Несварение вечности

1.
Нет повести печальней на свете, чем повесть о вампире, который нынче не придушил никого. Нет, его не душила совесть, его угнетало его собственное пищеварение.
Граф Аларик фон Кроль сидел в своем любимом бархатном кресле, обитом тканью цвета запекшейся крови, и мрачно смотрел на огонь в камине. Пламя плясало, отбрасывая на его бледное, аристократическое лицо тревожные тени. В животе графа, тем временем, плясали совсем другие, куда менее поэтичные танцы.
Это было унизительно.
Он, Аларик, переживший три крестовых похода, чуму, инквизицию и моду на брюки-клеш, столкнулся с врагом, перед которым его клыки и сверхъестественная сила были бессильны. Враг этот звался… несварением.
Все началось неделю назад. Ночь была дивная, лунная, идеальная для охоты. Его жертвой стал молодой, румяный купец, возвращавшийся с ярмарки. Кровь его пахла деньгами, медовухой и наивностью — букет, который Аларик особенно ценил. Он провел трапезу с присущим ему изяществом, не оставив ни единой лишней капли на белоснежном жабо.
А потом начался ад.
Сначала легкая тяжесть в желудке. Аларик списал это на излишнюю жирность купца. «Переел, — подумал он с досадой. — Нужно быть сдержаннее». Но тяжесть не проходила. Она переросла в глухое, настойчивое урчание, которое, казалось, эхом отдавалось от готических сводов его замка.
Его верный слуга, упырь Игорь, заметил неладное первым.
— Ваше сиятельство, вы сегодня бледнее обычного, — прошамкал он, подливая в бокал графа рубиновую жидкость из хрустального графина.
— Не сегодня, Игорь, — простонал Аларик, прижимая руку к животу. — Что-то… не идет.
Игорь, существо простое, но преданное, попытался помочь. Он принес ему кровь девственницы («слишком сладкая, вызывает брожение!»), кровь старого солдата («жесткая, как подошва сапога!») и даже, отчаявшись, кровь тощего студента-поэта («кислая, как его стихи!»). Ничего не помогало. Желудок графа, веками работавший как безупречные швейцарские часы, объявил забастовку.
Аларик впал в меланхолию. Он бродил по замку, словно призрак самого себя. Он больше не играл на органе траурные фуги, сотрясавшие стены. Он не читал запретные гримуары. Он просто сидел и страдал. Вечность, которая раньше казалась ему даром, теперь представлялась бесконечной чередой изжоги и вздутия.
— Может, вампирского угля, ваше сиятельство? — предложил Игорь, протягивая на серебряном подносе несколько обугленных косточек летучей мыши.
— Пробовал, — вздохнул граф. — Эффект нулевой. Только во рту привкус гари.
Самым ужасным было чувство голода. Он жаждал крови. Его клыки ныли, инстинкты кричали: «Охота!». Но стоило ему представить себе теплую, пульсирующую артерию, как его желудок сжимался в предательском спазме, обещая немедленную расправу.
Он стал раздражительным. Когда стая волков под окнами замка затянула свою ночную песнь, Аларик не присоединился к их хору, как бывало раньше, а высунулся из окна и заорал:
— А ну тихо, блохастые! Дайте бессмертному спокойно пострадать!
Волки, ошарашенные таким приемом, поджали хвосты и разбежались.
Сегодняшняя ночь была апогеем его страданий. Голод был нестерпимым. Он видел в отблесках огня румяные щеки крестьянских девушек, полные жизни шеи заезжих рыцарей… Он чувствовал, как его сущность вампира угасает, уступая место какому-то ноющему, несчастному существу с больным животом.
— Игорь! — позвал он слабым голосом.
Упырь материализовался рядом, словно тень.
— Слушаю, ваше сиятельство.
— Принеси мне… ромашкового отвара.
Игорь замер. За триста лет службы он слышал самые разные приказы: «Приведи мне пленника!», «Сожги деревню!», «Отполируй мой гроб до блеска!». Но «ромашковый отвар»… это было что-то новое.
— Ромашкового… чего, простите? — переспросил он, боясь, что ослышался.
— От-ва-ра, — по слогам произнес Аларик, глядя на слугу с мукой в глазах. — Говорят, помогает при… проблемах с пищеварением.
Игорь, скрывая потрясение, поклонился и исчез.
Через полчаса граф Аларик фон Кроль, ужас Карпатских гор и проклятие рода человеческого, сидел в своем кресле, держа двумя руками фарфоровую чашку с цветочками, и маленькими, осторожными глотками пил теплый ромашковый отвар. Жидкость была безвкусной, пахла сеном и безысходностью.
