Последняя ведьма. Глава5

ПОСЛЕДНЯЯ ВЕДЬМА
Глава 5. ВОЛК В ОВЕЧЬЕЙ ШКУРЕ
После тумана Академия  притихла, как зверь,  затаившийся перед прыжком. Коридоры опустели. Студенты ходили, оглялываясь, по двое, по трое. Преподаватели не говорили лишнего, а в столовой перестали подавать чай, как будто чай был в чем то виноват.
Моё колено заживало очень медленно, а на ладони остался круглый ожог, как отпечаток чайной чашки. Я носила на руке перчатку, потому что не хотела никому ничего объяснять, а  иногда, когда я смотрела на этот ожог, мне казалось, что он пульсирует, как трещина в амулете.
Ася заметила, что я перестала заплетать волосы. Раньше я утром всегда собирала их в хвост, как это делала мама, а теперь я или просто зачёсывала их назад, или не зачёсывала вовсе. Они падали на лицо, закрывали глаза, и мне это нравилось. Так было проще не видеть и не быть увиденной. Мантия висела на мне, как на вешалке: я не подгоняла её, не подшивала, не следила за тем, как она сидит. Я опустила взгляд в пол, стала меньше и тише, как будто хотела исчезнуть.
Ася, почти, не отходила от меня. Мы вместе ходили на занятия, вместе ели, вместе спали  на одной кровати, потому что в её кровати скрипела пружина, а в моей  было холодно. Она держала меня за руку, а я держала её.  Так  нам было не так страшно.
Но иногда, ночью, когда она засыпала, я лежала с открытыми глазами и  слушала трещину в амулете. Она пульсировала, как второе сердце и мне казалось, что оттуда кто-то смотрит.
Расписание занятий нам выдали в первый день. Это был тонкий лист пергамента, пахнущий полынью.
Понедельник:
— Теория стихийной гармонии (профессор Велеслава)
— Практическая метафорика (профессор Клюква)
Вторник:
— Защита от тёмной графомании (доцент Чернильников)
— Алхимическое стихосложение (магистр Рифма)
Среда:
— Чайная церемония как боевое искусство (профессор Самоваров)
— Стихийное красноречие (профессор Ветрова)
Четверг:
— Ритуальная поэзия (магистр Рифма)
— Практикум по артефакторике (доцент Скрипка)
Пятница:
— История проклятий (профессор Велеслава)
— Метафорическая защита (профессор Клюква)
Я смотрела на этот список квадратными глазами и чувствовала, как у меня начинает болеть голова. Защита от тёмной графомании, Алхимическое стихосложение, Чайная церемония как боевое искусство. Это что, шутка?
Но Ася только хмыкнула:
— Добро пожаловать в Парнариум. Здесь всё  метафора, даже смерть.
Она сказала это так легко, как будто смерть была чем-то, к чему можно привыкнуть, как будто она уже привыкла...И я с грустью заметила: она больше не поправляла очки указательным пальцем с наклейкой, а просто смотрела поверх них, как будто ей было всё равно, или она уже видела всё, что можно увидеть и ничего хорошего там не было.
А ещё  она перестала обкусывать ногти. Раньше она делала это постоянно: когда волновалась, когда думала, когда ждала. Теперь её руки были спокойны, будто она перестала нервничать, или  ей было уже нечего терять.
Он появился на третий день на «Практической метафорике».
Профессор Клюква — маленькая женщина с глазами навыкате и голосом, который звучал как капающая вода, — велела нам разбиться на пары. Я встала с Асей, но она вдруг посмотрела в сторону двери и улыбнулась так,  как улыбаются люди, которые увидели что-то, чего ждали очень долго.
— О, смотри! — сказала она. — Это Ставрос. Он вернулся.
Я обернулась.
В дверях стоял высокий светловолосый парень с большими серыми глазами и  ровной, открытой улыбкой человека, который никогда не знал, что такое страх. На нем была мантия старшекурсника с нашивкой Артефакторики. На руке — серебряный браслет с  чайной ложкой, как у Аси. Ложка висела неподвижно, как приклеенная, будто была частью браслета.
