Часть 1. Как флорентийцы Ноль запретили

 «А у тебя живые не могут без войны,
И теснят друг друга, огражденные одной стеной и одним рвом!»
(Данте Алигьери)
    
   По давней, многолетней привычке Федерико просыпался рано, ещё до первых звуков колокола. Едва до него доносился даже не удар, а первое, глухое касание раскачиваемого языка о чугунную твердь.  И уж потом звонарь, напрягая все силы, тянул и дергал крепкие верёвки, раскачиваясь из стороны в сторону. Пробуждающие звоны доносились с невысокой старинной колокольни стоявшей неподалёку церкви Сантиссими Апостоли. Поговаривали, что её основал ещё Карл Великий. Это подтверждала и надпись на памятной доске. Церковь была по-монашески строгая,  с двумя рядами колонн из зеленоватого мрамора, устремлённых к алтарю.  А дом, построенный ещё отцом Федерико, стоял  на соседней улице Пор Санта Мария. Усеченное слово Пор уцелело от названия Порта, или  Врата Святой Марии. Когда-то здесь действительно  были врата в стене, воздвигнутой  ещё древними римлянами. Спустя века обветшавшие стены Флоренции  укрепила  маркграфиня Матильда, могущественная правительница Тосканы. Она раздвинула стены  вглубь города так, чтобы в её охраняющие объятия были заключены восьмигранный Баптистерий с пугающим  изображением Страшного суда на изукрашенном мозаикой  куполе и древняя церковь Санта Репарата. Другая же часть стен протянулась к реке Арно. Заброшенные руины римских стен жители местной округи  разобрали для своих построек. Отец Федерико соорудил из них  небольшую пристройку, где стояли лошади и мулы,  хранились упаковочные ткани, веревки и инструменты, надобные для бережной упаковки тканей из их мастерской.
   После смерти всевластной  Матильды Тосканской, горожане подняли восстание и в 1115 году провозгласили  Флоренцию независимой городской коммуной. Во главе её ставили консулов,  избираемых из горожан, слывших  достойными и добропорядочными людьми. Но во избежание порчи оставались они у власти только три месяца. Флоренция перестала платить налоги в имперскую казну,  город сам собирал и сам распоряжался средствами на благо коммуны. Даже  разленившихся окрестных феодалов, которые нередко вели себя не по-рыцарски и грабили путников на дорогах  своих обширных владений, рачительные  флорентийцы заставили платить налоги в пользу города.
   С той поры Флоренция смогла свободно заниматься торговлей и ткачеством. Флорентийские купцы за бесценок скупали грубую, необработанную шерсть в Англии и Нидерландах, а затем в многочисленных цехах эту шерсть искусно обрабатывали, превращая в тонкое  и мягкое флорентийское сукно. Такой же деликатной обработке подвергали и привезенные с востока простые и грубоватые шёлковые ткани, на которые потом наносили изысканные узоры цветными нитями и золотом. Флорентийские  товары пользовались спросом не только у знатных европейцев, но даже при папском и  королевских дворах.
    Стоящая на перепутье торговых путей Флоренция быстро богатела  и отстраивалась. В 1252 году город начал чеканить собственную монету — золотой флорин, который стал главной твёрдой валютой всей Европы. Через Флоренцию  направлялись в Рим простые паломники и королевские послы,  папские легаты, искусные живописцы и скульпторы. Наведывались европейские купцы и ловкие мошенники. Каждый приезжал в город со своей местной валютой. Поэтому у  уличных и рыночных менял,  работавших на простых высоких конторках-банках, работы изрядно прибавилось. Помимо обмена, они стали  давать деньги в долг под залог, в ходу  появились векселя и расписки.  Для проведения многочисленных и утомительных расчётов  купцам уже приходилось нанимать специальных  счетоводов, которые имели опыт работы со счётной доской-абакой и  римскими цифрами. Правда, с некоторого времени ловкие умельцы стали использовать для подсчётов какие-то сомнительные арабские цифры.
