Моя германская звезда

        «Моя германская звезда»

                Предисловие

Это книга о любви к Германии  Марины Цветаевой  и не только. В качестве названия я взял стих из её стихотворения...
 

                Глава первая

                Автобиографическая поэма М. Цветаевой о Германии            


                Вступление

Многие русские поэты имели немецкие корни: барон Антон Дельвиг, Вильгельм Кюхельбекер,  Афанасий  Фет, Александр Блок, князь Константин Романов, Марина Цветаева, Максимилиан Волошин, Евгений Евтушенко, Вадим Шефнер, Игорь Чиннов,  однако только Марина Цветаева была так «безумно» влюблена в Германию, о чём она сама восторженно призналась в начале Первой мировой войны в своём стихотворении «Германии» (1914):

      Германия - мое безумье
      Германия - моя любовь!

Марина Цветаева собиралась написать книгу об этой стране, причём на немецком языке. Но так и не успела это сделать. Перечитывая её наследие, я совершенно неожиданно увидел что несколько её произведений о Германии, написанные в разные периоды жизни  (в отроческие годы, в молодости и зрелости), складываются в одно художественное целое. Так в творчестве Марины Цветаевой совершенно неожиданно для меня открылась настоящая автобиографическая поэма о Германии. Это поэма  о самом задушевном цветаевском идеале  и о трагическом крушении его. Эта поэма всей её жизни, прекрасная и драматичная как симфония Людвига ван Бетховена. 

Вот как мне видится её композиция.



                Первая часть.  «Пасторальная»


Начинается эта симфоническая поэма с семейной идиллии во время летнего пребывания семьи Цветаевых в южной Германии.


      Тишь и зной, везде синеют сливы,
      Усыпительно жужжанье мух,
      Мы в траве уселись, молчаливы,
      Мама Lichtenstein читает вслух.

      В пятнах губы, фартучек и платье,
      Сливу руки нехотя берут.
      Ярким золотом горит распятье
      Там, внизу, где склон дороги крут.

      Ульрих — мой герой, а Ге;орг — Асин,
      Каждый доблестью пленить сумел:
      Герцог Ульрих так светло-несчастен,
      Рыцарь Георг так влюблённо-смел!

      Словно песня — милый голос мамы,
      Волшебство творят её уста.
      Ввысь уходят ели, стройно-прямы,
      Там, на солнце, нежен лик Христа…

      Мы лежим, от счастья молчаливы,
      Замирает сладко детский дух.
      Мы в траве, вокруг синеют сливы,
      Мама Lichtenstein читает вслух.

         («Как мы читали Lichtenstein»)

(«Лихтенштейн» («Lichtenstein») — роман немецкого писателя-романтика Вильгельма Гауфа  (1802—1827) из истории Германии XVI века.)

Перед нами кусочек детства Марины в одном из курортных местечек Шварцвальда.  Он чудесно осенён светлым ликом Христа. Германия для Марины Цветаевой в этой части поэмы это «страна лучших сказок». Эту её волшебную сторону Цветаева воспевает в своём стихотворении «Сказочный Шварцвальд»:

       Ты, кто муку видишь в каждом миге,
       Приходи сюда, усталый брат!
       Всё, что снилось, сбудется, как в книге —
       Тёмный Шварцвальд сказками богат!

       Все людские помыслы так мелки
       В этом царстве доброй полумглы.
       Здесь лишь лани бродят, скачут белки…
       Пенье птиц… Жужжание пчелы…

       Погляди, как скалы эти хмуры,
       Сколько ярких лютиков в траве!
       Белые меж них гуляют куры
       С золотым хохлом на голове.

       На поляне хижина-игрушка
       Мирно спит под шепчущий ручей.
       Постучишься — ветхая старушка
       Выйдет, щурясь от дневных лучей.

       Нос как клюв, одежда земляная,
       Золотую держит нить рука, —
       Это Waldfrau, бабушка лесная,
       С колдовством знакомая слегка.

       Если добр и ласков ты, как дети,
       Если мил тебе и луч, и куст,
       Всё, что встарь случалося на свете,
       Ты узнаешь из столетних уст.

       Будешь радость видеть в каждом миге,
       Всё поймёшь: и звёзды, и закат!
       Что приснится, сбудется, как в книге, —
       Тёмный Шварцвальд сказками богат!

Воспоминания об этом времени Цветаева пронесла через всю свою жизнь:

«Как я любила – с тоской любила! до безумия любила! – Шварцвальд. Золотистые долины, гулкие, грозно-уютные леса – не говорю уже о деревне …»

Печальное расставание с немецкими друзьями, с которыми она и её младшая  сестра Анастасия  познакомилась в Шварцвальде, Марина Цветаева очень трогательно передала в стихотворении «Отъезд»:

       Повсюду листья жёлтые, вода
       Прозрачно-синяя. Повсюду осень, осень!
       Мы уезжаем. Боже, как всегда
       Отъезд сердцам желанен и несносен!

       Чуть вдалеке раздастся стук колёс, —
       Четыре вздрогнут детские фигуры.
       Глаза Марилэ не глядят от слёз,
       Вздыхает Карл, как заговорщик, хмурый.

       Мы к маме жмёмся: «Ну зачем отъезд?
       Здесь хорошо!» — «Ах, дети, вздохи лишни».
       Прощайте, луг и придорожный крест,
       Дорога в Хорбен… Вы, прощайте, вишни,

       Что рвали мы в саду, и сеновал,
       Где мы, от всех укрывшись, их съедали…
       (Какой-то крик… Кто звал? Никто не звал!)
       И вы, Шварцвальда золотые дали!

       Марилэ пишет мне стишок в альбом,
       Глаза в слезах, а буквы кривы-кривы!
       Хлопочет мама; в платье голубом
       Мелькает Ася с Карлом там, у ивы.

       О на крыльце последний шёпот наш!
       О этот плач о промелькнувшем лете!
       Какой-то шум. Приехал экипаж.
       — «Скорей, скорей! Мы опоздаем, дети!»

       — «Марилэ, друг, пиши мне!» Ах, не то!
       Не это я сказать хочу! Но что же?
       — «Надень берет!» — «Не раскрывай пальто!»
       — «Садитесь, ну?» и папин голос строже.

       Букет суёт нам Асин кавалер,
       Суёт Марилэ плитку шоколада…
       Последний миг… — «Nun, kann es losgehn, Herr?»*
       Погибло всё. Нет, больше жить не надо!

       Мы ехали. Осенний вечер блёк.
       Мы, как во сне, о чём-то говорили…
       Прощай, наш Карл, шварцвальдский паренёк!
       Прощай, мой друг, шварцвальдская Марилэ!

Так заканчивается первая часть этой «симфонической» поэмы, написанная в пасторальных тонах, как и шестая симфония Бетховена. В этой части ярко отразилось отрочество Марины Цветаевой.
----------
* «Nun, kann es losgehn, Herr?» — «Так можно отправляться, господин?»



                Вторая часть. «Героическая»   

Темой второй части становится юношеская романтическая влюблённость Цветаевой  в Германию. В этой части Цветаева подхватывает знамя своей матери: «Германия...  Один против всех. Неrоіса.»


                1. Объяснение в любви к Германии

Вторая  часть этой симфонической поэмы: начинается со страстного объяснение в любви к Германии, уже находившейся тогда в состоянии войны с Россией:

        Ты миру отдана на травлю,
        И счета нет твоим врагам,
        Ну, как же я тебя оставлю?
        Ну, как же я тебя предам?

        И где возьму благоразумье:
         «За око-око, кровь - за кровь»,
        Германия - мое безумье
        Германия - моя любовь!

        Ну, как же я тебя отвергну,
        Мой столь гонимый Vaterland
        Где все еще по Кенигсбергу
        Проходит узколицый Кант,

        Где Фауста нового лелея
        В другом забытом городке-
        Geheimrath Goethe по аллее
        Проходит с тросточкой в руке.

        Ну, как же я тебя покину,
        Моя германская звезда,
        Когда любить наполовину
        Я не научена, — когда, —

        — От песенок твоих в восторге —
        Не слышу лейтенантских шпор,
        Когда мне свят святой Георгий
        Во Фрейбурге, на Schwabenthor.

        Когда меня не душит злоба
        На Кайзера взлетевший ус,
        Когда в влюбленности до гроба
        Тебе, Германия, клянусь.

        Нет ни волшебней, ни премудрей
        Тебя, благоуханный край,
        Где чешет золотые кудри
        Над вечным Рейном - Лорелей.

         («Германии», Москва, 1 декабря 1914)

Образы Святого Георгия,  Канта, Гёте, Фауста, Лорелеи создают  в стихотворении пленительный  образ Германии во всей ее романтической красоте. Стихотворение полно немецких слов: «Vaterland», «Geheimrаth Goethe», «Shabenthor», которые выражают любовь поэта к немецкому языку.

Пожалуй, ни один из поэтов, в том числе и немецких, не выразил свою любовь к Германии так  с т р а с т н о,  трепетно и нежно  как это сделала Цветаева. Только великим немецким композиторам удавалось передать её так же ярко в своей музыке. Чего стоит ода только клятва:

       Когда в влюбленности до гроба
        Тебе, Германия, клянусь.

           2. Полифоническое развитие темы любви к Германии в первой части поэмы

Через пять лет в своих дневнике 1919 года от монолога Цветаева переходит к диалогу, от одноголосия к двуголосию:

     «— Что вы любите в Германии?
        — Гёте и Рейн.
        — Ну, а современную Германию?
        — Страстно.
        — Как, несмотря на...
        — Не только не смотря — не видя!
        — Вы слепы?
        — Зряча.
        — Вы глухи?
        — Абсолютный слух.
        — Что же вы видите?
        — Гётевский лоб над тысячелетьями.
        — Что же вы слышите?
        — Рокот Рейна сквозь тысячелетия.
        — Но это вы о прошлом!
        — О будущем!...» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

«Почему о будущем?» - ловит Цветаева немой вопрос. И тут же даёт ответ:

        «Гёте и Рейн еще не свершились. Точнее сказать не могу. » («Выдержки из дневника 1919 г.»).