И ещё этот особый запах.  От него пахло чем-то свежим, как первый снег, или вода из родника. И это было самое странное, потому что у всех людей есть запах, даже у Велеславы. А у него не было.
Он вошёл медленно и плавно, как будто плыл. И я заметила что он почти не моргал. Он, будто забывал, или будто это  ему было не нужно. И когда он смотрел на Асю, его глаза не двигались, а смотрели прямо  как у куклы.
— Ася, — сказал он голосом мягким, как чай с молоком. — Я слышал, ты в порядке. Я волновался.
Она бросилась к нему и обняла его так крепко, будто  он былв этом мире единственным, кто имел значение. Я увидела, как она изменилась рядом с ним: она выпрямилась, плечи её расправились. она стала выше, будто что-то внутри неё ожило.
Но было и другое: она не сразу отпустила его, задержав на время руки, будто боялась, что если отпустит, он исчезнет. И когда она наконец отстранилась, я увидела её глаза. Они были другие.  Они были... голодные. Как у человека, который наконец нашёл то, что искал и боится потерять.
— Ставрос! Ты вернулся! Почему не написал?
— Хотел сделать сюрприз. — Он улыбнулся. И улыбка задержалась на его лице на секунду дольше, чем нужно, как будто она была маской, которую он снял не сразу. — Ты выросла.
— А ты — нет, — засмеялась Ася. — Всё такой же.
Её смех был другой. Он стал тише и ровнее, будто она контролировала себя.
Я стояла в стороне, смотрела на них и чувствовала, как что-то внутри меня сжимается. Мне казалось, что амулет на груди стал тяжелее, а трещина в нём расширилась, чтобы я почувствовала: что-то не так.
Он подошёл ко мне и мягко, как будто я была хрупкой, протянул руку. Его рука была холодной, как что-то,  что не могло быть живым.
— А ты, должно быть, Мирослава. Ася много о тебе рассказывала. Я  Ставрос, друг Кости- брата Аси, которого она потеряла.
— Соболезную, — сказала я сухо, глядя в пол.
— Спасибо. — Он опустил на секунду глаза. — Я до сих пор не могу поверить. Костя был... особенным, как и Ася, как и ты, наверное.
— Я не особенная, — сказала я.
— Все особенные, — сказал он. — Просто не все это знают.
Он улыбнулся и  отошёл  к Асе, которая смотрела на него так, как будто он был солнцем. А я стояла и чувствовала: что-то не так в этой слишком правильной улыбке, будто он репетировал её перед зеркалом, или это было частью плана.
Я коснулась амулета. Он был холоднее, чем обычно, а трещина пульсировала быстрее, будто о чём то  предупреждала.
На «Алхимическом стихосложении» магистр Рифма — сухой старик с глазами, как у вороны, и голосом, который звучал как скрип пера, — велел нам написать четверостишие, которое превращало бы воду в вино. Ася писала быстро, а я  медленно. Ставрос сидел рядом с Асей и помогал ей рифмовать. Он подсказывал и улыбался, а она смеялась так весело, как никогда не смеялась со мной.
Я увидела, как она наклоняется к нему, касается его плеча и её пальцы касаются его браслета, как она смотрит на него, будто  он был спасением.
Но было и другое: наклейка на её пальце поблёкла, как будто её кто-то стёр наполовину и, когда Ася убрала руку, я увидела, что под наклейкой  чистая кожа, без следа, без памяти о  Косте, будто она его забыла.
— «Вода, теки в бокал, как кровь, / И стань вином, чтоб жизнь продлить, / Пусть в этом будет смысл и вновь / Я научусь тебя любить», — прочитал он. И посмотрел на Асю. — Твоё?
— Наше, — сказала она. — Мы вместе.
— Талантливо, — сказал он. — Как и всё, что ты делаешь.
Я сидела через два стола. Смотрела и чувствовала, как внутри меня закипает что-то  что не имело права быть, потому что он был мил, услужлив и  идеален. А я  была злой, ревнивой и подозрительной. Я ненавидела себя за это. Я сжала перчатку так , что ожог под ней заныл, но это было лучше, чем то, что внутри.
