Пауль Хейзе Хромой Ангел

                Хромой Ангел

          В конце XII века в Провансе передавалась из уст в уста легенда о необыкновенной даме, столь же мудрой, сколь и красивой, пфальц-графине Беатрис де Безье, сестре пфальцграфа Адемара, который властвовал над цветущими полями и гордыми замками своих владений после смерти своего старшего брата Роже. Сам он уже много лет был вдовцом, отправил двух своих юных сыновей ко двору короля Франции, чтобы они с раннего возраста обучались рыцарским и придворным манерам, и жил со своей незамужней сестрой в замке Безье, который располагался в уединенном месте среди темных лесов и разбросанных крестьянских хозяйств на небольшом возвышении, а с его самых высоких крепостных стен с южной стороны открывался вид на море. Он был суровым, упрямым господином, которого никогда не видели смеющимся, за исключением тех минут, когда он улыбался выходкам своего шута, за которые он часто так сильно негодовал, что вымещал свой гнев на бедняге, охаживая его кнутом, которого специально кормил за эту службу. В замке Безье никогда не звучали песни и танцы, хотя Прованс кишел придворными певцами и менестрелями, и даже, когда пфальцграф был еще молодым, он избегал общества женщин и, казалось, присутствие своей сестры рядом с собой лишь терпел. Много лет назад он горячо любил её и высоко ценил, ибо она давала ему надежду стать близким другом короля. Два принца, сыновья могущественных королей боролись за руку семнадцатилетней девушки, чья красота, манеры и жизнерадостный нрав были известны далеко за пределами Франции; это были Генрих II, второй сын Английского короля, и наследник короны Арагона. Было ли это связано с близостью географической или с тем, что сыну Петра Арагонского суждено было однажды носить корону, достаточно сказать, что прекрасная графиня была помолвлена с последним. Они уже обменялись письмами и портретами, когда несчастный случай разрушил их надежды: Беатрис упала с лошади во время охоты на цапель, серьезная травма ноги, неправильно залеченная невежественными врачами, повергла молодую девушку в затяжную болезнь и приковала к постели, и когда, наконец, на двадцатом году жизни, ее объявили выздоровевшей и позволили встать с постели, одна из ее ног оказалась настолько короче другой, что она могла ходить только с тростью, испытывая невыносимую боль в поврежденной ноге. Другая рана, нанесенная ее гордости, заживала гораздо дольше. Арагон нашел жестокий предлог, чтобы разорвать помолвку, объявив об инвалидности молодой невесты, которая оказалась недостойной стать будущей королевой, и которая по соображениям государственной политики уже вызывала подозрения, несмотря на сопротивление жениха, и он вернул девушке ее портрет. Никто не мог предположить, что ранее отвергнутый жених, принц Англии, теперь вспомнит о своих прежних чувствах и вернется к отвергнутой женщине. Тем не менее, это произошло. Но благородная молодая леди, глубоко раненная отказом своего испанского жениха, заявила, что не будет пробиваться в королевский двор на костылях и не примет из жалости и великодушия того, которого сначала отказывалась любить. Она намеревалась оставаться незамужней и в тени, как и подобает хромой женщине, чтобы никто никогда не посмел насмехаться над ней.
      Ее суровый брат так и не простил ей этой твердой решимости, и даже, когда она сама оправилась от нанесенного ей оскорбления, червь досады все еще оставался в его сердце, заставляя его забыть о чувствах родной сестры. Но сестра, как бы глубоко она ни чувствовала эту небратскую обиду и ненависть, никогда не отвечала ему взаимностью, а всегда показывала ему то же светлое и доброе лицо, которое ей даже не нужно было для этого притворяться. Как только она смирилась со своей инвалидностью и, хотя поначалу испытывала боль и душевные страдания, постепенно восстановила контроль над духом и телом, перестала воспринимать свою участь как столь жалкую и печальную, а скорее, как ту, которая должна была лишь еще более победоносно доказать силу ее воли и чистоту души. За годы, проведенные в постели, она посвятила себя изучению различных наук, к знаниям которых знатные дамы того времени, как правило, были так же равнодушны, как и она еще совсем недавно. Ведь то, что врачи-специалисты испортили ее молодое тело, было несколько смягчено мудростью простой крестьянки, которая, обладая всевозможными унаследованными тайными знаниями, не знала, как вылечить основную болезнь, но, безусловно, понимала, как предотвратить самые худшие последствия. Поскольку теперь она каждый день находилась рядом с выздоравливающей девушкой и полюбила ее больше, чем, если бы она была ее собственной дочерью, которую небеса ей не дали, она постепенно посвятила умную молодую  девушку, проявлявшую живую жажду знаний, во все тайны своей мудрости, показала ей травы, из которых готовила освежающие зелья и целебные мази, научила перевязывать раны и распознавать внутренние недуги, а, когда Беатриc выздоровела и достаточно окрепла, чтобы совершать умеренные прогулки верхом, многие увидели эту странную пару - прекрасную пфальцграфиню, а рядом с ней крестьянку, которые много дней бродили вместе по окрестным деревням. Старушка проворными шагами шла рядом с всадницей, с которой она постоянно разговаривала, возможно, чтобы показать ей лекарственное растение, растущее у дороги, или ответить на один из ее вопросов. Таким образом, они совместно осуществляли довольно распространенную практику матери Андузе, так звали мудрую старуху, пока пфальцграф Адемар, раздраженный насмешками, дошедшими до его ушей, не запретил своей сестре это приятное дело милосердия в резких выражениях. С тех пор Беатрис оставалась дома, хотя и не совсем лишенная наставлений старухи. Рядом с комнатами, которые она обычно занимала, она обустроила в одной из башен замка в сводчатой комнате лабораторию, превратив камин в очаг, на котором, следуя рецептам матери Андузе, она готовила самые отвратительные на вкус, но целебные зелья и пилюли, так что со временем у нее накопился значительный запас этих лекарств. Если кто-либо из слуг или обитателей домов благочестивых людей заболевал, они обращались за помощью к молодой женщине, и она охотно ее оказывала. Тот факт, что лекарства часто были уже несвежими, а возможно, даже забродившими и превратившимися во вредные средства, редко препятствовал их успеху. Болезнь отступала, просто благодаря вере в глубокие знания благородного врача, а слуги, в частности, с самыми радостными лицами глотали самые бесполезные зелья, лишь бы им оказали сомнительную помощь такие прекрасные белые руки, да еще с такой доброй улыбкой.
