Отпуск

Как все в мире мимолетно-случайно происходит...
Проиллюстрирую это суждение эпизодами собственной биографии.

Служил я в военно-строительных частях в Забайкалье.
Где всякое случалось и все.
И служба где у нас была более чем нелегкая и не масляными красками написанная.
Хотя и тень на плетень большие наводить особой нужды тут не нет.

Поначалу мы строили по соседству с городом Зима новый город.
А потом, когда до предела обострились отношения с Китаем, нас бросили на прорыв в Забайкалье в промороженную степь строить там новый город.
И где несколько месяцев кряду, мы в голой степи строили городок для нового там полка.
А сами мы стояли на ветряном косогоре в палаточном городке в соседнем поселке.
А потом я несколько месяцев работал в нашем полку полковым художником, где нас было двое: Валид (с именем  могу ошибиться) Валиахметов, весельчак - татарин из под Тобольска, из села, откуда родом был Гришка Распутин. Подчинялись мы замполиту части и оформляли в полку, прежде всего, Ленинские комнаты.
После работы целый день на ветру это была уже работа полкового аристократа.
И именно эта работа дала возможность мне улыбнуться моей судьбе и съездить в отпуск.
Это улыбалось сделать, будем честными, далеко не всем моим сослуживцам.
Но потом я заскучал на этом поприще. Там тоже у этой работы нюансы были большие. Скудность материалов у нас, как у художников, была крайняя. Какая там работа? Три флакончика туши у тебя и  перья, выструганные и дерявяшки подручной. Бумага — обои.

А отпуск тогда себе я выпросил так.
«Оформишь вот в двух ротах ленинские комнаты и поедешь» — сказал мне майор - политработгик.
И я сделал все.

А надо знать специфику наших войск.
Наши формирования чаще всего были приданы гражданским строительным организациям, куда нас и выводили на те или иные работы. Причем в разной форме. И побригадно. И  на особицу.
А я, будучи полковым художником, служил не в хозвзводе, как бы наверное полагалось в моей ситуации, а в своей родной роте, которая, пусть и  очень сильно потом переформированная  продолжала свое существование на новом месте.

И все бы нечего.
Я получил деньги, отпускные, оформил все бумаги, старшина наш одел меня с иголочки в парадно-выходную форму.
Пожелал счастливого пути.
Но случилось непредвиденное.
Из нашего города в Читу на большую землю можно было добраться на самолете. Который летал туда через день.
Или через соседний поселок Урулюнгуй, где пару раз в неделю ходил по узкоколейке маленький игрушечный поезд.
Но испортилась погода. И я на несколько дней в своем возбужденном состоянии завил в части.
И именно в эту пору в нашей роте ротный ушел в отпуск, а на его место поставили какого - то вертухая-капитана, появившегося в части недавно и ошивавшегося при штабе
А когда погода испортилась, я на день - другой в части застрял.
А дело было вот в чем. Я служил в эту пору в 7 роте-солянке. Где личный состав  разного года призыва, и с пестрой географией работы. Я работая у политработника, продолжал оставаться в этой роте и никаких вопросов ко мне до этого ни у кого не было да и не могло быть.
Нам после Зимы, повторяю, нас тут в роте долго тусовали и перетусовали. И от старого состава ее остался взвод. Да и тот перемешанный на сто раз. Оставались теперь в нем компактно дальневосточники - ребята, старше по призыву, несколько человек из Новосибирской области,  да с Алтая я один.