В животе наступило временное перемирие. Урчание стихло. Аларик откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.
Нет, не совесть его мучила. И не тоска по ушедшей любви. Его терзала простая, унизительная физиология. Он был могущественным вампиром, дитем ночи, но сейчас он чувствовал себя не более чем старым дедом, которому нельзя есть жирное на ночь.
И глядя на догорающие угли в камине, граф Аларик с невиданной доселе тоской подумал, что вечность — это очень, очень долго, если тебе прописали диету.

2.
Ночь сменилась предрассветными сумерками. Аларик задремал прямо в кресле, убаюканный непривычным теплом в желудке и унизительным запахом ромашки. Ему снились кошмары. Не легионы ангелов с огненными мечами, не охотники на вампиров с серебряными кольями, а огромный, хохочущий купец, который гонялся за ним по замку, пытаясь накормить его жирным гусем.
Он проснулся от деликатного покашливания. Игорь стоял рядом, держа в руках старинный, покрытый пылью том.
— Ваше сиятельство, я позволил себе провести изыскания в вашей библиотеке. В секции «Медицинские курьезы и недуги сверхъестественного».
Аларик смерил книгу усталым взглядом.
— И что же там пишут о вампирском метеоризме, Игорь?
— Почти, ваше сиятельство, — не смутился упырь. — Глава называется «О влиянии душевного состояния жертвы на усвояемость гемоглобина».
Граф приподнял бровь. Это было уже интересно.
— Продолжай.
— Древний автор, некий Влад Цепеш Третий, пишет, что кровь — это не просто пища. Это эссенция жизни, впитывающая эмоции и… хм… метаболические особенности носителя. Кровь труса делает вампира пугливым на час. Кровь влюбленного поэта вызывает сентиментальность и желание писать плохие сонеты луне.
— Я это знаю, Игорь, это азы, — нетерпеливо отмахнулся Аларик.
— Но тут есть приписка, ваше сиятельство! — Игорь ткнул костлявым пальцем в пожелтевшую страницу. — «Опасайтесь крови купцов, ростовщиков и прочих дельцов, чья душа отягощена алчностью и чревоугодием. Их кровь густа от жирной пищи и медлительна от лени. Попадая в организм дитя ночи, она застаивается, вызывая брожение, отрыжку с привкусом золота и общее уныние духа».
Аларик замер. Все сходилось. Этот румяный, самодовольный купец! Его кровь была буквально пропитана жадностью, медовухой и жирными колбасками. Его организм, привыкший к чистой, незамутненной эссенции крестьян и воинов, просто не смог переварить этот… финансово-гастрономический коктейль.
— Так вот в чем дело… — прошептал он. — Несварение не физическое, а… метафизическое!
— Именно, ваше сиятельство! — обрадовался Игорь. — И тут есть рецепт!
— Неси! — оживился граф.
Рецепт, однако, поверг его в еще большее уныние. Для «очищения сосудов и духа» требовалась кровь «чистая, быстрая и простая, как полет стрелы». Кровь аскета, атлета или, в крайнем случае, очень активного пастуха, который весь день бегает по горам за овцами.
— Пастуха? — скривился Аларик. — Игорь, ты представляешь себе вкус пастуха? Ветер, овечья шерсть и никакого букета! Это же… деревенский самогон после столетнего вина!
— Но это лекарство, ваше сиятельство, — смиренно заметил Игорь.
— Лекарство… — граф снова с тоской посмотрел на свою чашку из-под ромашки. — Похоже, у меня нет выбора.
Следующая ночь стала самой странной охотой в его бессмертной жизни. Он не искал уединенных влюбленных в беседках или заблудившихся путников. Под покровом тьмы он, великий и ужасный граф Аларик, крался по горным тропам, выслеживая молодого пастуха по имени Йонас, который славился тем, что мог догнать козу на скалистом утесе.
Найти его было легко — Йонас спал прямо в поле, подложив под голову свой тулуп. Он был худ, жилист и пах травами и свежим воздухом. Аларик с отвращением склонился над ним. Никакой интриги, никакой игры, никакой аристократической прелюдии. Просто медицинская процедура.
Он осторожно пригубил кровь. Она была соленой, терпкой и совершенно лишенной изысканности. В ней не было ни страха, ни страсти, ни тайных пороков. Только усталость после долгого дня, вкус молока и упрямство горца. Он сделал несколько глотков, как пьют горькую микстуру, и отстранился, оставив пастуха спать дальше.
И, о чудо! Вернувшись в замок, он почувствовал, как тяжелый, маслянистый ком в его желудке начинает растворяться. Урчание сменилось легким, почти приятным теплом. К утру он чувствовал себя почти как новенький. Голод вернулся — чистый, острый, здоровый голод хищника, а не ноющая боль пациента гастроэнтеролога.