Но что-то было не так в том, как он улыбался, будто это было неестественно. И ещё: его ложка на браслете не звенела, когда он двигал рукой,  будто была не настоящей, а нарисованной, или  будто её не было вовсе. А когда он смеялся, его смех звучал на полтона ниже, чем нужно, будто он копировал чужой смех, не зная, как звучит его собственный.
Я тряхнула головой:-" Глупости. Просто ревность. Просто страх. Просто одиночество!"
Я сжала амулет. Трещина пульсировала  всё сильнее и я услышала  где-то внутри голос, тихий, как шёпот из-под земли: «Он не тот, кем кажется».
Я глянулась. Никого,только магистр Рифма, Ася и Ставрос, который смотрел на меня и улыбался так, будто чувствовал, что я все знаю.
Вечером мы сидели в комнате: Ася на подоконнике, а я на кровати. Она рассказывала мне о Ставросе и о том, как они познакомились, как он дружил с Костей,  помогал ей с артефактами, был рядом, когда Костя пропал и держал её за руку, когда она плакала.
Я смотрела на  то, как она говорит, как двигаются её руки, как она улыбается, поправляет волосы, и понимала, что она была счастлива. Я не видела её такой никогда, даже когда мы смеялись, даже когда она держала меня за руку и говорила: «Ты не одна». Это было другое.  А сейчас она, будто  надела новую кожу и стала кем-то другим.
Но она сильно изменилась:она больше не сидела на подоконнике, поджав ноги, а сидела ровно, будто позировала.  Она больше не жевала печенье, не тянулась за чашкой, не делала ничего, что делала раньше. Как будто её переписали заново, без ошибок, без шрамов, без прошлого.
— Он хороший, — сказала она. — Правда, он не такой, как все. Он видит во мне... не просто младшую сестру. Он видит во мне меня.
— Ага, — сказала я.
— Что значит «ага»? — Она нахмурилась, но не так, как раньше (раньше она морщила нос, сдвигала очки, наклоняла голову) Теперь она просто сдвинула брови, будто что-то репетировала.
— Ничего. Просто «ага».
— Ты его невзлюбила.
— Я его не знаю.
— Ты его невзлюбила, — повторила она. — Я же вижу: ты смотришь на него, как на врага.
— Я смотрю на него, как на человека, которого не знаю.
— Он друг Кости.
— Костя мёртв.
Ася замолчала, слезла с подоконника, внимательно посмотрела на меня и в её глазах появилось что-то чужое, чего я раньше никогда не видела.  Она выпрямилась и скрестила руки на груди, будто поставила стену между нами.
— Не смей, — сказала она. — Не смей говорить о нём в прошедшем времени. Он не мёртв. Он на станции. И Ставрос — единственный, кто помогает мне искать способ его вернуть.
— А я? — спросила я. — Я не помогаю?
— Ты помогаешь. Но ты... — Она замолчала и отвернулась. — Ты не понимаешь... Ты никогда не теряла никого. Ты просто приехала. А я... я жила с этим очень долго и Ставрос был рядом все это время.
Она вышла, хлопнув дверью, и я осталась одна с амулетом на груди и чувством, которое не могла назвать, потому что это была не ревность, а что-то хуже. Что-то, что говорило: «Ты права. Он не тот, кем кажется. Но она не поверит. Пока не станет слишком поздно».
Я легла на кровать, закрыла глаза и почувствовала, как трещина пульсирует быстрее, будто внутри неё билось что-то, что знало больше, чем я, и хотело вырваться. Я услышала:
«Он был на станции в ту ночь. Он держал Костю и отпустил. Специально... ».
Я открыла глаза, но никого не было, только тени на потолке, холод и трещина, пульсируюшая, как сердце.
