В беспокойном городе. День первый

 (Публикуя этот текст я всячески пытался избавиться от объявления, которое неизбежно появлялось над ним, но безуспешно. Это, видимо,  какие-то настройки самого сайта)
______________________________________

Я чувствую себя спокойным и расслабленным. За веками, которые я ещё миг намеренно не открываю, я наслаждаюсь тишиной этой последней минуты отстранённости, непричастности, нейтральности. Потом, с полным пробуждением, мой взгляд не удержится от того, чтобы обшаривать внешний мир, жадно ища сведений, пытаясь понять странное, таинственное, иррациональное, то есть, по сути, реальность. Потом мне придётся бороться за принципы, за идеи, за цели, которые я себе поставил и о которых пока не хочу думать, ещё не сейчас… Способна ли решимость духа лишить человека его хрупкости?
Операция прошла хорошо. Во всяком случае, я надеюсь! Для опытного хирурга вроде доктора Хури это сущий пустяк. Хотя на этот раз проблема была совсем особой и исключительной, если смею так сказать, противоречащей многим этическим принципам медицины! Я думаю, иначе и быть не могло: разве не говорят, что разрушать проще, чем создавать? Излишества мира в разных областях — тому удручающие примеры!..
В нашем случае цель была именно такой: разрушить. Но с искусством и мастерством, чтобы владеть обстоятельствами и правильно оценить последствия… Я доверял! И по-прежнему доверяю! По крайней мере, теперь я знаю. И эта влажная вялость во всём теле, эта «хлопьевидная» ясность ума — признаки нашего успеха… Вернее, этого первого решающего шага к освобождению, чтобы умерить мой энтузиазм. Теперь мяч на моей стороне, и во многих отношениях. Теперь мне придётся взять на себя ответственность…
Комната очень мала… Задумывался ли я прежде о её существовании? Когда слишком много забот, сосредотачиваешься на главном, а остальное становится слишком ничтожным, чтобы о нём думать!.. Она чистая и светлая. Пустые углы, прямизна и равновесие голых стен придают ей успокаивающую нейтральность и безличность! Её белизна ободряет, ведь в ней отражаются мир и чистота. У эйфории первых мгновений мощные свойства: она бодрит тело и дарит уму отдых в глубоком восприятии момента!
А какие у меня могли быть материальные заботы, когда всё предусмотрено и спланировано, и для каждого возможного случая уже подобрано решение? Нехватка времени перед лицом непредвиденного тем самым устранена… Что могло бы нарушить столь прекрасный порядок?.. Лучше об этом не думать и позволить времени укреплять мои идеи в его ясном и добродушном течении!
Впрочем, я велел переставить кровать. Теперь я этому рад, потому что с неё мой взгляд через широкое единственное окно палаты уходит в сосновый лес, до бесконечности, вернее, до линии горизонта, образованной горами. Для моих потрясённых глаз она символизирует конец пути, прекращение страданий и наконец-то свободную дорогу к высшей цели…
Если я думаю о пути, который мне осталось пройти, он, должно быть, равен расстоянию между этой кроватью и самой дальней точкой пейзажа, на которой останавливается мой взор. Он так же труден и непредсказуем, усеян препятствиями, которые надо преодолевать или обходить, и каждый трудный шаг означает смерть и возрождение. Это эволюция человека, который внутренне ни в чём не будет похож на того, кем был, когда делал первый осознанный шаг к своему становлению! Трудность удлиняет путь к освобождению… Я хочу, чтобы оно пришло скорее, чтобы оно находилось где-то, а не бежало вечно в взгляде, который без конца отодвигает свои границы…
В дверь стучат:
— «Войдите!»
— «Здравствуй, Кристиан. Ну как ты себя чувствуешь?»
Мне всегда нравились такие твёрдые, энергичные голоса. Они оживляют. Ведь хотя интонация у них ясная и сильная, в их ровном потоке слов, богатом смыслом, всё же нужно слушать особенно внимательно: их обладатель сознательно или рефлекторно неизменно стремится к краткости и строгости. Полная противоположность политику или дипломату, думал я, и мог говорить об этом со знанием дела…
Доктор прошёл через дверь и несколько метров, отделявших его от моей кровати. Он уже щупал мой пульс, глядя на циферблат часов на запястье, поднятом на уровень груди. Всё заняло несколько секунд.
— «Ну?» — настойчиво повторил он, верный своей мысли.