Этот поэтический диалог звучит как гармоничное продолжение стихотворения «Германии» (1914). Так тема любви к этой стране, намеченная в начале первой части, начинает развиваться и многократно варьироваться. Цветаева восторженно рассказывает, за что она так страстно любит страну великого Гёте.


                3. Роль немецкой литературы в жизни Цветаевой

Из первой части мы узнали, что Германия для Марины Цветаевой это «страна лучших сказок»  Вильгельма Гауфа  и братьев Гримм. Однако кроме них для Марины Цветаевой с детства открылся целый мир немецкой романтическический литературы.

Она описывает очень яркими эмоциональными красками свою восторженную любовь к немецкой  поэзии:

«Когда меня спрашивают: кто ваш любимый поэт, я захлебываюсь, потом сразу выбрасываю десяток германских имен.

Мне, чтобы ответить сразу, надо десять ртов, чтобы хором, единовременно... Гейне ревнует меня к Платену, Платен к Гёльдерлину, Гёльдерлин к Гёте, только Гёте ни к кому не ревнует: Бог!» («Выдержки из дневников 1919 года»).


Немецкие поэты - властители её дум, у них она находит даже пророчества о России:

«Есть у Гейне пророчество о нашей революции: “…und ich sage euch, es wird einmal ein Winter kommen, wo der ganze Schnee im Norden Blut sein wird…” [“…И я говорю вам — когда-нибудь наступит зима, И весь снег на севере превратится в кровь…” (нем.).]» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

Более того Цветаева вступает в живой эпистолярный диалог с автрийским поэтом Райнером Марией Рильке. Этот диалог тоже  очень поэтичен и по-своему музыкален. Письмо Цветаевой к Рильке начинается с настоящего гимна его имени:

«Райнер Мария Рильке!

Смею ли я так назвать Вас? Ведь Вы — воплощенная поэзия, должны знать, что уже само Ваше имя — стихотворение. Райнер Мария — это звучит по-церковному — по-детски — по-рыцарски. Ваше имя не рифмуется с современностью, — оно — из прошлого или будущего — издалека.»

«Речь идет не о человеке-Рильке (человек — то, на что мы осуждены!), — а о духе-Рильке, который еще больше поэта и который, собственно, и называется для меня Рильке — Рильке из послезавтра», - добавляет  Цветаева...

Книга стихов, вышедшая в Берлине в 1923  «Психея. Романтика» — содержала такую надпись на немецком языке:

«Райнеру Мария Рильке — моему самому любимому на земле и после земли (над землей!)»

В Рильке Цветаева искала и нашла  родственную душу. Его смерть от лейкемии  29 декабря 1926 года потрясла Цветаеву: «Рильке — моя последняя немецкость. Мой любимый язык, моя любимая страна... С тех пор, как его не стало, у меня нет ни друга, ни радости».

Чуть позже, в 1926 году Цветаева составит краткий список своих любимых произведений:
 
«Последовательность любимых книг (каждая дает эпоху): Ундина (раннее детство), Гауф- Лихтенштейн (отрочество). Aiglon Ростана (ранняя юность). Позже и поныне: Гейне — Гете —Гёльдерлин. Русские прозаики — говорю от своего нынешнего лица — Лесков и Аксаков. Из современников — Пастернак. Русские поэты — Державин и Некрасов. Из современников —Пастернак. Наилюбимейшие стихи в детстве — пушкинское «К морю» и лермонтовский «Жаркий ключ». Дважды — «Лесной царь» и Erlkoenig. Пушкинских «Цыган» с 7 л<ет> по нынешний день — до страсти. «Евгения Онегина»не любила никогда. Любимые книги в мире, те, с которыми сожгут: «Нибелунги», «Илиада», «Слово о полку Игореве»» («Ответы на анкету», 1926).

В списке любимых книг на  первом месте стоят «Ундина» Фридриха де Ла Мотт-Фуке, переведённая на русский язык В.А. Жуковским,  «Лихтенштейн» Гауфа и «Песнь о Нибелунгах».

И среди современных любимых поэтов и писателей на первом месте стоит австрийский поэт Райнер Мария Рильке:

«Любимые писатели (из современников) — Рильке, Р. Роллан, Пастернак» («Ответы на анкету», 1926).


                4. Чувство музыки, неразрывно связанное с Германией

Наконец, своё чувство музыки, её восприятие Цветаева неотрывно связывает с Германией:

«Музыку я определённо чувствую Германией (как любовность – Францией, тоску – Россией). Есть такая страна – музыка, жители –  германцы» («Выдержки из дневников 1919 года»).


                5. Германия «родина» и  «колыбель души» Цветаевой

Логическое развитие этой полифонической темы приводит Цветаеву к искреннему признанию, что Германия для неё это духовная родина и колыбель:

«Моя страсть, моя родина, колыбель моей души! Крепость духа, которую принято считать тюрьмой для тел!» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

И ещё определённее, совершенно безаппеляционно:

«Это страна свободы… Только там на протяжении всего земного шара мне дышится, только там я не оплевана… Роковая ошибка — мое рождение в России!»

От кого унаследовала Марина Цветаева эту безмерную любовь, прекрасную как романтическая музыка немецких композиторов?

«От матери я унаследовала Музыку, Романтизм и Германию Просто – Музыку. Всю себя» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

Мама Марины Цветаевой Мария Александровна Мейн была немкой по отцу. Она со всей страстью романтической натуры любила немецкую музыку, литературу и природу и прививала эту любовь своим дочерям. Жизнь её трагически оборваласть в 1906 году. Она умерла от чахотки.

«Мать — польской княжеской крови, ученица Рубинштейна, редкостно одаренная в музыке.  Главенствующее влияние — матери (музыка, природа, стихи, Германия. Страсть к еврейству. Один против всех. Неrоіса).»  Под «героикой» Марина Цветаева, вероятно, подразумевает третью симфонию Бетховена «Еroica».

Так тема матери, прозвучавшая в самом начале снова откликнулась во второй части этой симфонической по совему духу поэмы. Дневниковые записи Цветаевой, даже её ответы на анекту  это не проза,  а чистая поэзия. Поэтому они так гармонично входят в эту поэму.


       6. Германия в представлении Цветаевой является наследницей древней  Греции

Далее симфоническая поэма выходит на широкое историческое пространство. Цветаева  видит в Германии наследницу древней  Греции, колыбель поэзии и искусства, считая немецкий  язык наследником древнегреческого:

 «Я, может быть, дикость скажу, но для меня Германия — продолженная Греция, древняя, юная. Германцы унаследовали. И не зная греческого, ни из чьих рук, ни из чьих уст, кроме германских, того нектара, той амброзии не приму…» («Выдержки из дневника 1919 г.»).


                7. Немецкий язык

Немецким языком Цветаева восхищается больше чем всеми остальными. «Немецкий — бесконечное обещание… ближе всех к родному. Ближе русского, по-моему».

Приходит догадка, что первым языком Марины был немецкий. Ищем в воспоминаниях и, наконец, находим: «Первые языки: немецкий и русский, к семи годам – французский. Материнское чтение вслух и музыка» (Автобиография 1940 года).

В немецком языке её восхищает почти каждое слово. Она отбирает в свой «поэтический словарь» немецкие слова, которые звучит для неё особенно восхитительно.  Что это, как не объяснение в любви к немецкой речи!

«Edelstein. — В Германии я бы любила бриллиант. (Edelstein, Edeltrucht, Edelmann, Edelwein, Edelmuth, Edelblut [Драгоценный камень, дивный плод, аристократ, живительная влага, великодушие, благородная кровь… (нем.).]…)» («(«Выдержки из дневника 1919 г.»).
                -  -  -
«A Gottesjungling! [Юный бог! (нем.).] Не весь ли Феб встает в хороводе своих любимцев!

A Urkraft [Первобытная сила (нем.).], — не весь ли просыпающийся Хаос! Эта приставка: Ur! Urquelle, Urkunde, Urzeit, Umacht [Первобытный источник, древний акт, древние времена, древняя ночь (нем.).].

Urahne, Ahne, Mutter und Kind
In dumpfer Stube beisammen sind…

[Прародитель, предок, мать и дитя
В глухом пространстве объединены… (нем.).]

Ведь это вечность воет! Волком, в печной трубе. Каждая такая Urahne — Парка.

                -  -  -
Drache и Rache [Дракон и Месть (нем.).] — и все “Nibelungenlied” [“Песнь о Нибелунгах” (нем.)]!»

Даже готический шрифт, которыми напечатаны эти слова, становятся для Цветаевой предметом восхищения. Этот шрифт при одном только взгляде на него возносит её на поэтическую высоту:

«Вид готических букв сразу ставит меня на башню: на самый высший зубец! (Не буквы, а зубцы. Zacken [Зубцы (нем.).] — какое великолепие!)» («Выдержки из дневника 1919 г.»)

В стихотворении «Новогоднее», посвящённое памяти Рильке, читаем:

        Каждый помысел, любой, Du Lieber,
        Слог в тебя ведёт — о чём бы ни был
        Толк (пусть русского родней немецкий
        Мне, — всех ангельский родней!)...

(«Новогоднее», 1927)

Итак, немецкий язык, который «русского родней» для Цветаевой через общение с Рильке гармонично переходит в ангельский.  (Она пишет своё послание умершему Рильке, который знал русский и даже писал на нём стихи.)