Он стоял на балконе, глядя, как первые лучи солнца окрашивают вершины гор. Впервые за неделю он чувствовал не страдание, а облегчение.
— Игорь! — крикнул он вглубь замка.
— Да, ваше сиятельство!
— Вычеркни из моего рациона купцов, банкиров и бургомистров. Отныне я на диете. Только легкая, органическая пища. Крестьяне, пастухи, может быть, изредка заблудившийся турист-альпинист. Никакого ГМО и холестерина.
Игорь молча поклонился, пряча улыбку.
Граф Аларик фон Кроль глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Вечность снова казалась полной возможностей. Да, это был печальный урок. Урок о том, что даже для бессмертного повелителя ночи самое главное — это следить за своим питанием. И что нет повести печальней на свете, чем повесть о вампире, который по неосторожности съел что-то жирное.

3.
С тех пор жизнь графа Аларика изменилась. Он стал разборчив в еде, как капризная парижская модистка. Прежде чем напасть, он теперь проводил целое расследование. Он наблюдал за потенциальными жертвами неделями, изучая их привычки, рацион и даже, как ему казалось, душевную организацию.
— Так, Игорь, что у нас по этому рыцарю, сиру Гюнтеру? — спрашивал он, разглядывая в магическое зеркало дородного воина, уплетавшего в таверне жареную свиную ногу.
— Сир Гюнтер фон Шпек, ваше сиятельство, — докладывал упырь, сверяясь со своими записями. — Наследственный подагрик. Уровень холестерина, по моим наблюдениям, зашкаливает. Кровь, скорее всего, густая, с жировыми бляшками. Не рекомендую.
— Проклятье! — морщился Аларик. — А та баронесса, что гостит в соседнем замке? Выглядит утонченно.
— Баронесса Изольда. Питается исключительно пирожными и сладким вином. Постоянные мигрени и меланхолия. Возможен побочный эффект в виде экзистенциального кризиса на пару столетий.
— Отпадает.
Охота превратилась из страстного ритуала в утомительный кастинг. Аларик чувствовал себя гурманом, запертым в придорожной харчевне. Все вокруг казалось ему слишком жирным, слишком сладким, слишком… нездоровым. Он с тоской вспоминал старые добрые времена, когда можно было беззаботно впиться в шею любому встречному, не опасаясь последствий в виде изжоги вечности.
Однажды ночью, вконец измученный диетой из жилистых пастухов и постных монахов, он наткнулся на идеальную, как ему показалось, жертву. Молодая девушка, библиотекарша из местного городка, возвращалась домой через лес. Она была стройна, бледна, а в ее корзинке лежали лишь яблоко и книга.
«Вот оно! — возрадовался Аларик. — Чистая, интеллигентная кровь! Никакого жира, никакой алчности. Только пыль веков и романтические грезы!»
Он материализовался перед ней в своем самом эффектном образе — черный плащ, горящие глаза, аристократическая бледность. Девушка, однако, не вскрикнула от ужаса. Она поправила очки на носу и с любопытством посмотрела на него.
— О, простите, сударь, вы что-то уронили?
Аларик на мгновение опешил.
— Я… дитя ночи, исчадие ада, твой худший кошмар!
— А, понятно, — кивнула девушка. — Вы, должно быть, из бродячего театра. Очень убедительный грим.
Такого унижения граф не испытывал со времен, когда его по ошибке приняли за торговца вином. Он решил перейти к делу. Легкое движение, и вот он уже склонился над ее шеей, вдыхая тонкий аромат бумаги и фиалок.
— Постойте! — вдруг воскликнула девушка. — Только не в шею!
Аларик замер с обнаженными клыками.
— Почему это? — прошипел он, оскорбленный до глубины своего бессмертного естества.
— У меня там родинка, — серьезно пояснила она. — Если ее повредить, может быть рак. Вы же не хотите пить кровь с потенциальными онкоклетками? Это, знаете ли, канцерогенно.
Граф отшатнулся, словно его ударили распятием. Канцерогенно? Онкоклетки? Этих слов не было в его лексиконе. Он пережил чуму, но мысль о том, чтобы добровольно употребить что-то «канцерогенное», вызвала у него приступ ипохондрии.
— И вообще, — продолжила девушка, видя его замешательство, — я вегетарианка. Уже пять лет. Кровь у меня, наверное, с пониженным содержанием железа. Анемичная. Вам от такой может стать дурно.