На «Чайной церемонии, как боевом искусстве» профессор Самоваров — огромный мужчина с усами, как у моржа, и голосом, который звучал как кипящий чайник, — велел нам заваривать чай, но не просто заваривать, а сражаться: каждый глоток — удар, каждая заварка — защита. Ставрос сидел напротив Аси. Они пили чай и их ложки — её старая, с наклейкой, и его новая, серебряная, — стояли рядом  как будто были созданы друг для друга.
Я сидела в стороне со своей ложкой с именем Ярослава на рукоятке и чувствовала себя лишней, будто я была не частью этого, а чем-то, что можно отложить на потом, забыть, или оставить.
Я смотрела на  перчатку, на то, как она скрывает ожог, и всё, что я не хотела показывать. И я, вдруг, поняла, что я прячусь. Я прячусь от себя, от неё, от всего.
На «Защите от тёмной графомании» доцент Чернильников — нервный мужчина с чернильными пятнами на пальцах и глазами, которые бегали, как мыши, — учил нас распознавать проклятые тексты. Ставрос отвечал правильно и красиво.  Он всегда знал всё. И Ася смотрела на него с восхищением, а на меня — с укором, будто я была виновата, в том, что не доверяла ему и видела то, чего не было.
Но я видела, как его ложка не звенит, как его улыбка не касается глаз, как он смотрит на Асю, словно на инструмент, который можно использовать. И чем больше я смотрела, тем сильнее становилось это тёмное чувство. Внутренний голос шептал мне: «Он — враг. Он всегда был врагом. И он ждал тебя с самого начала».
Ссора случилась в четверг. После «Ритуальной поэзии».
Мы шли по коридору и Ася  рассказывала, как Ставрос  помог ей с заклинанием, как он знает все ходы в библиотеке, как он предложил ей помочь найти Костю.
Я смотрела как она смотрит вперёд, будто у неё есть цель и она больше не нуждается во мне. И это было самое больное. Не то, что она говорила, а то, как она выглядела. Как будто она выросла за одну ночь без меня.
Она больше не носила свою старую мантию, с заплаткой на локте, которую сама зашивала. Она была в новой, идеальной, как у Ставроса, будто она стала его копией.
И ещё: она больше не смотрела по сторонам. Раньше она всегда вертела головой. Всё замечала и всё видела. А теперь она смотрела только вперёд, на него, будто остального мира не существовало, будто я перестала быть частью её мира.
— Он знает место в библиотеке, — сказала она. —  тайную комнату, где хранятся записи о Станции Забытых Имён. Он сказал, что покажет мне сегодня.
— Сегодня? — Я остановилась. — Ты идёшь с ним?
— Ну да. А что?
— А то, что мы договаривались, что будем искать вместе.
— Мы ищем. Но Ставрос знает больше. Он старшекурсник. Он был там, с Костей.
— Он был там и Костя пропал, а он  нет.
Ася посмотрела на меня и в её глазах вспыхнуло что-то злое.
Она сжала кулаки. Шрам на её руке вспыхнул, как уголёк.  Она шагнула ко мне так близко, что я почувствовала её запах: корица, порох, жжёный сахар... и что-то ещё. Что-то новое, будто она стала кем-то другим.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего. Просто... странно. Он был там... Ивернулся один.
— Он пытался спасти Костю! Он чуть не погиб!
— Но не погиб.
— Ты... — Ася сжала кулаки. — Ты просто завидуешь. Ты не можешь смириться с тем, что у меня есть кто-то ещё, кроме тебя. Ты хочешь, чтобы я была одна. Как ты.
— Это неправда.
— Правда! Ты сама одна. Ты приехала сюда одна. Ты ищешь брата, которого не знаешь. И ты хочешь, чтобы я тоже была одна. Чтобы я зависела от тебя. Как ты от меня.
Я молчала, потому что это было правдой. Я боялась, что она уйдёт, что она выберет его, что я останусь одна, как в парке Горького, как в переходе, как везде.
Я посмотрела на то, как твердо она стоит и  поняла: я не могу её удержать,отому что она уже выбрала... не меня.
— Я не хочу, чтобы ты была одна, — сказала я. Тихо. — Я хочу, чтобы ты была в безопасности.