                8. Отождествление себя с Германией

Наконец, в этом порыве романтических чувств Цветаева  отождествляет свою  д у ш у   и   т е л о   с Германией, сливается с ней в одно неразрывное целое:

«Во мне много душ. Но главная моя душа – германская. Во мне много рек, но главная моя река – Рейн». («(«Выдержки из дневника 1919 г.»).


«Франция для меня легка, Россия – тяжела. Германия – по мне. /…/ Германия – точная оболочка моего духа, Германия – моя плоть: её реки (Stro:me!) – мои руки, её рощи (Heine!) – мои волосы, она вся моя, и я вся – её!» («(«Выдержки из дневника 1919 г.»).

Обратите внимание на обилие восклицательных знаков.

                9.  Гимн Германии

Как в целом так и в  частностях.  В гимне Германии Цветаева растворяется как в своей родной стихии:

«В германском гимне я растворяюсь.
Lieb Vaterland, magst ruhig sein
[“Люби отечество и можешь быть спокойным” (нем.).].

Вы только прислушайтесь к этому magst, — точно лев — львенку! Ведь это сам Рейн говорит: Vater Rhein! [Рейн-батюшка! (нем.).] Как же тут не быть спокойным?!» («Выдержки из дневника 1919 г.»).


            10. Что роднит Марину Цветаеву с немецким народом в её представлении

Исследуя культурную жизнь  Германии, Цветаева находит то, что по её мнению, роднит  её с представителями немецкой культуры и обыкновенными немцами.

Первое это мечтательность:

«Мое вечное schwa:rmen [Увлекаться, мечтать (нем.).]. В Германии это в порядке вещей, в Германии я вся в порядке вещей, белая ворона среди белых. В Германии я рядовой, любой.» («(«Выдержки из дневника 1919 г.»).

Второе это чудачество на грани с чудом. Оно вытекает из первого:

«“Германия — страна чудаков” — “Land der Sonderlinge”. Так бы я назвала книгу, которую я бы о ней написала (по-немецки). Sonderlich. Wunderlich [Особенно. Удивительно (нем.).]. Sonder и Wunder в родстве. Больше: вне Sonder нет Wunder, вне Wunder — нет Sonder» («(«Выдержки из дневника 1919 г.»).

Третье это умение ограничить себя во второстепенном ради главного, ради творчества:

«Ограничение себя здесь для безмерного владычества там. У них нет баррикад, но у них философские системы, взрывающие мир, и поэмы, его заново творящие.

Сумасшедший поэт Гёльдерлин тридцать лет подряд упражняется на немом клавесине. Духовидец Новалис до конца своих дней сидит за решеткой банка. Ни Гёльдерлин своей тюрьмой. ни Новалис своей — не тяготятся. Они ее не замечают. Они свободны.

Германия — тиски для тел и Елисейские поля — для душ. Мне, при моей безмерности, нужны тиски.» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

Так она думает, так представляет...

Ещё Марину Цветаеву подкупала в немцах толерантность, тактичное умение позволять другим быть самими собой:  «Местечко Loschwitz под Дрезденом, мне шестнадцать лет, в семье пастора — курю, стриженые волосы, пятивершковые каблуки (Luftkurort [Климатический курорт (нем.).], система д<окто>ра Ламана, — все местечко в сандалиях!) — хожу на свидание со статуей кентавра в лесу, не отличаю свеклы от моркови (в семье пастора!) — всех оттолкновений не перечислишь!
Что ж — отталкивала? Нет, любили, нет, терпели, нет, давали быть. Было мне там когда-либо кем-либо сделано замечание? Хоть косвенный взгляд один? Хоть умысел?
Это страна свободы. Утверждаю. <...> Страна, где закон (общежития) не только считается с исключением: благоговеет перед ним» («Выдержки из дневника 1919 г.»).


           11. Попытка защитить свой идеал от жестоких политичских реалий*

Цветаева всеми силами пытаеся защитить свой идеал от жестоких политичских реалий, от всей её «мерзости»:

«Политика — заведомо мерзость, нечего от нее, кроме них, и ждать. С этикой — в политику!

А германская ли мерзость, российская ли — не различаю. Да никто и не различит. Как Интернационал — зло, так и Зло-интернационал» («Выдержки из дневников 1919 года»).

Цветаева не верит  в советскую Россию. В 1931 году в стихотворении «Страна» она пишет:

       Той, где на монетах –
       Молодость моя,
       Той России – нету.
       – Как и той меня.

       Выпита как с блюдца, –
       Донышко блестит.
       Можно ли вернуться
       В дом, который – срыт?

(Я переставил местами цитируемые четверостишия для лучшего понимания.)

Даже в 1938 году в  Париже  Марина Цветаева отдаёт предпочтение Германии преред советской Россией. На вопрос Ирины Одоевцевой, будет ли она рада возвратиться в Россию, она ответечает: «Ах, нет, совсем нет. Вот если бы я могла вернуться в Германию, в детство… В России теперь всё чужое. И враждебное мне. Даже люди. Я всем там чужая» (И.Одоевцева «На берегах Сены»).

Однако назад в детство пути уже нет, разве что в воспоминаниях. А впереди начинает грозно вырисовываться стремление Третьего Рейха к мировому господству и  Вторая мировая война.

В этой части поэмы ярче всего отразился юношеский максимализм Марины Цветаевой.

---------------
* Конечно, расположение этих мотивов, развивающих тему любви к Германии  в первой части можно варьировать. Я показал только их логическое развитие.


            Третья часть. «Трагическая»  как судьба в пятой симфонии  Бетховена

        1. Трагическое разрушение цветаевского идеала.

Тема третьй части этой «симфонической» поэмы это  трагическое разрушение цветаевского идеала. В этой части судьба по-бетховенски грозно «стучится в в дверь» не только к Марине Цветаевой, но и ко всем народам мира. Спустя четверть века после написания стихотворения «Германии» (1914)  в 1939 году германский  идеал Цветаевой обнаруживает трещину. Причиной её стал захват Германией Чехии. Политика Гемании, к которой Цветаева всеми силами старалась относится беспристрастно, самым жестоким образом начинает разрушать её кумир. И Марина Цветаева посвящает этому трагическому для неё событию своё стихотворение с тем же названием, но с совершенно иным содержанием:

       О, дева всех румянее
       Среди зелёных гор –
       Германия!
       Германия!
       Германия!
       Позор!

       Полкарты прикарманила,
       Астральная душа!
       Встарь – сказками туманила,
       Днесь – танками пошла.

       Пред чешскою крестьянкою –
       Не опускаешь вежд,
       Прокатываясь танками
       По ржи её надежд?

       Пред горестью безмерною
       Сей маленькой страны,
       Что чувствуете, Германы:
       Германии сыны??

       О мания! О мумия
       Величия!
       Сгоришь,
       Германия!
       Безумие,
       Безумие
       Творишь! /.../

        («Германии», 1939)

Чехию Марина Цветаева называла родиной своего сына:

       Край всего свободнее
       И щедрей всего.
       Эти горы — родина
       Сына моего.
            <...>
      Там растила сына я...

И вот как раз на неё покусилась та, которую Цветаева с детства почти боготворила.

В этих стихах звучит не только гейневский сарказм и негодование, но  и возмущение матери.   

Цветаева пишет «Колыбельную» в которой  появляется зловещая фигура Гитлера:

      В оны дни певала дрема
      По всем селам-деревням:
      — Спи, младенец! Не то злому
      Псу-татарину отдам!
      Ночью черной, ночью лунной —
      По Тюрингии холмам:
      — Спи, германец! Не то гунну
      Кривоногому отдам!
      Днесь — по всей стране богемской
      — Да по всем ее углам:
      — Спи, богемец! Не то немцу:
      Пану Гитлеру отдам!

(«Стихи к Чехии. Март», 28 марта 1939)

В одном из стихотворений этого цикла  Цветаева старается показать зловещую роль фюрера в грядущей истории.

       Не бесы — за иноком,
       Не горе — за гением,
       Не горной лавины ком,

       Не вал наводнения —

       Не красный пожар лесной,

       Не заяц — по зарослям,

       Не ветлы под бурею —

       За Фюрером — фурии!

       15 мая 1939

То есть эти фурии хуже бесов, лавины, наводнения и лесного пожара.

Наконец, Цветаева как перчатку бросает в лицо ненавистному ей  Фюреру свой вызов:

         Прага — что! и Вена — что!
          На Москву — отважься!

Цветаева думала, что напасть на Москву у Гитлера не хватит смелости. В конце стихотворения  она предрекает конец диктатору:

          Отольются — чешский дождь,
         Пражская обида.
        — Вспомни, вспомни, вспомни, вождь,
       — Мартовские Иды!

                («Стихи к Чехии. Март», 22 апреля 1939)

Эти стихотворения, написанные в Париже, являются антифашистскими по своему духу.
-----------------------------
* Под Мартовскими Идами Цветаева имеет в виду 15 марта 44 года до н. э. по древнеримскому календарю — день, в который был убит Гай Юлий Цезарь. Адольф Гитлер по официальной версии покончил с жизнью в 1945 году, так что Цветаева ошиблась на один год.) Впрочем, заговор немецких генералов против Гитлера (операция «Валькирия»), не увенчавшийся успехом, произошёл 20-го июля 1944 года.
 

        2. Трагические  последствия разрушенного идеала

Насколько болезненным было для Цветаевой окончательное крушение её идеала, с которым она отождествляла свою душу, свидетельствует другое стихотворение вошедшее в в тот же самы цикл, что и предыдущие:

       О слёзы на глазах!
       Плач гнева и любви!
       О Чехия в слезах!
       Испания в крови!