И именно в эту пору наш ротный, весельчак, высокого роста, ходивший в полку один единственный в ХБ форме почему-то, с которым у меня были хорошие отношения, ушел в отпуск.
А на его место, повторяюсь, воткнули капитана, ошивавшегося в штабе в какой-то малопонятной должности и внешне чем-то похожего разом то ли на чеховского человека в футляре, то ли  на генерала Власова в картинке из известного фильма Озерова «Освобождение», где тот беседует с Яковом Джугашвили. Прямо один в один. В очках. Что среди других офицеров такого  и не было.
В осеннюю пору ходил, я этого более тоже ни на ком не видел, в резиновых сапогах.
Я его не знал. Не знал и он меня.
И  при нем я служил то пару-другую какую дней. Но я почему-то я в такой короткий срок вызвал у него лютое подозрение. И когда я сказал ему, что мне  в штабе отпуск дали, что по всем параметрам я уже в отпуске, тот несказанно взбесился: «Я тебе покажу отпуск!».
Что и почем? Трудно было и представить.
Только теперь могу предположить, что у него по-видимому была какая-то контра с  зам по политчасти, и он тогда на мне решил тут отыграться.
Скорее всего тут была такая, как я теперь, при здравом размышлении понимаю, интрига.
Такое в жизни тоже случается.
И на утреннем разводе мне, когда тот впился в меня своим корявым сверлящим взглядом, ребята старослужащие в бок меня — толк:
— Прячься!
Что я тотчас за спинами ребят и сделал.
Можете мое представить положение? Я такими трудами заработал себе честно отпуск. Я получил деньги. И все для отпуска сопутствующие документы. Я  был по всем находящимся при мне документам, уже часики тикали, в отпуске. И меня — на гауптвахту.
За что?
Я —  в сторону.
Взводный Вася Семенишин, гляжу бежит следом за мною.
Догнал и говорит:
— Знаешь, Шумиленко (у него была примерно какая-то такая фамилия) приказал мне тебя отведи на гауптвахту. —  И понимающе мотнув головою, добавил. — Так вот — я тебя не нашел. А ты — с глаз спрячься.
А гауптвахта была в самом городе, а мы в поселке одноименного названия стояли на другом конце долины в километрах семи от него. Меня ведь надо было с какой-то канителью нешуточной туда еще и отвести.

Что делать? Я у казаха-старшины знакомого их четвертой роты в коптерке переночевал.
А утром перелез через забор и на Урулюнгуй, где шли попутки.
Там ходили по узкоколейке вагончики.
Толком не зная, что там и как с расписанием. А что мне оставалось делать?
И через пару часов я уже был в Урулюнгуе. Там еще встретил парня с нашей части, но с Билюбуя. И поезд удачно подошел тут где-то после обеда (поезд шел в этот  день по расписанию к нашему счастью) и мы в маленьких вагончиках покоптили с ним до Борзи, где тут же вскорости в ночь сели на настоящий поезд. И вот уже Чита. Аэропорт. И мы летим с ним как в омулевой бочке дальше. У нас там с ним была еще пересадка в Иркутске.
…
И именно тут Новосибирск возник как образ всей моей последующей жизни.
Который собственно и задал потом весь вектор всей последующей, да и прожитой моей жизни.
И именно тут тетка тогда уговорила меня брать курс на Новосибирск.
«В техникуме учишься?  Фи! — весело говорила она, поглядывая на меня, молодого солдатика, из забайкальских степей. — Приезжай к нам в город. У нас столько институтов».
И это предложение ее нашло в моей душе самый живейший отклик.
Тем более, что многие ребята в нашем полку, особенно это я увидел находясь в хозвзводе, самым серьезным образом думали о поступлении после службы в армии в институт.
А я учился в своем городе в строительном техникуме на загни-трубу.
И как бы там сложилось моя жизнь, мне сегодня просто трудно представить.
А если оценочно относиться к случившемуся, то жизнь-то прожил в целом я удачно и  осмысленно.