Аларик смотрел на нее во все глаза. Вегетарианка. Анемичная. Канцерогенная родинка. Мир окончательно сошел с ума.
— Спасибо за предупреждение, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как его желудок снова начинает нервно сжиматься, на этот раз от чистого стресса. Он развернулся и с достоинством удалился в тень, оставив озадаченную библиотекаршу одну на лесной тропинке.
Вернувшись в замок, он рухнул в кресло.
— Игорь! — позвал он.
— Да, ваше сиятельство?
— Неси ромашку. И книгу. «Основы здорового питания для начинающих». Похоже, мне предстоит многому научиться.
Игорь молча удалился, а граф Аларик, могущественный вампир, с тоской посмотрел в окно на полную луну. Он понял, что его проклятие — это не жажда крови и не боязнь солнечного света. Его истинное проклятие в XXI веке — это поиск экологически чистого, безглютенового, органического продукта с низким содержанием холестерина. И эта повесть была воистину печальнейшей на свете.

4.
Игорь вернулся не только с ромашкой и книгой, но и с пергаментным свитком, перевязанным черной лентой.
— Почта от вашего кузена, барона Ульриха из Вены, ваше сиятельство. Голубь принес.
Аларик поморщился. Ульрих был вампиром новой волны. Он не жил в замке, а снимал лофт в центре города, носил узкие джинсы, называл себя «ночным инвестором» и питался исключительно в специальных закрытых клубах. Аларик считал его выскочкой и позёром.
— Читай, — лениво махнул он рукой, отхлебывая ненавистный отвар.
Игорь развернул свиток.
— «Дражайший кузен Аларик! — зачитал он с подобающим пафосом. — Слышал о твоих… гастрономических затруднениях. Весь вампирский свет гудит, что ты перешел на полевые травы. Бросай свою карпатскую глушь и приезжай в Вену! Цивилизация, брат мой, творит чудеса. У нас тут открылось заведение нового типа — “HemoGourmet”. Это не просто питание, это философия!»
Аларик скептически хмыкнул.
— «Представь себе, — продолжал цитировать Игорь, — кровь, прошедшая пять степеней очистки. Сбалансированная по содержанию эритроцитов и тромбоцитов. Обогащенная витаминами D и B12, которых нам так не хватает. Есть линейки “Детокс” на крови атлетов-марафонцев, “Релакс” с добавлением эндорфинов от крови смеющихся людей и даже, прости господи, “Веган” — синтетический продукт на основе свеклы и граната, но я это не пробовал, я же не извращенец. В общем, приезжай. Хватит гоняться за пастухами, это не комильфо. Твой кузен, Ульрих».
Граф молчал, обдумывая прочитанное. Идея казалась ему отвратительной и кощунственной. Кровь из пробирки? Без охоты, без страсти, без трепета жертвы? Это было все равно что променять любовное письмо, написанное от руки надушенными чернилами, на короткое сообщение в мессенджере. Но с другой стороны… сбалансированная, обогащенная, без риска нарваться на канцерогенную родинку. Желудок предательски заурчал, на этот раз с ноткой надежды.
— Игорь, — решительно сказал Аларик, ставя чашку на стол. — Готовь карету. Мы едем в Вену. И захвати мой лучший фрак. Если уж опускаться до фастфуда для нежити, делать это нужно с достоинством.
Вена ошеломила графа. Шум, огни, вечно спешащие люди, от которых пахло кофе и выхлопными газами. Ульрих встретил его у входа в модный ночной клуб, спрятанный в подвале старинной оперы. Он был одет в дизайнерскую кожаную куртку и выглядел так, будто только что сошел с обложки журнала «Vampire Vogue».
— Аларик, старый пень! — воскликнул он, хлопая кузена по плечу. — Рад, что ты выбрался из своей пещеры!
Заведение «HemoGourmet» напоминало одновременно аптеку и элитный бар. Вдоль стен стояли стеклянные холодильники, в которых на подсвеченных полках красовались бутылочки и колбы с жидкостями всех оттенков красного. За стойкой вампир-бармен в белоснежном халате смешивал «коктейли».
— Что будешь? — спросил Ульрих. — Могу порекомендовать «Кровавую Мэри» на основе донора третьей положительной, с легкой ноткой адреналина. Очень бодрит.
Аларик с сомнением оглядел меню, написанное на грифельной доске. «Эспрессо из крови спринтера», «Латте на основе донора-флегматика», «Смузи “Антистресс”». Это было сюрреалистично.
— Мне… что-нибудь простое, — пробормотал он. — Классическое. Без добавок.
— Официант! — крикнул Ульрих. — Одну «Чистую линию», первая отрицательная, для моего консервативного кузена!