       О чёрная гора,
       Затмившая – весь свет!
       Пора – пора – пора
       Творцу вернуть билет.

       Отказываюсь – быть.
       В Бедламе нелюдей
       Отказываюсь – жить.
       С волками площадей

       Отказываюсь – выть.
         С акулами равнин
       Отказываюсь плыть –
       Вниз – по теченью спин.

       Не надо мне ни дыр
       Ушных, ни вещих глаз.
       На твой безумный мир
       Ответ один – отказ.

(«Стихи к Чехии. Март», 15 марта — 11 мая 1939)

Последнее стихотворение показывает, как эта трагическая трещина, расколовшая цветаевский идеал, прошла и по душе Марины Цветаевой. Она углубилась ещё сильнее после нападения Германии на Советский Союз, когда после эвакуации Цветаева столкнулась с тяжёлой неустроенностью и семейными проблемами. Трагическим завершением всего этого стала Елабуга.

Кто знает, может быть в последние свои дни в Елабуге, сидя со своим  сыном у керосиновой лампы Марина Цветаева вспомнила, как  умирающий от туберкулеза восемнадцатилетний немец Рёвер учил её с сестрой бессмертию души:

«Помню, в раннем детстве, на Ривьере, умирающий от туберкулеза восемнадцатилетний немец Рёвер. <...>

Помню, по вечерам, привлеченный своей германской музыкой и моей русской матерью — мать не женски владела роялем! — под своего священного Баха, в темнеющей итальянской комнате, где окна как двери — он учил нас с Асей [Сестрой (примеч. М. Цветаевой).] бессмертию души.

Кусочек бумаги над керосиновой лампой: бумага съеживается, истлевает, рука придерживающая — отпускает и… — “Die Seele fliegt!” [“Душа улетает!” (нем.).]
Улетел кусочек бумаги! В потолок улетел, который, конечно, раздается, чтобы пропустить душу в небо!» («Выдержки из дневника 1919 г.»).

В третьей  части отразились душевные настроения зрелых лет Марины Цветаевой.
 
Если первая часть этой симфонической поэмы звучала как «Пасторальная» симфония, вторая как «Героическая», то во третьей части слышатся трагические мотивы пятой симфонии Бетховена. 


                Заключение

В этой симфонической по своему духу поэме о Германии как ни в  в одном другом произведении Марины Цветаевой отразился  её внутренний мир и вся её жизнь.

Цветаевская поэма о Германии уникальное явление в мировой поэзии. Так комплексно и всесторонее свою любовь к этой стране и её народу не выражал  ещё никто.

Вместе с тем, на примере всей своей жизни Цветаева показала нам, как опасно создавать себе кумир из страны или народа, каким бы великим культурными ценностями  они не обладали.



           Глава вторая

          Волшебство Сан-Суси

                «Мы хотим всё заполучить, как будто у нас есть время всё это иметь»
                (Фридрих Великий)

                1
Дворцово-парковый комплекс Сан-Суси (Sans souci) в Потсдаме это  уникальный ансамбль  дворцов, возведенных в  удивительном по своей живописности парке. Строительство его началось  в середине XVIII века при Фридрихе Великом и продолжалось в  XIX столетии.   Являясь наряду с Версалем и Петергофом  одним из самых красивых мест на земле,  в 1990 году он внесен в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Дворцово-парковый ансамбль получил своё название от дворца Сан-Суси, который был построен самым первым.  Прусский король Фридрих Второй, обратив внимание на один из  холмов, с которого открывался прекрасный вид,  велел  разбить на его южном склоне виноградник, а затем   приказал построить на его вершине свою летнюю резиденцию, где  он, отдыхая от государственных дел,  мог бы беззаботно (sans souci) предаться философии, поэзии и музицированию вместе со своими  гостями. Король сам сделал наброски, по которым его замысел был осуществлён  архитектором Георгом Венцеслаусом фон Кнобельсдорфом. При этом Фридрих вникал в мельчайшие детали строительства и украшений виноградных террас  и замка, поэтому этот дворец   является  его любимым детищем.

Невысокое здание дворца гармонично вписано в  ландшафт. Оно скромно увенчивает холм, не нарушая его пропорций. А холм своими восходящими виноградными террассами создаёт естественное основание вытянутому одноэтажному павильону дворца, придавая ему царственное величие. Шесть лестниц одна за другой поднимающихся с террасы на терассу к самому подножию  дворца, грациозно подчёркивают этот эффект.  Это очень редкое сочетание в котором дворец как бы становится частью холма, а холм - частью дворца. Над крышей дворца слегка возвышается купол так же по форме напоминающий  холм.

Самый эффектный вид на террасы и дворец открывается издали. Однако подходя к большому круглому  фонтану в середине ротонды у подножия холма, поражаешься новым открытием. Полукруг фонтана образует с полукругом холма единый изящный элипс.  Весёлый плеск струй, белосснежный мрамор фигур римских богов и богинь застывших в каком-то общем движении похожем на танец, виноградные лозы покрывающие отвесные стены террас, изящные изгибы лестниц, ведущих наверх, сам дворец и белые облака, непрестанно меняющиеся  на голубом небе... создают непередаваемую радостную атмосферу, исполненную гармонии.

                2
С какой бы стороны посетитель ни попал в парк Сан-Суси, у него возникает ощущение, что за пышным  разнообразием архитектурных памятников и садов скрывается какая-то невыразимая тайна. Всё прямо или косвенно указывает на неё: и обелиск с загадочными египетскими иероглифами перед восточным входом, и два  сфинкса, между которыми посетитель проходит с южного входа, и виноградные террасы похожие на висящие сады Семирамиды...   По мере знакомства с историей   возникновения парка покров таинственности начинает постепенно приоткрывается.

Главная аллея парка, протяженностью более чем в два километра соединяет небольшой дворец Сан-Суси с величественным Новым дворцом, построенным Фридрихом Великим  для гостей после окончания Семилетней войны, в которой он чудом отстоял свои завоевания. Между  одноэтажным  павильоном Сан-Суси, который Фридрих любил называть «своим домиком виноградаря» и Новым трехэтажным дворцом существует разительный контраст. Во дворце Сан-Суси всё просто, изящно и гармонично. В Новом дворце, который Фридрих в шутку называл «своим маленьким хвастовством или фанфаронством», всё грандиозно, величественно и помпезно.  Чего стоит только одна   золотая корона, которую  держат на высоком куполе три  грации, не говоря уже о четырёхстах скульптурах, составляющих  внешнее украшение этого здания, построенного в лучших традициях барокко. Скульптур на крыше, стенах и основании  дворца больше чем посетителей!  А какая великолепная колоннада с триумфальной аркой посередине и двумя зданиями для прислуги (коммунами) по её краям - каждое как маленький сказочный дворец с лестницами спускающимися полукругом. Они будто созданы для того, чтобы по ним сбегала Золушка.

Познакомившись с биографией создателя Сан-Суси, постепенно начинаешь догадываться, что два главных дворца, максимально удалённые друг от друга в пределах обширного парка, ярко выражают два крайних полюса в душевном складе знаменитого короля Пруссии. В  излишествах Нового дворца представлен Фридрих Великий, король и полководец, гордо заявивший миру о себе и своём королевстве в манере Людовика XIV. В скромности  и изяществе одноэтадного дворца Сан-Суси представлен Фридрих - философ и поэт, любящий уединение и общение с музами, философами и поэтами. Именно здесь он чувствовал себя дома, в своём уютном мире, музицируя вместе с сыном великого Баха, шутя, общаясь c  гостями, среди которых блистал юмором Вольтер,  играя со своими любимыми собаками.  Между этими полюсами простирается очень обширный  парк, как бы демонстрируя широту души его хозяина.

Отклонившись от главной аллеи, можно долго блуждать по извилистым дорожкам как по таинственным изгибам души этой загадочной личности, обогатившей своими оригинальными идеями эпоху Просвещения.  При этом каждый раз открываешь для себя что-то новое: то китайский павильон (чайный домик) изящный как фарфоровая игрушка с колоннами в виде золотых пальм со множеством золотых фигур китайских придворных и музыкантов стилизованных в духе фридерицианского рококо, пьющих чай и играющих на экзотических музыкальных инструментах — дань европейской моде XVIII века на всё китайское, то  дом в виде пагоды с драконами на крыше, то храм дружбы, то античные развалины, то грот Нептуна... На алее ведущей к оранжерее нас даже встречает конная скульптура Фридриха Второго в натуральную величину. Она находится примерно посередине между двумя дворцами.

Фридриху Великому удалось оставить будущим покалениям удивительный садово-архитектурный памятник, который  крайне изящно и тонко выразил особенности его  неповторимой личности, разрывавшейся между двумя своими душевными полюсами и стремившейся соединить их в одно гармоничное целое в парке Сан-Суси.  Такой гармонии, исполненной  внутреннего драматизма,  нет даже в Версале, в котором присутствует толко одна определяющая доминанта  - «король солнце».
Это откровение противоречивой  души, раскрывшейся в парковом ансамбле ненавязчиво. Оно благосклонно позволяет уловить себя  умом  и сердцем. Реальность его можно оспорить, однако одно остаётся бесспорным: дворец Сан-Суси  — это лучшее детище Фридриха Великого, в котором он гармонично раскрыл себя  как музыкант, поэт и философ. За свою долгую жизнь просвещённый монарх Пруссии написал много музыкальных произведений, стихов и философских писем, но все они канули в лету,  и  давно уже не интересуют никого кроме  историков. С Сан-Суси произошла обратная история. С годами он вызывает все больший интерес у самой разной публики. В чем тайна этого неувядающего феномена? В нем волшебным образом соединились музыка, поэзия и философия в одно гармоничное целое. Уже с первого взгляда восхищенный посетитель чувствует: Сан-Суси это симфония, застывшая в камне и виноградных лозах; Сан-Суси это венок сонетов, сбегающих с холма многоярусной лестницей; Сан-Суси это философия,  которая знает цену маленьким удовольствиям жизни, стремится гармонично слиться с природой в духе Жан-Жака Руссо и бежит от земной суеты и «великих» забот, ведь «sans souci»  значит «без забот»...