— Он — безопасность, — сказала Ася. — Он знает, что делает. А ты — нет. Ты просто девочка с камнем, которая ничего не умеет.
Она ушла по длинному коридору к Ставросу, который ждал её у библиотеки, протягивая руку.
А я осталась стоять, чувствуя, как что-то внутри меня трещит, как камень, и  я  поняла, что  больше не хочу прятаться и медленно стянула перчатку.
 Я стояла и смотрела, как она уходит, как её спина становится всё дальше, как она берёт его под руку, как он наклоняется к ней и что-то шепчет, а она смеётся. В этот момент я чувствовала, как что-то во мне медленно умирает, как чай, который слишком долго стоял на столе.
Ночью мне не спалось. Я лежала и смотрела в потолок. Ася долго не возвращалась. Я ждала до трёх...до четырёх. Потом встала, оделась и пошла в библиотеку.
Я не стала застёгивать мантию, не стала поправлять волосы и не стала прятать ожог.
Библиотека была тёмной. Полки уходили  далеко вверх. Серый плотный туман висел между ними. Я шла тихо, не зная, куда.  И вдруг услышала голоса.
Из-за стеллажа тихо  но чётко звучал голос  Ставроса и другой — незнакомый женский, холодный, как лёд.
Я остановилась, прижалась к полке и затаилась. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Я прижала руку к груди и слушала.
— Ты уверен, что она ключ? — спросил женский.
— Уверен, — сказал Ставрос. Голос был другой: жёсткий, как нож. И в этом голосе не было ни одной паузы, ни одного вздоха, будто он не дышал вовсе. — Камень у неё треснувший. Второй  такой — у брата. Если их соединить, откроется проход на станцию, где живут забытые.
— А девочка? Ася?
— Она — приманка. Она думает, что ищет брата, но на самом деле, она ищет смерть, как и все они. — Пауза. — Я ждал долго, чтобы вернуться и найти ту, у которой камень. И вот она появилась.. Глупая. Одинокая. Идеальная.
— А если она не отдаст камень?
— Отдаст. — Голос Ставроса стал тише. — У неё нет выбора. Она привязана к Асе, а Ася привязана ко мне. Всё просто.
Я стояла, не дыша, и ещё долго не могла сдвинуться с места. Внутри  меня всё рухнуло, будто камень треснул, потому, что я поняла, что была  пешкой в чужой игре.
И тогда меня накрыло горячей тёмной волной и я почувствовала, как что-то внутри меня сжимается, как пружина, готовое вырваться наружу, словно стихия.
Я хотела выйти, хотела закричать,хотела ударить его, сжечь, разорвать. Я хотела, чтобы он исчез  чтобы его не было, чтобы он никогда не прикасался к Асе и не смотрел на неё, чтобы он не улыбался и не дышал.
Но я не вышла, не закричала и не ударила, потому что знала: если я это сделаю — он победит. Он ждёт этого и хочет, чтобы я сорвалась и показала, какая я на самом деле. Он хочет, чтобы Ася увидела меня  настоящую: злую, ревнивую и одинокую.
Я стояла и дрожала всем телом так, что зубы стучали, сжимая амулет так сильно, что ногти впились в кожу, и я услышал шёпот из-под земли, холодный как дыхание камня.
«Он оставил Костю. Он держал его и отпустил специально».
Это был не мой голос и не голос из трещины. Это был Ярослав. Он говорил со мной через  трещину, через то, что связывало нас. И я поняла: он там. Он всё видит. Он всё знает и ждёт.
Я сделала шаг назад и задела стеллаж.
Голоса замолчали.
— Кто здесь? — резко спросил Ставрос.
Я побежала по коридору, мимо полок, мимо тумана,  не зная куда. Я бежала и слышала за спиной  его шаги. Он  не спешил. Как будто знал, что я никуда не денусь. И ещё я слышала, что он не дышал, даже когда бежал,  будто он был чем-то, что никогда не было живым.