Что же до самого отпуска, то я съездил в отпуск более чем удачно.
Уже если судить только по одному этому.
Тем более я познакомился с Новосибирском, в котором до этого не бывал.
И он на меня произвел впечатление, буду откровенным, очень тогда приличное.
А что такое отпуск для солдата домой, надо ли рассказывать.
А что этот волк с обрюзгшим личиком до меня тогда прицепился, не могу даже сегодня в толк взять.
Да я и не той категории был солдат. И уж от чего – чего, а от гауптвахты-то я был всегда за версту далек всем складом своего характера и поведением.
По самоволкам не ходил. Ничем не злоупотреблял. Все уставные обязанности по роте, быть ли дневальным, идти ли в наряд, выполнял. У меня, смотрю, одних грамот почетных по армии, штук десять. За что-то мне их, уж совсем и не такому выдающемуся солдату, давали.
Именно от нашего полка я ездил на погранзаставу не так давно оформлять на соседней заставе ленинскую комнату.
Ты дядя родненький, чего ко мне пристал - то?
А что, взял бы посалил меня как миленького на десяток дней.
Плохо представляю даже, а куда же все бы тут документы, деньги и прочее пошли бы?

И так встретил я там еще одного парнишку. Из Билютуя. Мне уже немного знакомого по моей недавней поездке туда. Где я тоже там оформлял ленинскую комнату.
Мы с ним доехали до Борьзи, там сели на поезд большой и продолжили дальше свой путь до Читы, где сели там затем на самолет.
Отпуск у меня прошел хорошо. И в положенный срок я вернулся в часть.
Со спокойною душей.
А в эту пору уже вышел с отпуска и наш ротный.
И я спокойно продолжил службу.
И я еще пару месяцев в этой роте служил, перейдя работать в автороту, за которой была закреплена наша рота.
Меня там определили поначалу в ней молотобойцем в кузницу, а потом доверили меня и еще одного солдата- стройбатовца в помощники автобазовскому гражданскому сантехнику.
И так бы я там до конца своей службы и прокантовался.

Но я, побывал в отпуске, решил тогда брать быка за рога.
А тут как раз ребята знакомые посоветовали мне перейти работать в полковую столовую, где было место на раздаче посуды.
И я пошел к зам по тылу подполковнику Дорошенко.
Так мол и так, я слышал от ребят, что есть в столовой такое место и я бы на него с удовольствием пошел. И я мол ко всему еще и художник. Авось и в этом качестве где вам пригожусь.
Меня перевели в хозвзвод, взяли в столовую, где мы вдвоем с Виталькой Окольздаевым, более чем симпатичным парнишкой из под Бийска, вдвоем хозяйничали с посудой. У меня появилось свободное время. Я учебниками тут же разжился  и стал их зубрить. Школа-то за плечами у меня уже была давно.
Это тоже надо было принимать в расчет.
Одно дело поступать в институт сразу же после окончания школы. А тут за спиной два года техникума. И два года службы. И мне снова надо было, хочешь не хочешь, учить все эти и синусы и косинусы.
А потом я, в самом уже конце, человек не гордый, перешел мыть посуду,
Влекомый, прежде всего туда тем, что там сутки — смена, двое суток — ты свободный.
А я за два года где что только не делал: траншеи рыл, долбил землю, стекловатой утеплял теплосети, таскал шпалы  пропитанные креозотом, был полковым художником,  в автобазе молотобойцем, а в финале службы теперь пошел еще и на повышение — мыть  посуду в полковой столовой.
А  это надо помыть вдвоем как минимум две с лишним тысячи одних только чашек.
А перед демобилизацией Дорошенко попросил меня сделать небольшое оформление столовой. Что я с удовольствием сделал.

И в этот момент со мною случилась история еще более веселая.
Пришло время демобилизации. Я все документы оформил на нее. И мне оставалось подпись в обходном листе только Дорошенко.
Каково было мое удивление, когда тот бросив на меня полный ненависти испепеляющий взгляд, его не подписал, бросив мне в лицо:
" Ты у меня будешь тут до сентября месяца, родненький - переродненький, сидеть".
Я, чернорабочий на кухне, чем тут мог его так разобидеть?
Если ему не понравился мой труд по оформлению столовой, то он наверное об этом мог сказать мне об этом сразу два месяц назад, когда я это ему сделал. Да я художником на все руки и не был. Да и речи об этом ни у кого не было.
И я после этого двадцать дней в полку прятался по углам, пока Гуртовой, начальник штаба, взяв у меня обходную пошел к нему сам и подписал его.
"А ты чего еще в части? — удивился тот, увидев меня, – ты же должен быть давно уже демобилизованным".
— А вот, — говорю, — Дорошенко мне не подписывает обходной".
 — Неси свой обходной лист мне. Я к нему схожу.