Ему принесли высокий бокал с темно-рубиновой жидкостью. Она была идеальной температуры, идеально прозрачной и… совершенно бездушной. Аларик сделал глоток. Вкус был чистым, безупречным, но плоским. В нем не было истории. Не было отголосков прожитой жизни, страхов, надежд, съеденного на ужин пирога. Это была просто еда.
Он пил и чувствовал, как голод уходит. Желудок принимал эту пищу благосклонно, без единого протеста. Физически он чувствовал себя превосходно. Но его душа, душа древнего хищника, была в смятении. Он насытился, но не получил удовлетворения.
Проведя в Вене неделю и перепробовав весь ассортимент «HemoGourmet», Аларик понял страшную вещь. Он больше не страдал от несварения, но теперь его мучила тоска. Он был как гурман, перешедший на питательные пасты для космонавтов. Полезно, эффективно, но невыносимо скучно.
В последнюю ночь он сидел с Ульрихом на балконе его лофта, глядя на огни большого города.
— Ну что, старик, убедился в преимуществах цивилизации? — самодовольно спросил Ульрих, потягивая из пробирки свой «энергетик».
— Твоя цивилизация, кузен, лишила нас самого главного, — тихо ответил Аларик. — Риска. Непредсказуемости. Самой сути охоты. Мы больше не хищники. Мы потребители.
Он встал.
— Я возвращаюсь в Карпаты.
— Но твой желудок! Твоя диета! — удивился Ульрих.
— К черту диету, — усмехнулся Аларик, и в его глазах впервые за долгое время блеснул прежний, хищный огонь. — Я лучше буду вечно страдать от изжоги, выпив кровь жирного, но интересного грешника, чем до конца вечности питаться этой стерильной пустотой. Я понял, Ульрих. Моя проблема была не в пищеварении. Она была в том, что я забыл, что значит по-настоящему жить. А для нас жить — значит охотиться.
С этими словами граф Аларик фон Кроль превратился в стаю летучих мышей и устремился прочь из душного города, назад, к своим туманным горам, к своим непредсказуемым, полным холестерина и жизненных историй жертвам. Он летел домой, к своему бархатному креслу, к своему верному Игорю и, да, к своей неизбежной, но такой родной ромашке. Потому что нет повести печальней на свете, чем повесть о вампире, который потерял вкус к жизни. А Аларик свой только что нашел. И пусть он был с привкусом несварения, это был его собственный, подлинный вкус.

5.
Возвращение в родные пенаты было сладостным, как первый глоток крови после долгого поста. Карпатский воздух, густой, настоянный на хвое и древних тайнах, наполнил его легкие, которые не дышали, но все равно ощущали разницу. Замок встретил его привычной промозглой тишиной и преданным шамканьем Игоря.
— С возвращением, ваше сиятельство! — проскрипел упырь, принимая дорожный плащ графа. — Как прошла поездка в цивилизованный мир?
— Шумно, стерильно и безвкусно, Игорь, — ответил Аларик, опускаясь в свое кресло. Оно скрипнуло, как старый друг, заключая его в объятия. — Они пьют кровь из бутылок. Представляешь? Как лимонад.
Игорь содрогнулся от отвращения.
Первые несколько ночей Аларик наслаждался свободой. Он больше не выслеживал пастухов и не шарахался от румяных булочников. Он вернулся к своей старой, аристократической манере охоты. Он соблазнил заезжую графиню, чья кровь была полна интриг и шампанского. Он устроил засаду на жадного сборщика налогов, чья кровь отдавала медью и страхом. Он даже, поддавшись ностальгии, перекусил бродячим актером, и его кровь наполнила графа желанием декламировать Шекспира с зубчатой стены замка.
И, разумеется, вернулось несварение.
Оно было как старый, надоедливый знакомый. Не такое острое, как в первый раз, но настойчивое. Легкая тяжесть, деликатное урчание, изжога, напоминавшая о слишком пикантном ужине. Аларик встречал эти симптомы с философским спокойствием. Он снова завел ритуал: после каждой удачной, но гастрономически сомнительной охоты он возвращался в замок, и Игорь уже ждал его с дымящейся чашкой ромашкового отвара.
Это стало их маленькой традицией. Охота и расплата. Наслаждение и диета. Грех и покаяние.
— Знаете, ваше сиятельство, — заметил как-то Игорь, подавая графу его «лекарство», — вы стали каким-то… более живым, что ли.
— Это называется баланс, Игорь, — изрек Аларик, осторожно дуя на отвар. — Инь и ян. Кровь и ромашка. Чтобы оценить свет, нужно познать тьму. Чтобы насладиться вкусом порока, нужно смиренно принять последствия.