Я влетела в комнату и закрыла дверь, прижавшись к ней спиной. Сердце выпрыгивало из груди, амулет горел синим светом . Я слышала, как он подошёл, остановился, постоял и медленно ушёл, будто знал, что я всё равно никуда не денусь.
Я сползла по двери на пол, поджала к груди колени и заплакала от бессилия. Потому что он был прав: я приду... я не могу иначе, потому что Ася — единственное, что у меня есть и я не могу её потерять, даже если для этого придётся потерять себя.
Я плакала, так, что горло заболело, глаза опухли, а руки перестали слушаться.
А потом я услышала  знакомые шаги. Это была Ася. Она остановилась по ту сторону двери и я слышала её тихие, сдавленные всхлипы. Она слышала, как я плачу. Она  всё знала, но просто стояла. Минуту. Две. Три. Я смотрела на дверь и ждала, что ручка повернётся и она войдёт,  обнимет и скажет: «Прости меня. Я не знала. Я дура. Прости».
Но ручка не повернулась и я услышала, как она тихо уходит, будто прощаясь навсегда. И это было хуже, чем слова Ставроса и ложь.
Потому что это означоло что она поверила ему и теперь я была одна.
Я закрыла глаза и почувствовала, как что-то во мне умерло прямо на этом полу. Но, вместо него, родилось что-то другое, твёрдое, как камень.
Утром я увидела Асю в столовой. Перед ней стояла чашка чая, а она смотрела в стену, будто ждала кого-то, или что-то.
Я села напротив. Она подняла глаза и я увидела, что они красные и опухшие.
— Ася, — начала я. — Я должна тебе кое-что сказать.
— О Ставросе? — Её голос был ровный и тихий.
— Да. Я слышала его вчера в библиотеке. Он говорил с какой-то женщиной. Он сказал... — Я замолчала, потому что слова застряли в горле. — Он сказал, что Костя не умер случайно... он держал его...и отпустил.
Ася смотрела на меня  не мигая, а потом  улыбнулась так холодно, будто я была чем-то, что можно раздавить.
— Ты врёшь, — сказала она.
— Нет. Я слышала своими ушами.
— Ты врёшь, — повторила она. — Потому что ты не можешь вынести, что я счастлива, потому что ты хочешь, чтобы я была одна, как ты. Ты не можешь смириться с тем, что у меня есть кто-то, кто меня любит, кто помогает мне и никогда не бросил меня.
— Ася...
— Нет!— Она встала так резко, что чашка задребезжала. — Я не верю тебе. Он всегда был рядом! А ты... ты просто приехала. И всё. Ты ничего не знаешь. Ты ничего не понимаешь. И ты врёшь, потому что ты завидуешь.
Она вышла, не оглядываясь, а я осталась сидеть, одна.
Я не заплакала... Слёзы кончились. Осталась только пустота.
Я вышлаиз столовой и пошла по коридору и, вдруг, увидела Ставроса.
Он стоял у окна и, улыбаясь, смотрел на меня, будто ждал.
— Мирослава, — сказал он мягко. — Ты выглядишь усталой.
— Не твоё дело, — сказала я, решив пройти мимо, но он шагнул вперед и загородил мне дорогу.
— Ты знаешь, что я знаю, — сказал он так тихо, что только я могла слышать. — Ты всё слышала вчера в библиотеке. Ты знаешь, кто я и что я сделал.
Я молча смотрела в пол, показыаая, что не хочу разговаривать.
— Но ты не скажешь ей. — Он улыбнулся. — Потому что если скажешь — она не поверит. Она уже не верит и ты это сама видела. Она выбрала меня, а, если ты будешь настаивать — она уйдёт насовсем и ты останешься одна.
Я подняла глаза и посмотрела на него. В его глазах была пустота, как у существа, которое никогда не было человеком.
— Я знаю, что ты боишься одиночества, — сказал он.  Больше, чем меня и больше чем смерти. Ты не можешь потерять её. А я могу. Я могу потерять всех. Потому что мне всё равно.
Он наклонился так близко, что я почувствовала, что от него не пахнет ничем.