    Но благополучной, мирной жизни Флоренции мешала неустанная война между гвельфами (сторонниками римского Понтифика), и сторонниками императора – гибеллинами. Пытаясь предотвратить братоубийственные стычки, Папа Николай III даже отправил во Флоренцию своего племянника.  Уважаемый  кардинал Малабранка Орсини  собрал на площади перед церковью Санта-Мария-Новелла предводителей и самых отчаянных сторонников враждующих партий. Кардинал произнес такую яркую и убедительную проповедь о грехе пролития братской крови, о необходимости мира для каждого жителя Флоренции, что собравшиеся толпы народа разразились рыданиями. А вожди гвельфов и гибеллинов,  выйдя в центр площади, прилюдно обнялись, поцеловали друг друга в губы и подписали мирный договор. Но едва кардинал покинул  Тоскану, флорентийцы отёрли губы от «Великого поцелуя» (1280 год) и снова принялись сжигать дома и резать бывших «братьев».
    Впрочем, сам Федерико старался заниматься своими делами, не вмешиваясь в сопернические распри. Он помнил заветы отца: «не стремись наверх, там тесно и все толкают друг друга так, что можно упасть и убиться   даже до смерти». Вернувшись домой после утренней службы, Федерико по привычке открыл свою небольшую, сокровенную тетрадь. На первых страницах  по месяцам и дням были записаны дни рождения, а на  помеченных черным крестом страницах   – дни упокоения.  А вот и означенный красным кружком самый счастливый день его жизни – день венчания с Кьярой. Федерико сразу перенёсся в те далёкие дни, когда он неожиданно и скоропалительно женился на Кьяре. Увидел он её впервые, мельком выглянув из окна. Тонкая фигурка в лёгком белом облачении недвижно стояла во дворе соседнего дома, подняв руки к солнцу и закрыв глаза. Она показалась ему  ангелом, случайно спустившимся на землю в потоке солнечных лучей. Всеведущая кухарка сказала, что это  приехала  к соседнему купцу осиротевшая племянница из Анконы. Федерико, словно подталкиваемый в спину, не медля, наведался к соседям, но, завидев незнакомца, девушка тотчас исчезла в глубине дома. Целый день и всю ночь Федерико неотвязно преследовало это мимолётное виденье. А утром он попросил отца сосватать незнакомку. Отец оторопел от  непривычной, горячечной поспешности своего обычно неторопливого и благоразумного сына. Он напомнил ему  о возможности великолепной партии с дочерью успешного торговца шерстью  с центрального рынка  Меркато. Но Федерико,    словно в лихорадке, всё  тянул   отца к стоящему рядом дому. Почтенный сосед, один из руководителей Гильдии флорентийских шелкопрядов, растерялся от столь неожиданного предложения. Он предостерегающе уведомил соседей, что девушка – сирота и бесприданница. И наконец, представил гостям свою племянницу Кьяру.
    Как  удивительно подходило ей это имя Кьяра – Светлая. Светло-русые, прозрачные, лёгкие волосы. Они короной парили над её головой и ниспадали нежными прядями, обрамляя её не просто светлое, а какое-то светящееся лицо. И огромные, в пол-лица, широко распахнутые глаза, удивительного серо-бирюзового оттенка. И такая же открытая, чистосердечная, доверчивая  и немного печальная улыбка. Федерико показалось, что она светилась какой-то неземной красотой, и почему-то напоминала ему прозрачную, парящую стрекозу. Он полюбил её сразу и навек. Да и отцу девушка понравилась. Сосед, подумав, выделил племяннице небольшое приданое. Со свадьбой тянуть не стали.   Никого особо не оповещая и не собирая многочисленных гостей, Федерико сразу женился. Он  торопился, словно боясь упустить дни, проведённые рядом с Кьярой. Венчание прошло в церкви Сантиссими Апостоли.
   А уже через 9 месяцев Кьяра подарила Федерико дочку.
- Федерико, я хочу, чтобы все наши дети… а я хочу, чтобы у нас в доме было много-много детей, и чтобы все они  носили имена, которые начинаются на букву Ф, как твое имя. Пусть девочка будет Франческа.
   А потом Кьяра захворала. Одолевающая её хворь была какая-то непостижимая для врачей,  она крылась внутри, не обнаруживаясь явно и день за днём отнимая силы. А силы были нужны, чтобы выносить следующего ребёнка.