Он стал настоящим сомелье не только крови, но и своих собственных ощущений. Он научился предсказывать, какая кровь вызовет какие симптомы.
«Так, кровь этого лживого политика, — размышлял он, вытирая губы батистовым платком, — скорее всего, вызовет повышенное газообразование и легкую тошноту. Но какой букет! Ноты предательства, оттенок лести и долгое послевкусие несбывшихся обещаний. Оно того стоило».
Однажды ночью, пролетая над деревней, он заметил в окне домика лекаря ту самую библиотекаршу, которая напугала его онкоклетками. Она сидела при свете свечи и читала, а рядом с ней стояла чашка с дымящимся травяным чаем. Аларик завис в воздухе, наблюдая за ней. Она была такой же постной, анемичной и, вероятно, совершенно безвкусной. Но в ее умиротворенности было что-то, что внезапно показалось ему привлекательным.
Он понял, что она была его зеркальным отражением. Она добровольно выбрала свою «диету», свой пресный, но здоровый мир. А он, после всех метаний, выбрал свой — полный ярких вкусов и неизбежных последствий.
Он больше не видел в ней упущенную возможность или источник стресса. Он увидел родственную душу, пусть и с другой стороны баррикад пищевой цепочки. Он тихо развернулся и полетел дальше, на поиски нового, интересного, пусть и немного вредного для здоровья приключения.
Граф Аларик фон Кроль сидел в своем кресле и смотрел на огонь. В животе привычно зарождалась буря. На столике рядом стояла чашка с ромашкой. Он был голоден, но не спешил. Он предвкушал. Предвкушал и охоту, и ее последствия. Вечность больше не казалась ему ни даром, ни проклятием. Она стала похожа на бесконечный пир с очень сложным и разнообразным меню, где после каждого изысканного, но тяжелого блюда тебе подают простой и полезный травяной отвар. И в этом был свой, особый, бессмертный шарм.

6.
И эта новообретенная гармония могла бы длиться вечно, если бы однажды в его замок не постучали.
Стук был не робким, как у заблудившегося путника, и не наглым, как у охотника на вампиров. Он был деловитым и уверенным. Игорь, открыв массивную дубовую дверь, обнаружил на пороге невысокого, круглого человечка в очках с толстыми линзами и с большим кожаным саквояжем в руке.
— Доктор Штраус, — представился человечек, деловито отряхивая пыль с плаща. — Гастроэнтеролог. У меня запись к графу фон Кролю.
Аларик, услышав это из глубины зала, чуть не поперхнулся воздухом, которого не вдыхал. Гастроэнтеролог? В его замке? Он сделал Игорю знак пропустить незваного гостя, сгорая от любопытства, смешанного с дурным предчувствием.
Доктор Штраус прошел в зал, бесцеремонно оглядел готические своды, паутину в углах и самого графа.
— Так-так, — пробормотал он, доставая из саквояжа стетоскоп. — Бледность кожных покровов, апатичный взгляд, характерная поза, снимающая напряжение в брюшной полости. Классическая картина. Ну-с, ваше сиятельство, на что жалуемся?
Аларик был настолько ошарашен, что не нашел ничего лучше, чем сказать правду.
— Несварение, — буркнул он.
— Понимаю, понимаю, — закивал доктор. — Неправильное питание, стрессы, ненормированный график… сна. В вашем случае — бодрствования. Я здесь по рекомендации вашего кузена, барона Ульриха. Он очень беспокоится о вашем здоровье. Сказал, вы отвергаете современные методы и предпочитаете… — доктор брезгливо покосился на чашку с ромашкой, — …народную медицину.
Не дожидаясь приглашения, Штраус придвинул к себе стул.
— Граф, мы живем в век науки! Ваша проблема решаема. Дело не в «метафизике» и не в «душевном состоянии жертвы», как пишут в средневековых брошюрах. Дело в ферментах! Ваш организм, привыкший веками к определенному типу гемоглобина, просто не вырабатывает нужные ферменты для расщепления более сложных, скажем так, «жирных» фракций.
Он с щелчком открыл свой саквояж. Внутри, в бархатных ячейках, лежали не скальпели и шприцы, а маленькие пузырьки с разноцветными пилюлями.
— Вот! «Гемозим-форте»! — он с гордостью продемонстрировал пузырек с красными капсулами. — Принимать по одной капсуле за пятнадцать минут до… трапезы. Расщепляет липидные соединения в крови купцов и ростовщиков. Вот «Анти-глютен-В», — он указал на синие пилюли, — если ваша жертва злоупотребляла хлебобулочными изделиями. А это, — он достал жемчужно-белую таблетку, — мой хит. «Детокс-Ультима». Нейтрализует избыток адреналина, кортизола и даже, в некоторой степени, глупости. Позволяет наслаждаться вкусом, минимизируя эмоциональные побочные эффекты.