— Ты не скажешь, — прошептал он. — Потому что если скажешь —  ты останешься одна.
Он улыбнулся, выпрямился и ушёл так, будто он только что не раздавил меня в порошок.
Ночью я пыталась вызвать стихии: закрыла глаза и сосредоточившись,позвала: "Земля! Вода! Воздух! Огонь!". Мне так захотелось почувствовать их, но ничего не вышло. Я звала снова и снова, и снова. Ничего не происходило.
Я упала на колени и  сжала амулет так сильно, что ногти впились в кожу. Трещина пульсировала, но не отвечала,  будто она тоже отвернулась от меня.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста. Я не смогу без вас. Я  не знаю, как.
Мне отвечали только тишина, холод и пустота. Я закрыла глаза и заплакала от того, что  меня оставило, даже то, что было частью меня.
Я плакала долго, до того момента, когда, уже, не могла дышать. Слёзы текли по щекам и капали на пол, на амулет, на трещину. Я не вытирала их, потому, что не могла: руки меня не слушались.
А потом я услышала тихий шёпот откуда-то изнутри, как из-под земли. Но это был не Ярослав и не тот третий. Это был мой собственный голос из прошлого, из той ночи, когда я сказала Асе: «Ты не одна». Тогда я не думала, а просто сказала, потому что видела, как ей больно и не могла поступить иначе.
«Ты не одна. Теперь не одна»- шептал голос.
Я открыла глаза и увидела на ладони — маленький огонёк. Я сжала его в кулаке, как что-то драгоценное, и поняла: я не одна даже сейчас, когда всё против меня и Ася мне не верит. Потому что во мне есть что-то, что не сдаётся и это не магия, не стихии, а то, что я выбрала тогда: Не быть одной и сделать так, чтобы она не была одна, даже если она больше не помнит и не верит.
Я сжала огонёк и он стал  теплее, согревая, как руки мамы, как что-то, что я почти забыла, но  оно всё ещё было во мне и всё ещё ждало.
А потом дверь, вдруг, открылась.  Я обернулась. На пороге стояла профессор Велеслава в тёмно-зелёной мантии и смотрела на меня не мигая. Она вошла, закрыла за собой дверь, села на стул, напротив меня и сказала:
— Ты знаешь, что он не тот, кем кажется, но ты не знаешь, что я тоже не та, кем кажусь. Садись. Нам нужно поговорить.
Я смотрела на неё и не могла двинуться, потому что в её глазах было что-то, что  смотрело на меня в упор. И я поняла: это не просто профессор, а кто-то,  кто был здесь задолго до меня, до того, как появилась Академия, а может, даже, весь мир.
— Я знала твоего отца, — сказала она. — Он был моим студентом, как и твоя мать, и Ставрос, и Костя. Все они — потомки тех, кто был забыт, тех, кто остался на станции, тех, кого мы не смогли спасти.
Она помолчала, посмотрела на амулет на моей груди и в её глазах отразилось что-то, похожее на боль, которая никогда не заживала.
— Академия Парнариум, — сказала она. — Это не просто школа. Это тюрьма и убежище, и место, где мы собираем тех, кто может открыть дверь. Раз в семь поколений  близнецы рождаются не только у Соколовых, а умногих семей. Но только у Соколовых есть сила четырёх стихий, ключ и выбор, который может разрушить всё, или спасти.
— Почему вы не сказали мне? — прошептала я. — Почему вы не сказали мне раньше?
— Потому что ты должна была выбрать сама, — сказала она. — Потому что если бы я сказала — это был бы мой выбор, а не твой. А выбор — это единственное, что имеет значение. Единственное, что может разорвать круг, или замкнуть его навсегда.
Она встала, подошла ко мне так близко, что я почувствовала её запах: полынь, снег и что-то, что было старше времени. Она положила руку мне на плечо.
— Ты не первая, — сказала она. — И не последняя. Но ты — единственная, кто может выбрать сейчас. И ты уже выбрала, когда сказала Асе: «Ты не одна». Ты выбрала, когда не сожгла Ставроса и не сдалась. Ты выбрала обоих.