— «Чувствую себя немного разбитым», — ответил я, пока его ладонь, на миг легшая мне на лоб, заставила его полные губы произнести «температуры нет», столь же категорично, сколь и точно. Затем он вернулся к разговору:
— «Это наркоз. Но это пройдёт, ведь всё прошло хорошо… Нога?»
— «Почти не чувствую… Может быть, очень лёгкая ноющая боль».
— «Она утихнет, чтобы вернуться через несколько дней, но сильнее. Это только начало. Мы говорили об этом сегодня утром, до операции».
— «Да, я знаю».
— «Тебе ничего не нужно?» — спросил он с лёгким раскатом «р», которого я до сих пор не замечал: ливанский акцент французского языка, которым он владел безупречно.
— «Нет, спасибо, пока нет».
— «Я зайду завтра. И каждый день, как договорились. Не беспокойся. Всё будет хорошо!.. И принимай таблетки». Типично по-ливански, подумал я: он вольно мешал «вы» и «ты».
— «Знаю, спасибо», — ответил я.
— «Звонок вот тут, на тумбочке. Нажмёшь, и придёт Тони».
— «Хорошо».
— «До завтра».
Хлопнула дверь, пока я отвечал на прощание: он, должно быть, уже был далеко.
Ничего лишнего, никаких украшений, только суть, думал я. Как мне это подходило и успокаивало! Ясные фразы в тумане существования: вот чего миру не хватает, чтобы освободиться! Но от чего? Я не знал точно, ведь и я сам был манипулируем, заражён, обусловлен, отравлен, коварно и исподволь внушён уже так давно, быть может, с самого начала!
Моя жизнь, наша жизнь: зачем использовать притяжательное местоимение для того, что нам не принадлежит и никогда не принадлежало? Свободу воли я пытаюсь утвердить теперь решением и поступками с тяжёлыми последствиями. Я, кто до сих пор заявлял о праве существовать лишь в ничтожных действиях, ежедневно наполнявших мои мысли. Единственных, какие нам позволены в этом порабощённом человечестве, закованном в волю элиты, правящей «железной рукой в бархатной перчатке». Она, кстати, ловко прячет меркантильную цель своих действий за ширмой респектабельности и альтруизма.
Но результаты налицо: веками ничего не менялось! Орудия сильных мира сего всё те же: секс, насилие, порождающее страх, и деньги. И всё ради высшей, столь вожделенной цели — обрести власть, которая в их жадных руках может всё. Они стали скорее манипуляторами, чем деспотами: раздавая комфорт и удовольствия, они заглушают в каждом любое стремление искать жизнь, более созвучную чаяниям его сердца!
Кто задаётся основными вопросами: Кто я? Куда иду? И чего стоит мир в человечестве, которое делает насилие банальным, придаёт ему вид справедливости, респектабельности, неизбежности, порой разжигая патриотизм, основанный на чувстве превосходства, благоприятный для ненависти и неприятия другого? Для тысяч людей по всему миру кино и есть реальность! Чего стоят благополучие и комфорт ценой всех этих загрязнений, разрушающих нашу среду? Где любовь, если мы оставляем детям в наследство мир, разъедаемый противоречиями и готовый взорваться или сжаться под действием наших рискованных, эгоистичных и, увы, безумных манипуляций?

Нам терпеливо и умело выстроили культуру поверхностного и случайного. Заставили забыть, что нет ничего прочного, что не опиралось бы на Любовь, этот абсолютный универсальный принцип, фактор равновесия и залог долговечности. Существует ли она ещё для нас? Как можно путать её с желанием утолить влечения, которое бросает нас друг на друга? Это необузданное желание, способное превратиться в одержимость, — лишь следствие, развитие потребности обладать, которую общества в нас разожгли, сделав безграничной, под стать нашей алчности, необходимой для их жизнеспособности.
«Есть достаточно для нужд всех, но никогда не хватит для жадности каждого!» Нас приучили зависеть от всё растущего предложения, требовать новинок и перемен, современности! И мы всё наращиваем производства, губительные для природного равновесия. Современная экономика слепо применяет норму возможного вместо нормы необходимого и полезного. Но берегитесь, ибо «какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» (ссылка на Библию)
Я не захотел телевизора в этом заточении, где мне предстоит проводить часы безвылазно до зелёного света от доктора. Здесь нет ничего, кроме меня. И это удача, ведь я наконец смогу прислушаться к телу и разуму. Перестать считать их орудиями, которыми можно пользоваться по прихоти, не заботясь о том, что они такое. Удастся ли мне упорядочить и согласовать этот водоворот, из которого я состою и которому уделял до сих пор слишком мало внимания? Смогу ли я яснее видеть и наконец двигаться вперёд?