- Это будет мальчик,- утешающее говорила она мужу.- Мы назовём его Филиппо.
  Стоически собрав остатки сил, Кьяра родила крохотного мальчика, такого же прозрачного, как и она. А через три дня её не стало. Федерико обезумел от горя, он не помнил, как прошли похороны, не понимал, как жить дальше. Из пучины отчаяния Федерико возвращали к жизни только малютка дочка да новорожденный малыш, который болезненно напоминал ему Кьяру, словно  тонкий рисунок в одну линию. За утешением и советом он шёл в церковь. Там падре Фьоренцо   посоветовал ему взять в кормилицы девушку.
- Быть может это - перст судьбы, промысел Божий. Три дня назад эта девушка прибежала сюда ночью, босая и на сносях. Пришлось срочно позвать повитуху, и тут у нас в   привратницкой  она родила крепкого, здорового малыша. Я хотел, было,  отправить её в монастырь, но она никак не хочет расставаться с сыном. Молока у неё много. Выглядит она вполне здоровой. Только молчит и  ничего не говорит о себе. Повитуха сказала, что девушка чистая и опрятная. Пройдя вслед на Фьоренцо в привратницкую, Федерико увидел ладную и плотную, миловидную девушку. Она отчаянно и нерасторжимо прижимала к груди белый кулёчек с сыном. В  настороженных, как у зверька, глазах  её застыл не столько испуг, сколько отчаянная и неколебимая решимость.
- У меня в доме, - сокрушённо, но настойчиво убеждал её Федерико – новорожденный мальчик, которого надо кормить материнским молоком, и маленькая дочка. У нас ты будешь в безопасности, и сын твой всегда будет рядом с тобой. Он будет расти и воспитываться вместе с моими детьми.
    Так в их доме появилась Марианна с сыном, которого, по просьбе Федерико,  назвали Фабио.  Как  несусветимо быстро выросли они. Все трое удивительно смышлёные и ловкие, они одинаково легко постигали грамматику и математику, танцы и пение. Франческа походила на отца и обещала очень скоро стать  статной черноглазой красавицей. Худенький  Филиппо  обликом напоминал Кьяру. Сызмальства  он, как и все флорентийские мальчишки, бегал, прыгал, купался в Арно и ловко управлялся с лошадью и арбалетом. Но боев и потасовок избегал, предпочитая вразумлять противников спокойными и убедительными речами. Фабио, самый высокий и крепкий из детей, взял на себя роль старшего. Он неустанно и неназойливо приглядывал за Франческой и Филиппо, неизменно проявлял   почтительную благодарность Федерико и с деликатной и трепетной заботой относился к матери Марианне, которую все дети звали просто Ма. Немногословная, трудолюбивая и выносливая она была в доме  незаметна и необходима, как воздух.
   Федерико постепенно приучал детей к делу. Франческа обнаружила склонность к живописи, и её узоры  отец с тайной гордостью и удовольствием воспроизводил на шёлковых и парчовых тканях.   Филиппо и Фабио  оба преуспели в расчётах, шутливо соревнуясь, кто из них быстрее.  Кроме того, бойкий и энергичный Фабио  очень скоро стал проситься в  поездки с караванами. Поначалу Федерико отправлял его в группе с другими перевозчиками и с обязательной охраной. Сперва это были лишь несколько мулов, нагруженных скатанными в плотные рулоны тюками с тканью. Но Фабио быстро подрастал, увеличивались караваны с шёлком и парчой, которые из Анконы чаще всего отправлялись по морю в Венецию.
   А дома все с нетерпением ждали возвращения Фабио и его захватывающе интересных историй о городах и людях, с которыми он встречался.  Тот последний рассказ Фабио об Анконе и небольшом городке Фабриано запомнился Федерико одновременно со странным, тревожным смятением, возникшим в его душе.
