерывистое дыхание. Хрип звучал в наступившей тишине особенно громко, как последний, упрямый протест жизни.
Пуля попала в грудь Макеева. Он пытался встать, но силы оставили его, и он упал на руки подбежавших товарищей. Его осторожно спустили с кузова — руки солдат держали крепко, будто боялись, что любое резкое движение разорвёт тонкую нить, ещё связывающую его с жизнью. Доска, заменявшая носилки, скрипнула под тяжестью тела, и кто-то тихо, сквозь сжатые зубы, выдохнул: «Тише… тише…»
Сергей Макеев смотрел на сослуживцев широко распахнутыми глазами, в которых ещё держалась упрямая искра, какая-то тихая просьба: «Не дайте мне умереть! Я очень хочу жить!».
Грудь его вздымалась судорожно, каждый вдох давался как борьба — с болью, с тяжестью, с предательским отказом собственных лёгких. На губах выступила розоватая пена, и от этого зрелища у стоящих рядом товарищей внутри всё сжалось так, что даже дышать стало трудно.
В глазах у Макеева на долю секунды мелькнул чистый, обнажённый ужас — такой, какой бывает только тогда, когда вдруг понимаешь: тело больше не слушается. Он попытался приподняться, упереться ладонью в асфальт, но рука лишь скользнула по нему, и он тяжело осел обратно, будто земля сама притянула его к себе.
Сергей хотел что-то сказать: может, просто «спасибо», может, имя матери, может, вообще ничего - просто выдохнуть хоть слово, чтобы доказать, что он ещё здесь. Но вместо слов снова вырвался хрип, и лицо на мгновение исказилось от боли, а потом вдруг странно разгладилось, будто он наконец-то нашёл способ сдаться без страха.
   Синее бездонное небо висело низко, равнодушно, будто и не замечало этой маленькой, отчаянной битвы за один-единственный вдох. И в этой тишине, где даже ветер притих, было особенно слышно, как сердце каждого из товарищей колотится где-то у самого горла — от бессилия, от горя, от желания сделать хоть что-то, что могло бы удержать жизнь друга на краю.