Фраза короля «здесь я буду без забот» подразумевала также выбранное им место упокоения. Поэтому радостные формы и краски Сан-Суси незаметно пронизаны горьким разочарованием Экклезиаста, которое коснулось Фридриха Великого в старости, когда он, уже разбитый болезнями, замкнулся в своем дворце, стал избегать общения с людьми, предпочитая им общество своих любимых собак. «И зацветет миндаль, и отяжелеет кузнечик... и осыпется каперс...»  (Эта тема бренности всего земного особенно пронзительно ощущается в Сан-Суси поздней осенью и зимой.)  Поэтому Сан-Суси  можно сравнить с  «Волшебной флейтой» Моцарта, в которой улавливаются нотки  «Реквиема», с  «Новой жизнью» Данте, в которой уже зарождаются печальные звуки  «Божественной комедии», наконец, с  «Песнью Песней» через которую просвечивает «Экклезиаст».

Фридрих Великий не только создал это уникальное творение, но и слился с ним в одно целое, завещав похоронить себя на верхней террасе  сбоку, где были погребены его любимые итальянские борзые, в тени белоснежной мраморной Флоры, символизирующей весну, играющую с крылатым Зефиром, нежным вечерним ветерком. Эта скульптурная композиция максимально удалена от симметричной ей мраморной Клеопатры, держащей в руке змею, жалющую её в грудь, и по всей видимости символизировавшей мучительные страсти, терзающие в земной жизни человеческую душу.  Правда это желание монарха  слиться с своим творением было осуществлено лишь через 205 лет после его смерти. Однако и оно осуществилось, как осуществился и этот чудный замысел о создании  парка-откровения короля-философа. Только по небольшой плите с лаконичной надписью «Friedrich der Grosse» можно определить, кто лежит здесь. На плите благодарные потомки оставляют картошку, которую удалось ввести как селькохозяйственную культуру в Пруссии благодаря стараниям монарха. Прозаично, но весьма мило. Скольким миллионам она спасла жизнь в голодные времена.

Следует однако признаться, что любая попытка разгадать тайну Сан-Суси делает это место ещё более загадочным. В частности известно, что Фридрих Великий был масоном, поэтому таинственная символика  вольных каменщиков так же находит выражение в архитектуре и интерьере дворцов парка  как и в «Волшебной флейте» Моцарта. Но оставим другим разбираться в  её тонкостях.

Меня же как и большинство посетителей прежде всего привлекает романтика разлитая в  этих садах. И в этом смысле очень выразительно являет себя другая историческая личность, внесшая свой неповторимый вклад  в дальнейшее оформление парка. Правнучатый племянник Фридриха II король Пруссии Фридрих Вильгельм IV, получивший прозвище  «романтик на троне», был настолько  влюблён в сады Сан Суси, что называл его малый дворец  «божественным». Он не менее талантливо чем его предшественник сумел оставить свой след в архитектуре и ландшафте парка. Его душевное тяготение к романтизму нашло выражение в замке Новой Оранжереи, построенной им в стиле итальянского возрождения в северной части парка на холме,  а религиозность - в церкви  мира (Friedenskirche) , для которой он выкупил византийскую мозаику начала XIII века из храма Святого Киприана в Венеции. Храм подлежал сносу и таким образом мозаика была спасена и теперь удивляет посетителей своим чудным появлением в парке будто перенесшись сюда по воздуху из средневековой Италии. Русский царь Николай I, взявший себе в жёны сестру  Фридриха Вильгельма IV,  принцессу Шарлотту, внёс свой  вклад в оформление этой церкви, привезя в подарок своему шурину в одно из своих посещений колонны из сибирского ясписа, украсившие алтарь храма. Дымчатые прожилки в колоннах походят на застывший в камне дым фимиама.  Своей сестре и её супругу, во время их посещения Прусского королевства Фридрих Вильгельм предоставлял построенный им дворец  новой оранжереи, который  возвышается над всеми архитектурными строениями парка Сан-Суси. Образцом для него послужила  вилла в окресностях Рима. С башни этого дворца открывается чудный вид на весь парк, позволяющий   наблюдать его с птичьего полёта.
                3
Но только ли одни неповторимые  особенности характеров  двух монархов отражены в садах, дворцах и храме этого парка? Нет ли в них и чего-то общего для любой человеческой души? Если, задавшись  этим вопросом, зайти в парк с западного входа, то здесь  совершенно неожиданно может открыться совершенно новый его смысл, касающийся каждого человека. И здесь не столько важно, что хотели «сказать» создатели этого парка, сколько, то что само собою «сказалось»  в их творении. А именно: парк невероятно сказочно  являет в своих аллеях и дворцах жизнь человеческую  от её начала и до конца. Триумфальные ворота в середине полукруглой колоннады ярко представляют наше рождение, торжественный приход в этот мир. Парные колонны, полукругом уходящиее от ворот, величественно стоят  как образы наших неизвестных предков. Новый дворец выражает  детское представление о нашем предназначении. Появляясь в этом мире мы чувствуем себя призваными на царство, удивительное царство жизни. Поэтому корона увенчивает дворец, а два великолепных здания для прислуги (коммуны) увенчаны золотой фигурой Фортуны, богини удачи, которая улыбается нам в начале нашего жизненного пути, и  богини cчастья и успеха Фелицитас, держащей в своих руках  рог изобилия с его  дарами, готовыми щедро излиться на нас. Головы ангелочков над окнами фасада подчёркивают тему безмятежного младенчества, а скульптуры детей, играющих за дворцом, - тему детства. Среди множества больших скульптурных фигур взрослых ты ощушаешь себя совсем маленьким. Здесь вспоминается безмятежное детство, когда каждый новый день обещал быть прекрасным как очередная комната сказочного дворца, где тебя окружали любимые добрые вещи, готовые служить тебе казалось бы веками. Путешествуя по дворцу ты переходишь из зала в зал, как из одной сказки, услышанной в детстве,   в другую: из «Золушки»  в «Аленький цветочек», из «Аленького цветочка» в «Принцессу на горошине» и так далее, следуя этой  сказочной анфиладе...

Но вот из дворца ты выходишь на главную аллею. Она простирается перед тобой как  очень длинная жизнь со множеством интересных ответвлений от неё.  Дальние фонтаны закрывают перспективу, и кажется, что этот путь будет бесконечным. Справа от тебя находится храм дружбы, как символ открытия первых дружеских связей. (Этот небольшой круглый храм Фридрих Великий посвятил своей сестре Вильгельмине Прусской, с которой его с детства связывали очень тёплые отношения. В глубине сидит мраморное изваяние задумчивой сестры Фридриха. В руке она держит книгу,  а на её коленях примостилась очень милая собачонка. На коринфских колоннах помещены барельефы друзей из греческой мифологии. Один из них изображает Пилада, что невольно вызывает в памяти  стихи Мандельштама:
 

                «Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада
                Иль вырви мне язык — он мне не нужен.»

Одним словом, быть чьим-то преданным другом — это один из самых ярких подарков жизни. Возвращаясь на главную аллею мы идём дальше, встречая на своём пути рондель (круглую площадку) в фигурами восьми муз, которые намекают на наше первое знакомство  с искусствами, затем через некоторое расстояние следует рондель с мифологическими фигурами. Флора с букетиком цветов в руке здесь олицетворяет  весну юности. По началу эгоистичные желания  плоти в отношении другого пола, свойственные молодости выражают  Парис, похищающий Елену, Плутон, крадущий Прозерпину,  Дионис, несущий на руках Ариадну, одиноко стоящий Аполлон, очень жестоко поступавший со своими возлюбленными. Геракл, удушающий  Антея, показывает стремление к состязаниям,  проявлению своей  силы в борьбе. Налево от нашего пути открывается аллея ведущая к дворцу новой оранжереи.  В конце её стоит к нам спиной большая медная скульптура стрельца, натянувшего свой лук, наведенный на цель. В нём чувствуется охотник за новыми ощущениями. Не так ли и мы в юности увлекались охотой за неизвестным, загадочным и  интересным?  За лучником расположен фонтан в виде грота. По обе стороны его поднимаются ступени. Затем дорога пересекает наш путь и снова над нами возвышается фонтан в виде грота со ступенями ввысь. Ты будто идёшь в гости в замок волшебника, который ненадолго отлучился, но в любой момент может вернуться... И вот, наконец, ты достигаешь его, поднимаешься на башню и с неё обозреваешь зелёные кущи парка и открывшиеся перед тобою дали...

Возвращаясь на главную аллею мы продолжаем свой путь. В парке все устроено как в жизни. Не увидишь всего сразу. Каждый из его сюрпризов появляется неожиданно  из густой зелени. Так неожиданно для нас справа вырастает китайский павильон с фигурами застывшими в золоте. Образ идиллии, золотого века, длящегося бесконечно. Не так ли и мы предаемся своим иллюзиям, думая обрести свой волшебный мир. Но не всё золото, что блестит...