- В Анконе мне рассказали, как рыцарь-крестоносец привёз с собой из Святой Земли арабских  пленников, которые знали секрет изготовления  бумаги. Обосновался этот рыцарь в небольшом соседнем городке Фабриано, обитатели которого были в основном кузнецами и сукноделами. Арабские пленники, обжившись и попривыкнув, как-то  сказали своему хозяину, что они могут поведать ему секреты  производства  бумаги, которая стоит гораздо дороже сукна. А вскоре местные мастера заменили арабские ручные ступы   водяными мельницами, местные кузнецы приспособились измельчать сырьё с помощью гидравлических молотов, да и крахмал заменили животным жиром. От него бумага становится более прочной и гладкой. Я закупил несколько пачек, а из обрезков бумаги сделал Федерико книжечку для записи.   
    Так у Федерико появилась эта замечательная книжечка, для которой Франческа потом сделала обложку из обрезков парчовых тканей.
- Кстати о книгах, - продолжал свой рассказ Фабио.- Мне там показали удивительно интересную «Книгу абака». Я кое-то скопировал, а многое просто запомнил. Написал её учёный Леонардо из Пизы по прозвищу Фибоначчи. Его так назвали, потому, что на обложке книги автор был указан как «filius Bonacci». От этих двух слов и пошло Фибоначчи.
- Это от имени отца?
- Нет, отца как-то по-другому звали, кажется  Гильельмо, и был он торговцем. В 1192 году его направили с торговыми поручениями в Алжир, куда он взял и сына Леонардо. Там смышлёный юноша стал изучать  математику у арабских учителей. В своей книге он описал замечательные приёмы и методы вычислений с помощью  индийских цифр.
- Помнишь, нам уже рассказывали и об этих цифрах и об учёном Папе Сильвестре II – сказал Филиппо.- Мы с тобой даже попробовали так считать.  Гораздо быстрее получается.
-  А представляешь, как считал сам Фибоначчи. Он как-то принял участие в математическом турнире, на котором присутствовал император Фридрих II.
- Этого императора называли Stupor Mundi - «Изумление мира», ибо был он великолепно образован и даже знал арабский язык, - пояснил Федерико.
- Так этот Фибоначчи несколько лет даже жил при дворе императора. Потом ему в Пизанской республике назначили специальную пенсию за заслуги перед городом.
- И какие это особые заслуги? Эту доску-абаку все давно используют для расчётов.
- А теперь можно обойтись совсем без доски. Дайте-ка мне что-нибудь сосчитать.
   Взяв кусок старого пергамента,  Фабио стал записывать задаваемые ему задачки индийскими цифрами и через секунду давал точные ответы.
- Понимаете, Фибоначчи добавил к девяти индийским знакам - 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1 ещё один  знак - 0. Смотри, вместо MCCLXXXVII ты пишешь коротко 1287, вместо LXXХ  только 70.
- И что этот последний знак  означает?
- Да ничего.
- Как ничего, - насторожился Федерико. - Каждый знак должен  означать что-то определенное, весомое.
- Но ведь сказано в Писании, что  «Бог создал мир из Ничего» - задумчиво размышляя, заметил Филиппо.
- Но «Ничего» - это какая-то пустота. А пустота в коммерческих расчётах никак не допустима. К тому же этот знак легко переделать в 9 или 6. А это уже – поле для мошенничества.
- Но название у этого знака есть?
- По-арабски он зовется «сыфр», что значит «пустой». Но  чтобы избежать «пустоты», этого странного «ничего» Фибоначчи  назвал его «зефирум».  Этакое приятное  «дуновение», которое прибивается к  другим цифрам и даже удерживает их на своих местах.
   К концу вечера Филиппо и Франческа были в полном восторге от новой системы вычислений. Федерико хотя и согласился с её преимуществами, но некоторые сомнения и опасливые предчувствия поселились в его душе, нарушая сон и покой.
   Меж тем, Фабио и Филиппо стали использовать новую систему в своих расчётах прибыли, деления на доли от участия в караванах и вычислении процентов. Разъясняя правила сложения, вычитания, умножения и деления в столбик, и быстрого перевода разных валют, они приводили в изумление купцов и их счетоводов.