Мне кажется, я должен научиться уважению: прежде всего к своему телу, только что перенёсшему тяжёлое испытание! Другое придёт следом… Мне также нужно научиться слушать, а это требует изрядной доли смирения. Способен ли я хотя бы на это?
Уверенности у меня долго было в избытке, но больше нет. Я думал, что могу держаться в стороне от соблазнов мира. Но их вездесущность рядом со мной одолела мою решимость. Бой был проигран заранее из-за недостатка зрелости и опыта!
Падение было резким, как удар рока. «Дух бодр, плоть же немощна!» (Евангелие от Марка). И именно на этой слабости иные построили свою власть. Они превратили моменты покоя, благоприятные для самоуглубления и медитации, способной возвысить душу, в телеэфир, в котором через СМИ поят человечество стерильной, целевой, предварительно «переваренной» и направленной массовой культурой, чтобы каждый избегал думать самостоятельно. Человек по-прежнему верит, что он хозяин своей судьбы, тогда как он жертва планетарной манипуляции! Она пока что и есть единственное гражданство мира!
Тони только что вошёл без стука, прервав весьма мрачные мысли, неудобство которых в том, что они реалистичны. Спасибо ему. Ведь было бы плохим началом перехода между прошлым и будущим смотреть критически, когда оптимизм куда лучше подходит моему нынешнему положению.
Мой обед приближается ко мне на руках моего стража, да ещё с тёплой улыбкой в придачу. Он напоминает мне слова доктора: «Обед должен быть лёгким, чтобы не нарушать день». Мне любопытно, что скрывает запотевшая крышка…
— «Табуле на закуску, морковь в нежирных сливках, немного лабана и стакан чистой воды, чтобы запить таблетку, ням!» — сказал Тони с пафосом, словно отвечая на мои сомнения.
— «Я чувствую иронию в твоих словах, Тони! Разве это не по вкусу твоему нежному нёбу?»
Поставив на минуту поднос на край кровати, он ответил, на этот раз с широкой улыбкой:
— «Тут как раз хватит, чтобы заполнить мой пустой зуб. Я бы вступил в конфликт со своим желудком… Но я-то не на диете!» — заметил он, положив обе ладони на свой выпирающий живот.
«Какая беззаботная натура!» — подумал я. У меня-то нет лишнего веса, который нужно сбросить, но есть игра, которую надо играть, и достоверность, которую надо обеспечить. Для этого при выписке я должен значительно похудеть.
— «Сколько лекарств мне принимать, Тони?»
— «Вечером два, по одному из каждой коробки. Первое от боли и температуры, второе для сна. Конечно, можно принять больше, если не спится. Но лучше начинать с малого, чтобы не слишком быстро привыкнуть. В обед только одно, достаточно. Если, конечно, ты не хочешь проспать весь день?..»
— «Нет, конечно… Спасибо, мне нужно было знать наверняка!» Уже приподнятый, с большой подушкой под спиной, салфеткой, завязанной на шее, и подносом на выдвижном столике в нескольких сантиметрах от бёдер, я был готов проглотить свою пайку мнимого узника, хотя аппетита почти не было. Мой санитар закрыл за собой дверь, дружелюбно бросив «сахтейн» (приятного аппетита).
За едой мне со смехом вспомнилось удивление доктора несколько часов назад, при нашем первом контакте, когда я объявил ему о желании не есть никакой мясной пищи. Сначала он принял это за невежество, сказав, что ветчина, куриная грудка или рыба рекомендуются при диетах. На что я ответил, что мой выбор зависит только от моих убеждений и моей чувствительности, весьма туманных для него, и что я, впрочем, не пытался их ему объяснять: долгий опыт научил меня, что лучше быть сдержанным, чем прослыть глупцом или чудаком со всеми вытекающими неприятностями. Ему пришлось срочно править своё меню на неделю. Это, похоже, его раздосадовало, и он не постеснялся мне это показать…
И всё же как мне трудно не делиться тем, что в глубине души горит очевидностью. Как порой трудно, подвергаясь насмешкам, не поддаться ненависти к невежеству, лениво возведённому в принцип хорошего тона, когда в качестве довода ссылаются на число и на годы…
Тот, кто придумал слово «мясо», оказался самым эффективным союзником и защитником мясников, колбасников и прочих убийц, которые под видом того, что кормят нас, без душевных терзаний уничтожают жизнь. Они и их предки быстро извлекли выгоду из отвращения многих к пролитию крови, взяв на себя грязную работу. Они поставили её на промышленные рельсы. Придали ей респектабельность так называемыми чистыми и безболезненными процессами на бойнях, этих позорных местах, которые англичане называют «slaughter houses» (дома резни), низводя животное до сырого продукта, производные которого поколениями под этим малоговорящим названием «мясо» поставляют на стол людей.