Вернувшись на главную аллею мы, наконец, достигаем  большой, так называемой французской  рондель с двенадцатью белоснежно-мраморными скульптурами, выстроенными вокруг чаши большого фонтана. Здесь в образах Юпитера и его супруги Юноны представлены уже семейные отношения, не лишённые своего драматизма, четыре рода деятельности, ожидающие человека: земледелие, охота, рыболовство, кузнечное искусство,  ведение войны,  а также юное потомство, намеченное в лице Аполлона и Дианы. Боги здесь изображаются  приглашенными на свадьбу Пелея и Фетиды, от которых должен будет родиться Ахиллес. (На этой свадьбе разыграется история с яблоком раздора, которое Парис отдаст Венере, получит Прекрасную Елену, что  приведёт к началу Троянской войны.)
Помните мандельштамовское:
                «Греки сбондили Елену
                По волнам,
                Ну, а мне — соленой пеной
                По губам.»

Повернувшись лицом ко дворцу, мы видим, как справа  юный Меркурий, завязывает свою летучую сандалию, чтобы отправиться в путь. Он вестник и провожатый на пути познания. За ним начинаются террасы дворца Сан-Суси. Всё здесь, увитое живым и каменным виноградом, призвано наиболее эффектно выразить мысль:  « Истина в вине»,  не столько в материальном  сколько в философском,  искрящемся поэзией и музыкой. Фасад дворца украшен крупными фигурами вакханок и фавнов, застывших в  радостном танце, воздающем хвалу возлиянию и непринуждённому общению философов.  Они властно завораживают зрителя... Но не обманывает ли это предлагаемое вино Просвещения, своими преходящими радостями как и обычное?  Не обнаружил ли этот обман в конце своей жизни и сам Фридрих Великий,  названный Вольтером «королём философов»?

В этом месте как бы сама жизнь обращается к тебе:

                «Земными полурайскими садами
                Ты погулял, ты подышал,
                И розы нюхал, и глядел на пламя
                Заката в предосеннем фимиаме,
                Как богдыхан, как падишах!»
                (Игорь Чиннов)

Переходя от одной прекрасной иллюзии к другой, взгляд посетителя устало останавливается на выходе из парка. Итак, если парк это сказочный образ нашей жизни, по аллеям которой мы самозабвенно блуждали, вход в него это рождение, а выход из него это смерть, то образом последней является возвышающийся сразу за выходом из парка  обелиск с египетскими письменами. Что ещё может быть более красноречивым и одновременно загадочным её образом, тем более сейчас, когда обелиск будто обёрнут в слегка просвечивающийся саван? Если всё казавшееся таким великолепным и бессмертным обмануло нас и было всего лишь сиюминутным, то где спасение от этого обмана? Но вот ещё одна, последняя аллея ведущая направо, может быть она даст нам ответ? Следуя ей, мы проходим под узкой аркой, увенчанной ликом Христа, и оказываемся в тихом садике перед крытой колоннадой, в которой стоит бронзовая фигура благословляющего Спасителя (очень хорошая копия скульптуры Торвальдсена).  Высоко на здании можно различить слова: «Христос — наш мир»... Во всём этом сказочном изобилии, обещавшем вечные удовольствия и свободу от забот, Он стоит, благословляя нас трезво взглянуть на жизнь. Узкою дверью можно войти в храм, пройти по внутреннему залу церкви мира и оказаться у асписа, покрытого той самой знаменитой византийской мозаикой, которую привезли сюда из Венеции. Над алтарём и по стенам можно прочитать много изречений из Священного Писания. Но думается, что  достаточно  самого первого. В нём заключено всё. Здесь особенно глубоко переживаешь смысл слов:
               
                «Сады земные, вы  всего лишь тени потерянного рая в небесах».



           Глава третья

           Последнее благословение природы...

Создание ландшафтных парков, пожалуй, единственное искусство, произведения которого со временем становятся ещё более прекрасными. Деревья, вырастая, приобретают неповторимую индивидуальность*. Элементы запущенности придают саду  большую естественность. Особенно эффектно смотрятся среди буйной зелени засохшие торсы дубов и корни поверженных исполинских елей. Парк от этого становится ещё более выразительным и живым. В таком парке чувствуйшь себя как в каком-то объёмном пейзаже исполинских размеров.

На одной из аллей такого парка под названием Сан-Суси на белоснежной герме (четырёхгранной колонне) возвышается бюст его гениального создателя Петера Йозефа Лене. Он безмятежно улыбается своему творению, ставшему со временем ещё прекраснее. Неподалёку от него, почти напротив стоит огромный торс давно засохшего дуба. Верхушка его обломилась, вся кора спала, и лишь небольшая живоносная полоска её шириной в локоть поднимается по засохшему стволу к одной его могучей, по прежнему зеленеющей ветви. Дуб будто приветствует нас из иного мира своей ещё живой рукой.
 
Поражённый этим необычным явлением, задумываешься: не в таком ли состоянии находится и вся природа нашей некогда благоуханной планеты? Не машет ли и она нам на прощание своей последней ещё могучей зеленеющей ветвью: «Прощайте, милые детушки. Не держу на вас зла. Примите мое последнее благословение!»

--------
* Ландшафтный парк как произведение искусства является одноврепенно соавтором его создателя. Это как если бы строки поэмы росли после смерти автора сами по себе, рождая всё новые смыслы.


                Глава четвёртая

                Симфония Унтер ден Линден

            "Архитектура это музыка, застывшая  в камне"*.
                (И.В. Гёте)

Берлинская триумфальная улица  Унтер ден Линден (под Липами) это целая героическая симфония**, застывшая в камне и бронзе.  Посмотрите, как в дали Тиргартена на колонне величественно расправила свои золотые крылья Виктория, будто дирижёр перед своим оркестром!

Музыканты спрятались внутри сада как в оркестровой яме. Среди них Геракл с лирой, Тангейзер с арфой, а так же четыре композитора: Гайдн, Моцарт, Бетховен и Вагнер. Их памятники разбросаны по парку.

Итак, Бранденбургские ворота с их колоннами и квадригой - это торжественное начало героической симфонии, первые её басовые ноты застывшие в геркулесовых столпах, рельефах и бронзе:

      Та-та-та-ТА!
       Та-та-та-ТА!

Ни в какие другие ворота историческая судьба не стучала так по-бетховенски грозно, как в эти! Следующие за ударами судьбы лёгкие мелодии убегают вдаль по бульвару. Симфония развивается зигзагом, переходя с правой стороны на левую, и обратно, иногда задерживаясь в середине бульвара. 

Героическую тему Бранденбургских ворот через пару кварталов слева подхватывает сын Вильгельма Теля, Вальтер. В одной руке он держит  стрелу пронзившую яблоко, а в другой  арбалет своего отца. Его бронзовая скульптура стоит на углу дома Швейцарии. По легенде Вильгельм Тель, свободолюбивый швейцарский горец, попал в яблоко на голове своего сына, а потом этой же стрелой убил жестокого австрийского наместника.) Здесь его сын. Где же он сам? Его свободолюбивый дух незримо витает около своего наследника.

Бронзовый конный памятник Фридриху Великому с четырьмя всадниками по краям его пьедестала — это торжественное продолжение героической темы уже в  историческом ключе. Король задумчиво едет на  коне  по Унтер ден Линден в своей треуголке со шпагой и тростью. Пьедестал обрамляют барельефы, с изображением его великих деяний  и соратников. Среди  них Иммануил Кант и Лессинг. По поводу великих деяний: Фридрих Великий отменил пытки и открыл одну из первых общественных библиотек просвещённой Европы. Она видна по правую сторону от короля.  При нём были воздвигнуты самые красивые архитектурные творения Берлина и Потсдама. Чего только стоит Прусский Версаль Сан-Суси.

Перед Фридрихом Великим эффектно расширяется Фридерицианский форум, созданный им.  В него входит университет Гумбольдта, оперный театр, библиотека и собор Святой Ядвиги.  Здание университета, бывшего дворца принца Генриха, всем своим видом говорит, что жизнь это самоотверженный подвиг ради отечества, науки и искусства. Перед ним как на тронах сидят корифеи науки Вильгельм и Александр Гумбольдт.

А в оперном театре справа звучит «Волшебная флейта» Моцарта. Арии Царицы ночи и Зороастра гармрнично вливаются в общий стиль Унтер ден Линден.

Слева на фронтоне Новой Караульни, возведённой легендарным Шинкелем в классицистическом стиле, - мы видим великолепный «античный» барельеф изображающий битву двух колесниц. Афина на стороне одной из них.

Справа через дорогу от неё сад с памятниками героям освободительной войны против Наполеона. Особенно выделяется скульптура генерала фельдмаршала Блюхера с саблей наголо, ставшего ногой на гаубицу противника и преследующего грозным взглядом бегущего врага. Это он вовремя подоспел к битве под Ватерлоо и сыграл решающую роль в разгроме Наполеона.

Цойгхаус (арсенал) слева усиливает  торжественное развитие симфонии двумя (!) Марсами   на своей крыше и медными пушками во внутреннем дворе. (На крыше тоже пушки, только каменные.) На фронтоне — золотое руно арганавтов. Мы заходим внутрь. Крылатая фигура богини победы, словно сойдя с колесницы, тоже зашла в это легендарное здание, ставшее музеем немецкой истории. Она будто парит в нём.

Здесь хранятся шляпа, шпага и шпоры Наполеона, оставленные им на поле боя  под Ватерлоо,  письменный стол Гитлера, треуголка шпага и трость Фридриха Великого, те самые, что мы видели на памятнике, а также тысячи других исторических артефактов. Внутренний двор его как грозные трофеи "украшают" 22 гигантские маски умирающих воинов.  Такого  вы не найдёте нигде. «Memento more» эпохи барокко. Реквием, застывший в камне. Пляска смерти отражённая на лицах. Мурашки по коже. Это отрубленные головы гигантов подвешенные за волосы, однако не мёртвые, а находящиеся в предсмертной агонии. Брр! 