А у меня тут в духе Достоевского тогда даже крутился уже сюжет. Что делать? — не знаю. К кому обратиться? — не знаю. Я в части был как бы безродный солдат. Дурная мысль в голову про гауптвахту самому от безнадеги пришла — а поеду я в город к майору Смагину, и сам к нему попрошусь на гауптвахту.
И как знать, дошло бы у меня дело до такой дури?  Не подвернись мне тогда начальник штаба, которого моя судьба заинтересовала.
Ну да слава Богу! — Гуртовой все сделал и через пару дней нашу команду человек в 25 выстроили перед штабом, оркестр "Прощание славянки" сыграл и нас должны были уже вести из части на аэродром.

И снова, в самый последний момент, когда нас должны были посадить в автобус, вдруг незадача, какой-то наш полковой лейтенантик из третьей роты засобирался в отпуск, выпал как из гнезда птенчик. Не раньше — ни позже. Именно в этот момент его приспичило в отпуск пойти.
И начальник команды, старший лейтенант из соседней роты, сопровождавший нашу команду испытывающее гляжу смотрит на меня:
— Ну наверное, Бровкин, отложим-ка мы тебя. Как?
Что, что — но это уже, как не смотри на все происходящее, был явным перебором во всем происходящим со мной.
Я тогда чуть ли не в ноги ему рухнул.
— Товарищ, старший лейтенант, да побойтесь Бога!»
Тот правда согласился.
А он был наш, рубцовский, и знал меня как своего земляка.

Я все это дотошно перечисляю к чему.
У меня нет особого рвения как-то пачкать тут свою службу и все остальное, стоящее за ним. Я службу свою считаю нормальной. И то, что служил в таких войсках, никакой обиды ни к кому не имею — куда меня направила Родина, и как позволило здоровье, там я и служил. Я свой долг выполнил честно по всем параметрам.
А масштаб того, что наши части сделали, теперь размышляю по прошествии времени, впечатляет, что тут какие-то мои коллизии при таком рассмотрении всего случившегося — это уже как бы самый дешевый пустяк, не заслуживающий никакого как бы казалось внимания. На общем фоне всех свершений это были какие-то пусть и досадные, но мелочи. И люди в жизни разные тоже. И хорошего, как и людей, в жизни больше, чем черствых и жестоких.
Так бывает.

Но я вот этот рассказ мой к чему веду. И к чему меня мысль, при воспоминании всего этого привела.
А вот если бы тогда так случилось, не было бы у меня тогда Новосибирска, института,  который я в нем закончил, поездки в Среднюю Азии, и всего - всего прочего.
А что бы было?
А что, Дорошенко мог пойти на это. Я был свидетелем того, как он круто и жестоко обходился порою с людьми. Он это — мог.
И когда с годами об этом начинаешь думать, то начинаешь уже задним числом малость чуть - чуть поеживаться.
А все так случилось, именно по этому.

Такие вот метаморфозы у нас, у многих, и это надо было пройти, порою в жизни случаются.
Но все это я пожалуй и не стал бы так дотошно и с затаенной болью рассказывать.
На все прошедшее глядя весело.