Что было бы, если бы с эволюцией мысли и нравственности, с этим маленьким уколом в сердце, пробуждением совести, которая на миг останавливает виновника и навсегда делает человека добрым, нам пришлось бы продолжать погружать руки в кровь? Что произошло бы, если бы мы слышали стоны этих животных, видели их страх и страдания? Разве мы не пожалели бы их или не почувствовали вину? Если хорошенько подумать, ответы не кажутся мне столь очевидными…
Говорим ли мы нашим детям, когда показываем им лошадей, коров, кур, кроликов… всех этих животных, которых они находят такими милыми и готовы любить без оглядки, что они окажутся у них на тарелке под этим роковым названием?
Ребёнок не связывает одно с другим. Умолчанием с самого раннего возраста его обманывают, им манипулируют, пока он не привыкнет к особому вкусу варёной плоти и не начнёт ею наслаждаться! Её банализируют в его питании, пока не сделают для него необходимой по самой пустячной причине: из-за вкуса. Став взрослым, он закроет глаза, ведь старшие сделали его зависимым. Он откажется думать обо всём, что скрыто за его стейком с кровью, от которого текут слюнки. Он продолжит в уме разделять то, что едино, чтобы успокоить совесть: мясо и животное!
Привычка мешает размышлению. А оно — наш единственный шанс однажды жить в гармонии со всем, что нас окружает и чем мы по сути являемся: во благо нам же!
Мясо не необходимость для нынешнего человека. Прекрасно можно жить без него, по экономическим или идейным причинам. Немногие семьи в наших развитых странах, но буддийские народы Азии и других мест самим своим существованием, долголетием и часто хорошим здоровьем доказывают, что мясную пищу вполне можно заменить, например, молочными продуктами и соей.
Какой европеец выдержал бы условия жизни в Тибете или Непале без своей техники, имея лишь то, чем располагают тамошние жители? Очень немногие, и число их наверняка стремилось бы к нулю по мере увеличения времени пребывания. Тем не менее эти народы выносят неслыханную суровость, питаясь гораздо беднее нас и по большей части не употребляя плоти никаких животных!
Но человек жесток! Он убивает ради удовольствия, без всякой необходимости. Он даже считает это игрой, спортом: охота, рыбалка, безразличие к страданию, которое он возводит в ранг кровавого зрелища в корриде. Он изощряется в технике: устанавливает правила, ритуалы, церемониал, чья рассудочная сторона делает финал, то есть умерщвление, ещё более сладострастным!

Тореро
…Ты больше не испытаешь этого странного чувства,
Смеси страха и гордости, такой причудливой,
Когда по арене в огне ты шёл благородным шагом
Под букетами цветов, под звуки пасодобля…

Мы ослабили породы, выведенные на фермах, чаще всего интенсивных, предназначенные для нашего ненасытного потребления мяса, молока, яиц… Мы отняли у них право на эволюцию путём естественного отбора, при котором выживает лишь сильнейший, или умнейший, или лучше всех приспособленный. В этом мы ежедневно изменяем нашей роли, столь образно описанной в Книге Бытия, но тем не менее очевидной из опыта, — «возделывать и хранить сад Едемский», каковым может быть только Земля. Мы забыли, что наше господство на земле может сочетаться с общей ответственностью за будущее творения, включая зверей. Ибо наш дух блуждает в другом месте — между гордыней и эгоизмом!
Те, у кого есть домашние животные, знают, что их нельзя сводить к послушным и подобострастным вещам: им нужны привязанность и уважение, чтобы быть счастливыми. Их нельзя безнаказанно пытать в вивисекционных лабораториях или откармливать в ангарах при постоянном свете или тьме, с большим количеством антибиотиков и других опасных веществ. Их нельзя выращивать ради шкуры или меха, а затем систематически убивать, не погружаясь в самое низкое варварство.