Дворцовый мост Шинкеля с мраморными античными героями, идущими в бой, и вдохновляемыми тремя богинями (Афиной, Никой и Ирис) — третья часть этой восхитительной симфонии, написанной самой историей. Воины всем своим видом выражают героическую идею Гёте:

                «Лишь тот достоин жизни и свободы,
                Кто каждый день за них идёт на бой»

Двое из них уже смертельно ранены. Мост был украшен этим ансамблем из восьми скульптур тоже в память о победе над Наполеоном. В эту победу решающий вклад внесла царская Россия, так что этот мост воспевает и героизм русских воинов. (Между прочим, решётки моста имеют почти такой же узор  как и Анничков мост в Петербурге.)

На площади Люстгартен эта героическая тема, эффектно расширяясь, достигает своей кульминации. Старый музей являет на своей крыше братьев Диоскуров,  идеальных воинов, укрощающих коней. На их головы уже спустились с неба золотые звёзды. По краям щирокой лестницы застыли две сцены смертельного единоборства: Мужественный юноша на скакуне, вставшем на дыбы, поражает копьём раненного льва, а отважная амазонка  готова сразить копьём барса, прыгнувшего на её лошадь.  Два непревзойдённых шедевра, исполненые потрясающе динамичной пластики. Скульптуры Вольфа и Кисса. В юноше угадывается Великий  Александр, а в амазонке легендарная Ипполита. Орлы на крыше, беседуя между собой, ожидают исхода сражения.

Перед музеем стоит огромная гранитная чаша, будто оставленая побеждёнными гигантами. Когда поднимаешься по этим ступеням и видишь эти гигантские скульптуры, то и сам начинаешь чувствовать себя великаном, готовым возлечь как на ложе вдоль всей этой гигантсой колоннады и, протянув руку, испить из гранитной чаши напиток древних героев. Между прочим, на чаше остались следы от пуль, оставленные весной 45-го года. У входа в Старый музей с особенной глубиной переживаются стихи Тютчева:

       «Блажен, кто посетил сей мир
        В его минуты роковые:
        Его призвали всеблагие
        Как собеседника на пир.»

Переступим его порог. Внутри как в римском пантеоне расположились по кругу олимпийские боги.  Вот они  «Воскресшие боги» Дмитрия Мережковского, представшие во всём своем  блеске!

В глубине же музейного острова, на котором мы находимся, внутри Пергамского алтаря  второе тысячелетие не прекращается  битва олимпийцев с гигантами. Так что там можно посмотреть этих богов  «в деле», но только в 2026 году.  В северно купольном зале Нового музея находится знаменитый бюст Нефертити (супруги фараона Эхнатона)  с детства знакомый каждому.

Да что там, сами ворота древнего Вавилона, возведённые Навухудоносором Вторым, перенеслись сюда словно по волшебству из  Персидского царства. Драконы, быки и свирепые львы, гуляющие среди пальм и ромашек Вавилона украшают ворота и аллею процессий, которая вела прямиком к Вавилонской башне. Если бы сохранилась эта башня, то и она стояла бы здесь в двухстах метрах от ворот.

Пергамский алтарь и ворота Иштар — два грандиозных артефакта, дошедших до нас из седых глубин библейской древности. Эти ворота видел пророк Даниил, брошенный в львиный ров, а о Пергамском алтаре писал любимый ученик Господа Иоанн Богослов, назвав его алтарём сатаны. Может и хорошо, что доступ в него временно закрыт.

А мы заглянем лучше в священный сад муз, который ограждает эта величественная колоннада.  Только что мы были на Олимпе. Теперь же вступаем в  волшебные владения покровительниц искусства. Музы везде являют своё присутствие. Они кормят пегасов на крыше Старого музея, обучают молодёжь на фронтоне Нового музея и царственно являют себя над крышею Национальной Галереи, которая выглядит как древнеримский храм.

Заглянем в него. Здесь нас ожидает встреча с тремя принцессами, олицетворением самой цветущей юности. Поднимемся по ступеням. Слева на своём троне, увитом дикими розами - спящая принцесса, та самая, из знаменитой сказки братьев Гримм. Будьте осторожны: у её ног лежит веретено, о которое она укололась.  Перед нами беззаботно спящая юность, трогательная в своей беззащитной и неотразимой прелести. Спящая романтическая Германия начала 19-го века.

В глубине зала в золочёной нише две мраморные принцессы, непревзойдённый шедевр работы скульптора Шадова, который создал также квадригу на Бранденбургских воротах. Перед нами наивысшее достижение эпохи классицизма. Слева принцесса Луиза, справа её сестра Фридерика. Какой смелый гимн непринуждённой юности  и её открытому максималистскому взгляду на жизнь!

Скульптор будто заглянул в будущее. Луиза, прозванная в народе «принцессой сердца», став королевой, противостояла самому Наполеону, что в конечном счёте стоило ей жизни. Она умерла в возрасте 34-х лет, не перенеся суровых испытаний. Однако дело её было довершено её кузеном русским царём Александром Первым, который вместе с союзниками разбил Наполеона под Лейпцигом.

Это может показаться невероятным, но перед нами бабушка, прабабушка и прапрабабушка трёх последних русских царей (Александра Второго, Александра Третьего, Николая Второго, а так же  цесаревича Алексея и четырёх принцесс, ставших мученицами вместе со своими родителями и братом.) Кто бы мог подумать, что один из самых благородных и изящных корней генеалогического древа  царской семьи Романовых находится в сердце Берлина. Луиза погребена в шести километрах отсюда в гранитном мавзолее. Он находится в саду Шарлоттенбургского дворца.

С другой стороны площади - Берлинский дворец. Пётр Великий не раз посещал его.   Он вообще чувствовал себя в Германии как  дома.  В нём  находилась знаменитая янтарная комната, которую подарил Петру Первому Фридрих Вильгельм  Первый, прозванный солдатским королём. Точнее он выменял её на 55 высокорослых солдат для своего легиона гигантов. Янтарное сердце берлинского дворца бьётся теперь в Екатериненском дворце Царского Села под Санкт Петербургом. В Берлинском дворце родился  Фридрих Великий, памятник которому мы с вами видели.

После революции 1918 года с портала этого дворца Карл Либкнехт провозгласил социалистическую республику. Дворец же был полностью разрушен. На его месте был построен дворец Республики, но и он после объединения Германии был срыт, а Берлинский дворец восстал как феникс из пепла, получив новое название: форум Гумбольдта.

Это героическое шествие самой Истории, полное напряжённой борьбы, гибели и триумфа в Берлинском Соборе переходит с земли на небо, точнее небо готово встретить его, приняв в свои объятия. Гигантский купол обрамлён фигурами ангелов, играющих на музыкальных инструментах, а фигура благословляющего Христа на его вершине, обращена лицом к этому движению, чтобы отделить истинных героев от фальшивых и воздать всем по заслугам. С двух сторон на фронтоне золотые стихи из Евангелия и Апостола.  На закате солнца они сверкают как расплавленное золото: «... и се, Я с вами во все дни до скончания века. Аминь».


---------------
* Неточный перевод из Гёте.

** Самой героической у Людвига ван Бетховена я считаю 5-ю симфонию. Поэтому с  Бранденбургскими воротами  я связываю  главную тему  5-й симфонии.

Даже «маленькие» кентавры как ноты, встали на дыбы!



             Глава пятая

            Поцелуй небес Йозефа фон Эйхендорфа

                Введение

В немецкой поэзии есть произведение равнозначное «Лунной сонате» (1802)  Бетховена. Это «Mondnacht»* («Лунная ночь») (1835-40) Йозефа фон Эйхендорфа.  Перевод  этого стихотворения, сделанный  в 1861 году А. Н. Плещеевым, хорошо передаёт не только содержание, но и  романтическую атмосферу этого шедевра.
 

              1. Название стихотворения

Название стихотворения «Лунная ночь» говорит о том, что всё, о чём рассказывает поэт, происходит в мерцании лунного света.


              2. Первая строфа

В первой строфе поэт делится своим впечатлением о чудной гармонии, которая воцарилась в природе:

    Казалось, небо землю тихо
    Поцеловало перед сном,
    Чтоб лишь оно одно ей снилось
    В прозрачном сумраке ночном.

Весенняя ночь была так чудесна, что лунный свет, мягко заливший землю, был похож на поцелуй небес. Более точный перевод двух последних стихов: "Чтобы она в цветущем мерцании грезила только о нём" показывает, что поэт имеет в виду мерцание лунного света в весенних цветах.
 

                3. Вторая строфа

Почему это было так похоже на  чудесный  поцелуй передаёт второе четверостишие:

    Скользил по нивам ветер теплый,
    Колосьев двигалась волна…
    И перешептывались листья,
    И ночь в звездах была ясна…

Не забываем, что всё это мы видим в лунном сиянии, залившем поля, колосья и кроны деревьев. Их слабый шелест мы не столько слышим сколько видим. Последний стих четверостишия «Так "звёздносветла" была ночь» намекает на это. Однако этот поцелуй соткан не только из лунного света. В первом стихе  угадывается также его лёгкое воздушное дыхание:

         Скользил по нивам ветер теплый,

 во втором - его нежное прикосновение к колосьям:

         Колосьев двигалась волна…,

в третьем - его тихое, еле слышное  звучание:

         И перешептывались листья,

а в четвёртом открывается светло-звёздный взор небес, ласково целующих землю:

        И ночь в звездах была ясна…


                4. Третья строфа

А в последнем четверостишии раскрывается то удивительное воздействие, которое этот поцелуй небес произвёл на душу поэта:

    И, широко расправив крылья,
    Душа моя в тиши ночной
    Неслась над спящею долиной,
    Неслась как будто бы домой…

Душа расправила свои крылья и полетела над миром в этом "поцелуе"  будто возвращаясь к себе домой, то есть в небесный рай.