Аларик смотрел на эти плоды фармацевтической мысли с тем же чувством, с каким смотрел на бутылочки в венском баре. Это было очередное покушение на его философию, на его выстраданный баланс.
— То есть, — медленно проговорил он, — я должен съесть вот эту пилюлю… и смогу без последствий выпить кровь кого угодно?
— Абсолютно! — просиял доктор Штраус. — Никакой изжоги, никакого вздутия, никакой ромашки! Полная свобода выбора! Вы снова станете царем ночи, а не заложником своего пищеварения!
Искушение было велико. Образ жизни хищника без неприятных последствий. Наслаждение без расплаты. Это была мечта. Но Аларик посмотрел на свою чашку, на знакомый узор из цветочков, на янтарный цвет остывающего отвара. Он вспомнил это странное, почти медитативное состояние, когда после бурной охоты он сидел в тишине, смиряя бурю в своем животе и размышляя о превратностях бытия. Он понял, что эти моменты стали такой же важной частью его бессмертия, как и сама охота. Ромашка была не просто лекарством. Она была его якорем, его паузой, его моментом рефлексии.
— Доктор, — сказал Аларик, и голос его был спокоен и тверд. — Я ценю вашу заботу и научный подход. Но я, пожалуй, откажусь.
Доктор Штраус замер с протянутым пузырьком.
— Но… почему? Это же нелогично! Страдать, когда можно не страдать!
— Вы правы, это нелогично, — усмехнулся граф. — Но вечность сама по себе не слишком логичная штука. Я обнаружил, что именно последствия делают вкус ярче. Ограничения заставляют ценить моменты свободы. Мое несварение… оно держит меня в тонусе. Напоминает, что я не всесилен. И в этом, знаете ли, есть своя, особая, горьковатая прелесть.
Он встал и подошел к окну, глядя на свои туманные владения.
— Так что передайте моему кузену Ульриху, что я предпочитаю свою «народную медицину». Она, может, и не так эффективна, но она оставляет мне право на выбор — и на ошибку. А теперь, прошу простить, ночь коротка, а в соседней деревне остановился на постой невероятно жирный и грешный епископ. Боюсь, без моей ромашки мне завтра не обойтись.
Доктор Штраус, бормоча что-то про мракобесие и упущенную выгоду, собрал свои пилюли и ретировался. А граф Аларик, проводив его взглядом, позволил себе тихую, довольную улыбку. Он нашел свой путь. И пусть этот путь был вымощен не только бархатом ночи, но и лепестками аптечной ромашки, это был его, и только его, путь сквозь вечность.

7.
Игорь проводил незадачливого доктора до ворот, а вернувшись, застал графа в задумчивости.
— Ваше сиятельство, вы прогнали человека, который предлагал вам избавление от мук, — осторожно заметил упырь.
— Он предлагал мне избавление от жизни, Игорь, — возразил Аларик, не оборачиваясь. — От ее остроты. Он хотел превратить мой пир в прием витаминов. А я предпочитаю специи, даже если от них потом першит в горле.
И он сдержал свое слово. Охота на епископа была великолепна. Кровь прелата оказалась густой, насыщенной ароматами дорогого вина, постного масла (лицемерие придавало особый привкус) и застарелых грехов. Последствия были предсказуемо ужасными. Всю следующую ночь граф страдал так, как не страдал со времен того злополучного купца. Ромашка помогала слабо. Он стонал, ворочался в своем гробу и клял чревоугодие во всех его проявлениях.
Но когда предрассветные сумерки принесли облегчение, он выполз из своего ложа, бледный, но довольный.
— Это было незабываемо, Игорь, — прохрипел он. — Запиши в мой дневник: «Епископов — не чаще раза в столетие. Но оно того стоит».
Так и потекла его вечность, в ритме «пир-расплата». Он стал истинным ценителем. Он научился не просто пить кровь, а читать ее, как редкую книгу. Он мог по одному глотку определить, изменяет ли муж жене, боится ли солдат своего командира, мечтает ли крестьянка о бальном платье. Его несварение стало его камертоном, его критиком. Слишком пресная кровь не вызывала реакции, но и не приносила радости. Слишком «тяжелая» дарила фейерверк вкуса, но и мучительное похмелье. Он искал золотую середину — кровь, полную жизни, но не доведенную до абсурда.