Где уважение к жизни во всём этом? Оно давно принесено в жертву на алтаре «экономизма» мира, источника неравенства, расточительства и загрязнения в его бешеной погоне за рентабельностью. Какая потеря!
Справедливое возмездие: от наших излишеств проистекают наши страдания. И чемпионы излишеств в своих индустриальных обществах заболевают болезнями, напрямую связанными с пищевым перееданием. Мясо богато вредными жирами, а страх смерти у животного заставляет его выделять токсины, которые, будучи поглощены, вызывают у человека болезни и агрессивное поведение: доказательство их вредности.
Ожирение — болезнь века. Сердечно-сосудистые заболевания приобретают характер бедствия. Раки желудка, кишечника, толстой кишки, печени напрямую связаны со слишком обильной пищей, требующей тяжёлой работы от органов пищеварения. Отвращение к физическим упражнениям лишь усугубляет дело.
Как и все злоупотребления, невоздержанность нам вредна. Но чтобы отвернуться от неё, нужно нечто большее. И прежде всего уверенность, что мы навлечём на себя её последствия, тогда как есть лишь вероятности.
Мы совмещаем две безответственные позиции: первая — отрицание очевидности проблем, вторая — вера в шанс уцелеть или хотя бы ограничить ущерб благодаря своевременному лечению.
Единственный вывод отсюда: человек скорее готов действовать под принуждением, под внешним давлением, не зависящим от его воли (или от её нехватки), чем осознав абсурдность своего поведения.
Можно ли считать его ответственным за поступки, когда он с такой лёгкостью выставляет напоказ свою беспечность, что для своих детей становится образцом для подражания? К тому же он мало утруждает себя тем, чтобы отвратить их от этого, из страха перед их суждением или чтобы не остаться одному в ситуации, неудобной со статистической точки зрения. Разве такова любовь к своей крови? В этом ли наше величие? Свобода выбора, на которую претендуют в дурном примере!
Узость взглядов толпы делает крайне трудной для наших детей возможность действовать более здраво. Мы мало-помалу теряем способность выживать самостоятельно вне общества, которое властвует над нашими судьбами как госпожа. Верите ли вы ещё в его доброжелательность? Что с нами станет, когда у нас не останется никакой связи с реальностью?..
Я проглотил таблетку, полагая, что лучше принять её после еды. Впрочем, это, наверное, почти не имело значения. Важнее было оценить, будут ли знаменитые лекарства доктора выполнять свои функции как следует!
Он настойчиво подчёркивал необходимость для доведения нашего предприятия до конца не использовать ни противовоспалительных, ни синтетических антибиотиков, а лишь порошковые смеси в капсулах на основе китайских трав, необнаружимые в организме, но с мощными свойствами. Авангардная медицина, так сказать, полностью природная, которую доктор мог здесь испытать в трудных условиях, благоприятных для его исследований.
Если он использовал меня как подопытного, то это оставалось в сфере моих замыслов, с их целями и средствами для их достижения. Только это было для меня важно! Он также упомянул «траву Бекаа» на случай, если боль станет невыносимой. По тем же причинам я не видел в этом неудобств, даже зная, что речь о каннабисе, незаконно, но совершенно безнаказанно выращиваемом на обширной ливанской равнине с таким названием. От эффективности лечения зависел успех операции, если выразиться многозначно…

Тони пришёл забрать поднос с обедом с большой осторожностью, чтобы не беспокоить меня, — это было уже некоторое время назад. Я чувствовал, как вяло скольжу к послеобеденной дремоте, располагающей к самым приятным ощущениям, когда он появился снова, на этот раз менее деликатно. В один миг выдернутый из своей расслабленности его присутствием, я был вынужден смириться, считая потом, что докучливый гость оказал мне услугу: я чувствовал себя в хорошей форме. Не мог ли небольшой случайный сон, совершенно необычный для моей жизни, повысить мои шансы потом хорошо провести ночь?
Настоящая цель его визита интриговала меня. Под предлогом заботы о моём самочувствии, после нескольких до неприличия лишних перестановок на столе и со шторами, сопровождаемых несколькими столь же бесполезными и неискренними вопросами о тепле и освещённости палаты, он сделал паузу. Казалось, он колебался.