     Но очень скоро изумление затопили мутные волны зависти и тупого невежества. В 1299 году гильдия менял и банкиров Флоренции выпустила устав, который «запретил использование арабских цифр и Ноля в официальном бухгалтерском учете и финансовых документах».  Ссылались на  лёгкость подделки  ноля в девятку или шестерку, а тройки в восьмёрку. К тому же, приписывая ноли к концу суммы, мошенники легко могли увеличить долг или стоимость товара в 10, а то и в 100 раз. Да и католическая церковь воспринимала ноль с подозрением из-за его мусульманского происхождения и «тайной силы числа, которое само по себе ничего не значило». Устав обязывал купцов вести учётные книги «ясными, т.е. римскими буквами» или прописью. Нарушение запрета  и использование «цифр хинди» каралось внушительными штрафами, шедшими в казну гильдии. А контракт или долговая запись с использованием этих цифр и ноля признавались недействительными. За  неоднократное нарушение правил могли даже исключить из гильдии.  Особо рьяно за соблюдением устава наблюдали старые счетоводы, которые поняли, что новая система просто лишит  их заработка. Особенно они ополчились на Фабио, который, по их мнению, и занёс этот «дьявольский» ноль в Флоренцию. Кто-то написал донос в инквизицию, подчёркивая неизвестное происхождение юноши и его тайное общение с гибеллинами во время торговых  поездок. Об этом  узнал их сосед-дядя Кьяры. Тайком уведомив Федерико,  он посоветовал, чтобы  Фабио поскорее покинул  город, иначе дело может кончиться судом, изгнанием из города. А главное, под удар попадёт вся семья, все родные и близкие.
   Вечером Федерико собрал семью и рассказал о грозящей опасности. Все напряженно замерли, глядя на Фабио.  А он, ничего не видя и не слыша, неотрывно смотрел в одну сторону, на Франческу. И она расширенными от ужаса глазами смотрела на Фабио.  Это краткое мгновение мимовольного и бессловесного объяснения в любви  казалось странно долгим. Первой спохватилась Марианна.
- Я иду собираться. Я еду с тобой - бросила она сыну.
   Федерико выписал для Фабио и Марианны охранные  свидетельства, собрал мешочек золотых флоринов и выписал несколько векселей.
-  Тут самое необходимое на первое время. Ещё я написал несколько писем моим доверенным лицам в Венеции. Ты можешь к ним обратиться. И возьмите с собой несколько тюков ткани,- сказал он, - чтобы вы выглядели как…отставшие от каравана или что-то ещё можно придумать. Потом их продадите, не лишнее будет.
- Ты возьми мою лошадь, Фабио, - посоветовал Филиппо, - а Ма посади на самого крепкого мула.  После полуночи я провожу вас до брода на Арно. Помнишь, мы там часто купались. Там охраны не бывает, так  что вы спокойно проедете.
- И вот ещё что, - сказал Федерико, задумчиво поглаживая лоб, - есть у меня хороший знакомый при Папском дворе. Я сейчас и ему напишу. Бог весть, может и пригодится. Ладно, пора собираться, а то скоро начнёт светать. Франческа, ты где?
   Заплаканная Франческа вышла из своей комнаты и, подошла к Фабио, держа в руках крест на шнурочке, наскоро сплетённый ею из разноцветных шёлковых  нитей. Скрывая навернувшиеся слёзы, Фабио склонил голову.
- Да хранит Тебя Господь, - шепнула она, неловко поцеловав Фабио в голову и в щёку.
- Погоди,- задержал тот руку Франчески. – Я вернусь. Не забывай меня.
  - Всё. Пора - скомандовал Федерико.
  Беглецы в сопровождении Филиппо отправились на конюшню, а оттуда, прижимаясь к стенам домов, осторожно подошли  к берегу. Здесь они распрощались. Филиппо ещё долго стоял на берегу, следя за  постепенно исчезающими силуэтами.
- Однако есть в этом Нуле «таинственная сила»,- грустно думал он. - Но вместо того, чтобы использовать её во благо, безрассудные злопыхатели оборачивают её во зло. Может со временем…   
   Меж тем поток беглецов из Флоренции с годами только увеличивался. Череду безвестных скитальцев  в 1302 году пополнил самый известный изгнанник из Флоренции – Данте Алигьери.