Однажды, преследуя молодого художника, который приехал в Карпаты писать этюды, Аларик был застигнут врасплох. Парень оказался не так прост. Заметив тень графа, он не испугался, а выхватил из-за пояса не распятие, а фляжку с серебряной гравировкой.
— Святая вода! — крикнул он и плеснул в сторону вампира.
Аларик с легкостью увернулся, но несколько капель все же попали ему на рукав камзола. Ткань зашипела и задымилась.
— Дилетант, — усмехнулся граф. — Думал меня этим остановить?
Но художник не отступал. Он был быстр, ловок и, что самое удивительное, не испытывал панического страха. Он отбивался мольбертом, как щитом, и пытался уколоть графа кисточкой, смоченной в святой воде.
Погоня была долгой и утомительной. Аларик наконец загнал его в угол у скалистого обрыва. Художник тяжело дышал, прижимая к груди свой этюдник.
— Ну что, творец, — прошипел Аларик, приближаясь. — Твоя последняя картина будет написана в багровых тонах.
— Подождите! — выдохнул художник. — Я… я знаю, кто вы. Я читал о вас. Граф фон Кроль.
— Тем хуже для тебя.
— Нет! Я приехал сюда не просто так. Я хотел вас найти. Я хотел… нарисовать ваш портрет.
Аларик замер. За все свои столетия он слышал многое, но такого — никогда.
— Мой… портрет?
— Да! — глаза художника горели фанатичным огнем. — Портрет истинного страдания! Не того мелкого, человеческого, а вечного! Я вижу это в ваших глазах. Скорбь веков, тоска бессмертия, тяжесть проклятия…
Граф молчал. Он ожидал услышать про голод, про зло, про тьму. Но художник говорил о страдании. И, как ни странно, был прав. Только он не догадывался о его истинной, приземленной причине.
— Ты хочешь нарисовать мою тоску? — медленно переспросил Аларик.
— Да! Я отдам за это все!
— Хорошо, — неожиданно для самого себя сказал граф. — Я согласен. Но у меня есть условие.
— Любое!
— Ты будешь позировать мне. А я — тебе.
Сделка была заключена. Художник, чье имя было Леандр, поселился в одной из башен замка. Днем он спал, а ночью они работали. Леандр устанавливал мольберт в большом зале, зажигал десятки свечей и писал портрет графа. Он просил Аларика принять скорбную позу, думать о вечном, вспоминать ушедшие эпохи. Аларик послушно думал. Он думал о вчерашней крови слишком нервного почтальона и о том, как она сейчас бродит в его желудке, вызывая неприятную отрыжку. Скорбь на его лице была абсолютно искренней.
А потом наступал черед графа. Он усаживал Леандра в кресло и… пил его кровь. Но не так, как обычно. Не до конца. Он делал лишь несколько осторожных глотков, как дегустатор, пробующий редкое вино. Кровь художника была удивительной. В ней не было ни жира, ни страха. Она была полна образов, красок, одержимости творчеством и вкуса скипидара. Она была легкой, почти эфирной, и, к величайшему изумлению Аларика, совершенно не вызывала несварения.
Она была идеальной пищей.
Ночь за ночью они продолжали свой странный симбиоз. Леандр становился все бледнее и слабее, но его глаза горели все ярче, а портрет на холсте обретал пугающую глубину. Он запечатлел не просто вампира, а существо, раздираемое внутренним конфликтом, аристократа с болью простолюдина в глазах.
Аларик же, питаясь этой чистой, творческой кровью, чувствовал себя превосходно. Его пищеварение работало как часы. Он стал энергичнее, его ум — острее. Но вместе с физическим комфортом пришло и беспокойство. Эта идеальная диета была… скучной. Он насыщался, но не переживал драмы. Он больше не нуждался в ромашке. И эта ненужность привычного ритуала ощущалась как потеря.
В последнюю ночь портрет был закончен. Леандр, шатаясь, отошел от мольберта.
— Готово, — прошептал он.
Аларик подошел и взглянул на холст. С него на него смотрел он сам, но такой, каким его не видел никто. Величественный и несчастный. Могущественный и уязвимый. В глубине темных глаз художник умудрился запечатлеть отблеск огня в камине и тень фарфоровой чашки.
— Это… шедевр, — признал граф. — Ты увидел мою душу.
— Теперь ваша очередь, маэстро, — улыбнулся Леандр, закрывая глаза и откидывая голову, подставляя шею. — Завершите свой шедевр. Я готов.
Аларик посмотрел на бледную, исхудавшую шею художника. Он чувствовал голод. Один укус — и он получит последнюю порцию этой идеальной, целебной крови. Но он также понимал, что, убив Леандра, он убьет и того, кто смог его понять. Он уничтожит себя.