Я решил пристально на него смотреть, следя за каждым его движением нарочито округлившимися от удивления глазами. Он явно искал, как держаться, и увеличивать его смущение мне было тихо забавно: серьёзный вид, почти озабоченная мина… Как он выпутается из того затруднения, в которое сам себя поставил?
Через несколько секунд, нескончаемых для него, но слишком коротких на мой вкус, я сам подал ему лазейку, не удержав задорной улыбки. Её распознавание принесло моему санитару видимое облегчение и знак поддержки, которого он ждал, чтобы набраться смелости. Он решился. Его вопрос прозвучал в сонной тишине, выпаленный с жаром и спешкой:
— «Тебе понравился Ливан, Кристиан?»
Как он мог так долго откладывать то, что делает большинство ливанцев, встречая иностранца на своей земле? Расспросить его о впечатлении от страны. Вначале я думал, что это окольная форма вежливости, более изощрённая, чем традиционное «добро пожаловать». А также лёгкий способ продолжить разговор, показывающий интерес к тому, кто приехал издалека, и дружеский приём, который готовы ему оказать. Ливан — «плавильный котёл» рас и культур. Его гостеприимство, по-восточному щедрое, заслуженно славится. Я мог в этом убедиться за время своего пребывания. Вопреки мнению некоторых, оно глубоко укоренено в менталитете и не сводится к корыстной симпатии, которая вскоре стала бы тягостной в сумме услуг, требуемых взамен.
Правда, дружба у этих людей включает понятие обязательной помощи. Но они никогда не пожалеют усилий, чтобы на свой лад и по своим возможностям отплатить вам за ваши добрые дела.
Теперь я понимаю, что в этом вопросе главное — искренний, нескрываемый интерес узнать мнение того, у кого свежий взгляд. С неизменной смутной надеждой, что он найдёт, помимо мрачных следов войны, предмет для уважения и, если возможно, волнения. И передаст их достаточно красноречивыми словами, чтобы польстить гордости ливанца за свою страну, за её историческое, культурное и природное наследие. Во все века многие путешественники приходили в восторг от красоты и богатства этого края. Но ему следует научиться беречь свои сокровища, если он хочет и впредь ими гордиться, — так мне говорили!
Что до уродства, местного жителя оно не заботило. Он видел его не хуже нас. Впрочем, он считал его лишь злой шуткой судьбы, зависящей от обстоятельств. От нас он ждал достаточной проницательности, чтобы не делать его важным критерием суждения. Способен ли я был на такое снисхождение?
Помня об этих общих местах, я должен был забыть о тревожащих сторонах этой страны, чтобы оправдать ожидания Тони. Мне, в свою очередь, было неловко: я видел Ливана так мало с момента приезда, что мог предложить его вниманию лишь набросок, незаконченный портрет, который к тому же приходилось цензурировать, чтобы не обидеть его…
Я часто думал, что Бейрут можно любить, только если там родился или жил до войны. Но я не знал ливанского сердца и его особенностей. Для меня город был лишь нагромождением армированного бетона, который снаряды просто обезобразили. А пожелтевшие фотографии и старинные открытки, которые мне довелось видеть, отражали лишь одну из многих граней столицы, разумеется, самую фотогеничную. Рассказывать было почти нечего!..
Я останавливался в Библе, в тридцати семи километрах к северу от Бейрута, и расхвалил ему очаровательный рыбацкий порт, расположенный, по-видимому, в естественной бухте, защищённой рифами. Старые блоки тесаного камня, остатки ушедших цивилизаций, удивительно сочетались с этим изрезанным пейзажем. И внушительные стены замка крестоносцев слева, если смотреть на море, или средневековая башня, всё ещё стоявшая при выходе из порта, никак не могли умалить гордый облик целого.
Сам город был музеем под открытым небом, с более или менее сохранившимися свидетельствами его восьмитысячелетнего существования (один из древнейших городов мира) и бурной истории, о чём говорило разнообразие происхождения архитектурных черт, которые я там встречал.