Она убрала руку, отошла к двери, обернулась и в её всезнающих глазах я увидела, что она всё знала с самого начала и, просто, ждала.
— Завтра, — сказала она. — В полночь в библиотеке. Ты встретишься не только со Ставросом, но и  с тем, кто ждал тебя дольше, чем существует эта Академия. Ты должна быть готова. Потому что он хочет не камень, а Ярослава, живого, или мёртвого. И он не остановится ни перед чем.
Она вышла, а я посмотрела на  трещину на амулете и увидела в ней женщину с седыми волосами и глазами цвета крепкого чая. Она смотрела на меня и улыбалась, говоря: «Ты не первая. И не последняя. Но ты — единственная, кто может выбрать. И ты уже выбрала».
Я сжала амулет и поняла: всё, что было до этого, — было только началом. Настоящая тайна  в том, что Академия — это не школа, а Велеслава  не просто профессор. Она — хранитель — та, кто знает и ждёт, чьё имя стёрто, кто был здесь всегда.А завтра  вполночь состоится встреча, которая изменит всё.
Утром Ася вернулась так привычно,  будто и не уходила. Она улыбалась, как раньше, когда мы сидели на одной кровати и ели печенье.
— Мирослава! — сказала она. — Ты не поверишь! Ставрос показал мне тайную комнату в библиотеке! Там записи о станции! О том, как её открыть! Он сказал, что мы почти нашли способ вернуть Костю!
Я смотрела на  её улыбку, на то, как она держит руки, как стоит и  я поняла: она верит. Она просто... не знает и не видит. Или не хочет видеть.
— И ещё, — сказала она. — Ставрос хочет помочь тебе. Найти Ярослава. Он знает, где искать. Он сказал, что встретится с тобой сегодня в полночь.
Она смотрела на меня с  надеждой  и радостью и я подумала: "Если я скажу «нет» — она не поймёт, если я скажу «это ловушка» — она не поверит, если я скажу «он врёт» — она уйдёт навсегда.
Я посмотрела на  трещину в амулете и  поняла: выбора нет и никогда не было. Я пойду, потому что не могу иначе, потому что она — единственное что у меня есть.
— Хорошо, — сказала я. — Я приду.
Ася улыбнулась и обняла меня, как раньше, и я обняла её, и на секунду — только на секунду — мне показалось, что всё будет хорошо и она снова станет моей подругой.
Но потом она отстранилась и я увидела, что на её пальце совсем чистая кожа, наклейка исчезла, будто её никогда не было, а Костя никогда не существовал, или она его забыла.
— До полуночи, — сказала она и вышла.
У меня, вдруг, сильно заболела рука. Я посмотрела на амулет и увидела в трещине Ярослава. Он смотрел на меня и беззвучно плакал, а за его спиной стоял кто-то высокий тёмный со зловещей улыбкой и держал руку на плече Ярослава.
— В полночь, — прошептал голос.  — В библиотеке. И не забудь взять оба камня, иначе он умрёт, а ты будешь смотреть, как он умирает. Это больнее, чем смотреть, как умирает она, как умирает всё, что ты любила.
Я сжала амулет так сильно, что кровь потекла по ладони. И на ладони вспыхнул огонёк, как что-то, что не сдаётся, а борется.
— Я приду, — сказала я тихо, но твёрдо. — И я не буду выбирать. Я заберу обоих, или не заберу никого. Но я не буду пешкой. Я— ключ и я решу сама: когда, как и кого.
Огонёк всё горел. А где-то далеко, в темноте, в глубине Академии, в подвале, где нет ничего, кроме старых стен и старых имён шевельнулось что-то, что знало: Мирослава не сломается! Она сломает их, или умрёт.
А в библиотеке, в полночь, меня уже ждали Ставрос, Велеслава и тот, чьё имя стёрто, кто ждал дольше, чем стоит мир, и  хотел не камень, а Ярослава живого, или мёртвого. И он знал, что ни перед чем не остановится.
6,10.2026.
Лариса Рудковская