                Итог

В этом стихотворении меня больше всего поразила  простота и романтичная изящность  сюжета, которая нашла своё идеальное выражение в стройной композиции, состоящей из трёх катренов, гениально передавших чудесную гармонию природы и человеческой души.
 
------------
* В  «Рецензиях» приводится оригинал, так как только там сохраняются немецкие умлауты.

** Это стихотворение входит в сотню самых  популярных в Германии стихотворений. Немецкие исследователи обычно углубляются в формальные тонкости этого шедевра (характер рифм, грамматические особенности), в которых теряется эта гениальная простота стихотворения и его идея.


                Глава шестая

                Ночная песня странника Гёте

                «Ночная песня странника» Гёте

Первая "Ночная песнy странника" (1776) Гёте звучит как молитва, в которой уставший от жизненных треволнений странник просит Отца небесного о мире. А.А. Фет хорошо передал это в своём переводе:

      Ночная песня путника

     Ты, что с неба и вполне
     Все страданья укрощаешь
     И несчастного вдвойне
     Вдвое счастьем наполняешь,—
     Ах, к чему вся скорбь и радость!
     Истомил меня мой путь!
     Мира сладость,
     Низойди в больную грудь!

       (А.А. Фет, 1878)

Через четыре года Гёте уловил в природе божественный ответ на эту молитву и записал его*. Так появилась вторая "Ночная песнь странника" („Ueber allen Gipfeln Ist Ruh'“, 1780)  Гёте, которая извесна русскому читателю по вольному переводу М.Ю Лермонтова:

      Горные вершины
      Спят во тьме ночной;
      Тихие долины
      Полны свежей мглой;
      Не пылит дорога,
      Не дрожат листы...
      Подожди немного,
      Отдохнешь и ты.

(М.Ю Лермонтов, 1940)

Вот подстрочник этого стихотворения :

    Над всеми вершинами (гор)
     покой.
      Во всех верхушках (деревьев)
     не почувствуешь ты
     (даже) дуновенья.
     Птички молчат в лесу.
     Подожди чуть-чуть: скоро
     отдохнёшь (успокоишься, уснёшь, упокоишься) ты тоже.**

Из подстрочника хорошо видно, что в стихотворении Гёте покой спускается на землю с небес, вначале охватывая вершины гор, затем верхушки деревьев, затем птиц, умолкших в кронах деревьев, скоро он достигнет земли и примет в свои объятия путника.  Этот приходящий свыше покой в стихотворении намекает и на последнее упокоение, столь желанное для странника, уставшего в этом мире. Итак, стихи в этом маленьком произведении расположены как ярусы единого пейзажа, по которым покой нисходит к человеку. По сути божественный ответ Гёте читает как бы написанным в чудесной божественной книге, которой является природа сверху вниз строка за строкой, в последней из которых он получает успокоение и сам. 

Все поэты и исследователи отмечают особую мелодику этого стихотворения. Из чего она складывается?  Из многообразных двойственных и тройственных созвучий, которыми наполнена эта миниатюрная "поэма":

    1. ue - ae - ie (в первом стихе).
    2. ueber – ruh   (обратное зеркальное созвучие обрамляет первый и второй стихи).
    3. iae -  ie (в третьем стихе).
    4. in - en – eln (созвучие пронизывающее весь третий стих).
    5. аllen - eln  (обратное созвучие внутри третьего стиха).
    6. gipfeln – wipfeln (перекрёстная рифма первого и третьего стиха).
    7. аllen – аllen  (созвучие внутри смежных стихов).
    8. ist-  est – est (созвучие внутри несмежных стихов).
    9. ruh – du (рифма второго  и четвёртого стиха).
    10. kau – hau (созвучие обрамляющее пятый стих).
    11. hauch auch (обрамляющая рифма пятого и восьмого стиха)
    12. gelein - eigen (созвучие внутри шестого стиха).
    13. einen – schweigen (созвучие внутри смежных стихов).
    14. walde - warte – balde (смежная рифма с внутренним созвучием между неё).
    15. ur - ru- du (созвучие пронизывающее седьмой и восьмой стихи).
    16. ru- du- au (созвучие пронизывающее восьмой стих).

В мировой поэзии трудно найти другое стихотворение так же богато насыщенное внутренними созвучиями. В этом, на мой взгляд, заключается одна их причин  такого сильного, почти магичного воздействия его на слушателя. Что выражает эта созвучность? Гармоничность божественно начала, выраженного в природе***, в которой всё связано со всем,  а так же  созвучность этого природного начала, несущего покой, желанию человека (Ruh – du; ist – spuerest).

Интересно, что в последнем стихе главные рифмы, в которых впрямую и опосредованно   рифмуется покой (Ruh)  и человек (du), лёгкое дыхание-дуновение  тоже (Hauch – auch), соединяются в одно целое:

    Ruhest du auch. (Успокоишься ты тоже)

То есть весь последний стих это отклик сразу на две главные рифмы стихотворения. Тем самым создаётся впечатление, что человек  в конце  этого маленького шедевра сливается с природой в одно целое.

--------------
*То есть от прочитал в природе ответ на свою просьбу.

** В «Рецензиях» приводится оригинал, так как только там сохраняются немецкие умлауты.

*** Широко известно, что Гёте боготворил природу.



        Глава седьмая

         Сновиденье Иоганна Готфрида Гердера

«Сновиденье» Иоганна Готфрида Гердера

                Эпиграф:
 
                «Жизнь есть сон» (Педро Кальдерон де ла Барка)


Стихотворение «Сновиденье» Иоганна Готфрида Гердера – это философско-поэтическое откровение о иллюзорности того мира, в котором мы привыкли жить,  и о нашей слепоте к истинной реальности, которая окружает нас. Привожу немецкий оригинал и русский подстрочник этого стихотворения, переставив в последнем для большей благозвучности пару слов.

    Ein Traum

Ein Traum, ein Traum ist unser Leben
   Auf Erden hier.
Wie Schatten auf den Wogen schweben
   Und schwinden wir,
Und messen unsre tru:gen Tritte
   Nach Raum und Zeit;
Und sind (und wissen’s nicht) in Mitte
   Der Ewigkeit.


    Сновиденье

Сновиденье, сновиденье наша жизнь
   Здесь на земле.
Как тени по волнам летим
   И исчезаем мы,
И мерим наши слабые шаги
   Пространством и временем;
Тогда как находимся (сами не зная того) в центре
   Вечности.


Что же является центром этой вечности, если не Бог?** Кто-то возразит мне, что ею может быть также нирвана. Я не буду спорить, если кому-то это больше по вкусу. 

Здесь важно само изумлённое открытие того, что мы, прожив всю свою жизнь, так и не заметили этой Вечности, в самом центре которой жили, как герой И.А. Крылова, рассматривая в кунсткамере букашек, не заметил там слона.

Задолго до Гердера этот центр обрёл Андреас Грифиус (1616-1664)***, который писал в своём стихотворении "Созерцание времени" (около 1640):

     Mein sind die Jahre nicht, die mir die Zeit genommen;
     Mein sind die Jahre nicht, die etwa m;chten kommen;
     Der Augenblick ist mein, und nehm ich den in acht,
     So ist der mein, der Jahr und Ewigkeit gemacht.

       (Andreas Gryphius "Betrachtung der Zeit",um 1640)

На русский это стихотворени можно перевести приблизительно так:
   
         Не мои те годы, что забрало время;
         Не мои те годы, что возможно будут;
         Миг лишь только мой, ему внимать я буду,
         Миг, который год и вечность создал.

Оба стихотворения входит в сотню самых известных и популярных стихотворений Германии.

------------------
* Иоганн Готфрид Гердер (1744 – 1803) немецкий поэт,  мыслитель, богослов  и историк культуры, вдохновитель движения «Буря и натиск», один из зачинателей фольклористики и славистики.

** Понятие «в центе» не всегда имеет геометрический смысл. Например, мы иногда говорим: «Он оказался в центре событий.» Поэтому когда я пишу «Что же является центром этой вечности, если не Бог?», то подразумеваю что Он является её сущностью, то есть сущностью одного из своих свойств, так как вечность это свойство Божие. Говоря о том, что человек находится «в центре вечности» Гердер, поэт и богослов, тем самым напоминает читателю, что он является образом и подобием Божиим.

*** Андреас Грифиус (1616-1664) немецкий поэт эпохи барокко.

 

             Глава восьмая

            Созерцание времени Андреаса Грифиуса

      Андреас Грифиус (1616-1664)

      Созерцание времени

Не мои те годы, что забрало время;
Не мои те годы, что возможно будут;
Миг лишь только мой, ему внимать я буду,
Миг, который год и вечность создал.

    (около 1640)



        Немецкий оригинал:

        Andreas Gryphius

       Betrachtung der Zeit

Mein sind die Jahre nicht, die mir die Zeit genommen;
Mein sind die Jahre nicht, die etwa moechten kommen;
Der Augenblick ist mein, und nehm ich den in acht,
So ist der mein, der Jahr und Ewigkeit gemacht.

       (um 1640)

------

Слова Леонида Петровича Дербенёва к песне "Есть только миг" перекликаются с этим стихотворением Грифиуса:

"Призрачно все в этом мире бушующем,
Есть только миг, за него и держись.
Есть только миг между прошлым и будущим,
Именно он называется жизнь."

 (Леонид Петрович Дербенёв "Есть только миг")

Однако мысль в стихотворении Андреаса Грифиуса  намного глубже.