Я также посетил средневековый город, в частности церковь Святого Иоанна, бывшую собором Жибле крестоносцев. Но сильнее всего меня тронул крошечный местный сук, эта узкая торговая улочка с брусчаткой, предлагавшая изумлённому покупателю лавки с местными ремёслами, богатыми красками и формами. Я мог бы уехать с домашним бельём из хлопка ручной вышивки, очень красивым, или с шкатулками с маркетри, но я лишь смотрел…
Я, разумеется, слышал о Баальбеке, Анджаре и Тире с их многочисленными римскими руинами, замысленными, как перебил меня Тони, финикийскими архитекторами. Но там я никогда не был. Как и в Бейт-эд-Дине, где можно оценить изгибы замка — гармоничного смешения восточных стилей, в пещерах Джейта, в долине Кадиша с её многочисленными монастырями и обителями, в кедровом лесу, где некоторые тысячелетние деревья символизируют Ливан. Я провёл в этой стране слишком мало времени!
Эти упущения были, по мнению Тони, драмой, и его огорчённое лицо меня удручало. Я знал, что многое здесь пропустил. Но это было следствием моей работы и некоторых выборов, которые мне пришлось сделать, первостепенных. К сожалению, наша стеснённая жизнь, если подумать, позволяет нам очень немногое!.. Я пообещал, что однажды вернусь и тогда возьму его в проводники, если он окажет мне честь принять это предложение. Он был в восторге.
Мой санитар в очередной раз меня покинул. Но по хорошей причине: сейчас он наденет поварской фартук и состряпает мне не одно из многочисленных блюд ливанской кухни, увы, а мой диетический обед, наверняка куда менее долгий в приготовлении.
Возвращаясь к бурному течению своих мыслей, я с трудом верил, что мы оба, он и я, часть этого огромного разрушительного труда, имя которому человечество:
Все вместе мы ведём себя как тучи саранчи, опустошающие поля и оставляющие после себя лишь выкошенную растительность. Конечно, наше действие менее зрелищно, поскольку охватывает территорию столь обширную, как Земля. Но оно гораздо опаснее, ведь в своей глобальности угрожает самим условиям нашего существования.
Помимо понятий пользы и выгоды, которые мы связываем с любым действием и которые так часто толкают нас переступить грань между обратимым и необратимым в стремлении к предельной эксплуатации, есть всё же наша чувствительность, наше чувство прекрасного!
Если это в нас ничего не пробуждает, значит, мы больше не способны мыслить самостоятельно! Тогда представим мир без лесов, без животных, кроме одомашненных и «овеществлённых», без голубого неба, затуманенного заводским дымом, под палящим солнцем, которого теперь придётся избегать, с морями, слишком загрязнёнными для купания. Наша стерильная, упакованная в пластик пища была бы продуктом растений, изменённых в пробирках, растущих лишь на химических питательных субстратах, с такими же синтетическими запахами, ароматами, цветами и текстурами. А потом мы будем потреблять лишь кашицу или таблетки, потеряв за несколько поколений в силу адаптации вкус, обоняние, а может, и зубы… Вот к чему ведут нас в этом мире. Входит ли это в наши мечты? Этого ли мы хотим для наших детей, если ещё не полностью разъедены эгоизмом?
Любить ближнего, как самого себя, значит прежде всего так любить своего ребёнка. Любить его даже больше себя, стремясь к становлению взрослого, которым он будет. Лучшего, потому что честнее с самим собой, открытее и, следовательно, способнее анализировать, понимать и, главное, принимать, с постоянной заботой о других и поиском гармонии всего сущего! Отсюда вырастет глубокое уважение к жизни, которое должно выражаться не в сохранении того, что нам останется, а в заботе о возвращении её вселенского равновесия. Наш долг, исходя из этой любви, которая по расширению касается всех детей Земли, а значит, всего творения, — вмешиваться и реагировать на позорные предложения будущего, которые вырабатывают для нас (точнее, используя нас) наши общества.
Будем же вместе работать ради этой цели. И для этого перестанем, в чувстве превосходства, принижать учение любви, терпимости и уважения, которое несут религии. Ведь по невежеству и весьма смутно мы видим в них лишь тяжеловесность и неправдоподобия, обслуженные неровной и хаотичной историей: всего лишь отражение несовершенства Человека. Поищем лучше, кто ловко и коварно старается нас от них отвратить…
Их послание любви ясно, если согласиться простить неловкости языка, притчи, которые считают ребяческими (они были изречены в столь далёкие времена), и главное — очистить их от ошибок толкования, в добросовестном или недобросовестном виде накопившихся за века. Они привели нередко к полному искажению того, что было в этом слове самого прекрасного и подлинного, предложенного с единственной заботой уравновесить и выровнять мир в мире!