Но я тут припоминаю биографию дела моего, Макара, что лег на горе в сентябре 37 около стены вчерашнего монастыря в свои 45 лет.
Как и за что?
И склоняюсь к тому, что все там  могло быть примерно так же, как и в моем случае.
Только с еще более впечатляющими выводами и последствиями.
Ну, первое тут дело интересное — деда вывели, а на следующий день всех заключенных из его команды таких же вывели из камер на плац и зачитав приказ, потом всех отвезли в Комсомольск на Амуре и все они оттуда вернулись.
Деду тут и не хватило- то всего-то дня для маленького везения и скажем в этом случае более чем с нелепой грустинкой, удачи.
А ведь так рассудить если по порядку обо всем, что его к этому привело? Он был из  совсем небогатой семьи. Рано умер отец. Он был в семье из шести человек за главе семьи. В белой армии не служил. Партизанам на Волчихе головы шашкой не рубил. Списки на подпольщиков не составлял. Дом — не крестовый. У эсера Василия Чащихина тот был куда как больше. Спали они с бабкой в этом домике во второй небольшой комнатке на кошме. Трое детей на этот раз было у него.
Нет, я понимаю и остроту тогдашнего момента. И то, что дед мог что-то там не совсем складное вслух сказать. А статья у него именно такая. 58-ая. За невоздержанную речь.
Но и вышеприведенные мною доводы тоже ведь имеют какой-то свой и резон и цену.
А ведь и такое могло случиться и случается, когда кто-то кому-то вот так шутя - нарочно под руку попадается.
Вот  и он под руку взял шутя-нарошно да и попался.
И хорошо если ты не поступишь в следствии этого в институт.
А можно оказывается и под фанфары загреметь. И никому не пожалуешься.

Припомнился мне в этом случае и памятник на одной из наших площадей. Именно с селе, где дед жил, представитель из села другого, что за линией, присланный в село по разнарядке каким-то там начальником, попересажал и пораскулачил тогда пол села. А его сын, скульптор, слепил потом впечатляющую статую — белые ведут партизана на расстрел. А потом ее поставили, приспело время, как памятник уже политическим репрессиям.
И хоть бы кто и раз  потом по этому поводу и удивился и улыбнулся.
Да и моего деда вез в своем ходке, а его взяли в поле, где он метал стога сена, председатель сельсовета, тоже бывший в наших местах, из за линии, не местный. Не удивлюсь, что так он выполнял тут у нас план по разнарядке.

Такие вот ассоциации рождают у меня этот ряд воспоминаний и размышлений.
Проживешь жизнь. А потом напугаешься.
Хотя чего теперь-то казалось бы пугаться?

Хотя с другой стороны и веселье нападет, а чего ты так - то: а вдруг бы она получилась еще в три раза и веселей и отчаянней.
Но такая вот у человек получается психология.
Попасть по раздачу.
А цена этой раздачи как видим бывает порой очень даже разная. И упаси вас Бог под нее попасть.

И напоследок несколько мыслей все об этом же.
Из этой своей истории я менее всего хотел бы какое то назидательное наставление и сверх громкие выводы.
Что до наших частей, то повторяюсь, они провели огромный фронт работ.
Именно наши чумазые, часто выполнявшие в крайне неблагоустроенных местах всю черновую и подсобную работу, части  делали и сделали в стране более чем огромную работу.
И я бы о самом себе и о своих коллизиях тогдашних тут и постеснялся что припоминать.
Если бы не пришла мне на память история моего деда.
А это хорошая аналогия для понимания того, что тогда на самом деле могло произойти с моим дедом.
Но на таком широком фронте, повторяю.
Хотя впрочем и колокола эсхатологии припоминаются. Я не случайно и Быкова и Тарковского, которых когда-то более чем ценил, вспоминаю тут с их патовыми  и запредельными ситуациями, в которые  ставили они своих героев. При величии дел, порой и человеческое что-то тут тоже возьмет да припомнится.
Но и у отца наших войск, взгляните какая судьба?
Один мой дед в те годы стал японским шпионом, а сам он,Берия,жизнь кончил кем? — английским шпионом.
Как говорится, неисповедимы пути господни.
Зацените, какие неслучайности и случайности подстерегают человека в мире этом на его жизненном пути.
...
И на этом в своих размышлениях на эту тему я ставлю большую и как мне кажется окончательную точку.