Прекратим этот сноб-атеизм, который лишь явление моды и предлог для конформизма, благоприятного для неподвижности и консерватизма. Ибо под видимостью прогресса что мы даём человечеству, кроме всё более тяжёлых последствий плохо оценённых или скрытых результатов наших действий, снова ради прибыли?

Мы жертвы своего образа жизни, ориентированного на комфорт, достигаемый ценой загрязнения: асбест наших утеплителей вреден, ядерная энергетика производит электричество, но и радиацию, и так далее, и так далее. Разве рак и стресс — приемлемая цена за существование, похожее на азартные игры: развлекательные, но поверхностные и с малыми шансами что-либо выиграть?
Мы упорно исследуем пути, пределы которых знаем, например, создавая новые процессы для повышения ценности этих ископаемых энергий, токсичных в остатках сгорания или при небрежном обращении, слишком часто вызывающем нефтяные приливы. Какое прекрасное доказательство нашего ума!
Перестанем систематически верить, что всё, что предлагает общество потребления под видом законности, тестов или стандартов качества, комиссий по надзору или этике, хорошо. Наша еда содержит множество токсичных и канцерогенных веществ, а алкоголь и сигарета — символы преимущественно меркантильных целей этого общества: индивид — ничто перед массой потребителей.
За всем своим декором религии — великолепный источник сведений, опоры для экзистенциальных размышлений. Они, следовательно, по сути прогрессивны и действуют на благо каждого. Их единственный предмет интереса — Человек, тесно связанный с природой. Кстати, в христианской вере с богословской точки зрения право свободно располагать всеми земными возможностями сопровождается непременной обязанностью обеспечивать их сохранность. Так, «созданный из глины (адама), удел человека (Адама) неразрывно связан с тем, что он попытается через своё управление навязать Земле». Как можно игнорировать эту очевидность?
Природа — больше, чем нейтральные рамки жизни, где действует человек. И следы последнего становятся слишком трудно стираемыми, как эти тонны химических или радиоактивных отходов, которые хранят повсюду в мире, предпочтительно вдали от стран-производителей, сильно токсичных, и с которыми неизвестно что делать!
Современная экономика порождает все эти дисбалансы, как и постоянно создаёт индивиду новые потребности, всё дальше вырывая его из чрезмерно эксплуатируемой и скоро обескровленной естественной среды. Он становится жадным чемпионом общества расточительства, где культивирует впечатление всемогущества. Но он как пламя, которое быстро сгорает, тем скорее сжигая свою субстанцию и неотвратимо приближаясь к концу…
Я написал об этом стихотворение, о глупости мира, давным-давно, подгоняемый гневом и смутным желанием быть услышанным. Оно осталось в тетради! Называется оно:

БРОДЯГА
Быть здесь или там, без всякого предпочтения,
Я устал или насмешлив, как поведут скитания.
Этим лживым лицам, этим бездушным маскам
Я являю уродство своего позорного облика!
Был ли я когда-то таким же, как эти люди без сердца?
Что ради краткого доступа к обманчивым удовольствиям
Попирают человечность надменными ногами,
Принижают дружбу до торгашеских расчётов!
Этим петушиным боям, которые я оставляю их судьбе,
Мне нечего противопоставить, кроме ветра.
Но мои часы, плодовитые бродячими мыслями,
Дарят мне всю радость и мир с миром!
Малодушие ли ведёт к нищете:
Мне это состояние подходит, несмотря на его требования —
Просить хлеба и молча страдать
От малой любви людей, столь гордых своей наукой!
Я воздерживаюсь от суда, но мой дух их жалеет,
Этих пешек, чей эгоизм одобряет замыслы
Нашего общества, которое лишь золочёная
Тюрьма их судеб, сведённых к влечениям!
Да, я бродяга. Быть может, существо особое,
Презренное в глазах людей. Зачем же уважение?
Но жизнь моя спокойна, вдали от всяких рекордов,
Что порождают переутомлённых, счастливых с психиатрами!
Лишь бы смута, которую все эти мысли во мне вызывают, не нарушила покой, необходимый мне, чтобы вынести испытание. Быть может, однажды я смогу заговорить с теми, кто захочет меня выслушать. Пока же я чувствую себя слишком хрупким, слишком проницаемым для этих обезоруживающих приманок, этих удручающих удовольствий. Я должен сосредоточиться только на своём замысле, а потом, если такова моя судьба…

(Продолжение следует)


©