   Однако со временем страсть к пониманию и борьбе с человеческими недугами настолько захватила юный, замкнутый ум, что она посвятила всю свою жизнь исключительно этой единственной цели. Она наняла наставника, который должен был обучить её латыни, чтобы она могла понимать труды древних естествоиспытателей и целителей, и даже вступила в христианскую переписку с самыми известными светилами парижского медицинского факультета, чтобы постоянно быть в курсе прогрессов науки. Она проводила полночи за изучением книг или, работала с тиглями и колбами у очага своей лаборатории, а сельские жители, которые ещё видели мерцающий свет в замковой башне, когда сами уходили в поля до первой росы, с благоговением показывали друг другу окно, за которым их госпожа работала, и рассказывали о чудесных исцелениях, которых она уже достигла, и об эликсире жизни, который она искала. Было бы очень опасно, если бы Беатрис, благодаря этим странным поступкам и нескольким поразительным случаям исцеления, попала под подозрение в сговоре со злыми силами. Но её светлый и жизнерадостный характер, а также то, что она всегда была готова пошутить и улыбнуться, являясь для больных и здоровых воплощением солнечной невинности, предотвратили любые подозрения в дьявольском союзе, поэтому её стали называть «Хромым Ангелом».
    Она усердно посещала церковь, но прежде всего поддерживала теплые и ревностные дружеские отношения с монахинями цистерцианского монастыря, расположенного довольно высоко в горах над городом и замком Безье, в глубоком уединении, которое, однако, позволяло всевозможным потокам благословения стекать в низины, поскольку сестры подчинялись филантропическому уставу, утешая больных, заботясь о детях-сиротах и, занимаясь другими делами милосердия, часто общались с простыми людьми. Там Беатрис имела возможность делиться своими обширными знаниями с бедными и нуждающимися, проявляя верность и заботу, передавая рецепты новых лекарств или, в случае редких эпидемий, вручая настоятельнице самые сильнодействующие лекарства, приготовленные ею самой, а та относилась к ней, как к юной Святой.
     Она тоже была молодой девушкой из знатной семьи, которая из-за предательства в любви отдалилась от мира и обрела в монастыре свою подругу. Таким образом, обе прекрасные девушки сошлись в схожем отношении к мужчинам, за исключением того, что Беатрис считала ниже своего достоинства участвовать в очень горьких оскорблениях аббатисы в адрес мужчин, но довольствовалась прохладным поджатием губ и просто произносила слова: «Высокомерные господа вообразили себя незаменимыми; но служение Богу и ученость стали более интересным развлечением, чем простодушная болтовня мелких и тщеславных юношей». Подобные дискуссии проходили в монастырском саду высоко на скале или в келье аббатисы, поскольку ей очень редко разрешалось покидать дом. Пфаьцграфиня Беатрис, напротив, перешагнув тридцатилетний рубеж в своей безупречной добродетели, уже не так смиренно подчинялась капризной тирании брата, а действовала согласно собственной воле. Поэтому она больше не отказывала себе в удовольствии навещать больных верхом или, по мере появления настроения, или, навещая свою духовную подругу в монастыре наверху, которая была на несколько лет старше и уже начинала болеть. Конечно, мать Андузе больше не шла рядом, поскольку давно умерла ужасной смертью от одного из своих эликсиров, который она приняла, переборщив с дозой. Вместо неё за поводья белого мула вёл высокий и худой мальчик, когда они шли по крутым каменистым тропам к монастырю; или же по другим дорогам, когда они несколько часов шли вглубь страны, поскольку пфальцграфиня взяла на себя медицинскую помощь и заботу о больных старухи, а полувзрослый конюх сопровождал знатную даму быстрым шагом, следил за животным, пока она находилась у постели больного и должен был подавать милостыню каждому хромому или слепому, просившему ее у дороги.
   Приятно было видеть высокую, стройную фигуру прекрасной женщины-врача в элегантном наряде, (ведь она любила cветлые  одежды, расшитые золотом ткани и вуали), ехавшую верхом на своем статном белом коне, с притороченными к седлу корзинами, полными флаконов и коробочек, принадлежащих ее профессии, а сопровождал ее стройный юноша в простом коричневом камзоле, в простой маленькой шапочке на голове с маленьким павлиньим перышком, небрежно надетой на его кудрявые черные волосы.
Его звали Уг Брюне; второе имя ему дали люди, потому что его кожа, особенно в раннем детстве, была темной, как у мавра, поэтому многие считали, что его отец, которого никто не знал, не был христианином. В пятилетнем возрасте он приехал в замок Безье со своей матерью, бедной путешественницей с ввалившимися щеками, на которой была рваная одежда, и аккомпанировал на маленькой черной скрипке странному пению своей матери, уроженки Наварры, которая едва говорила на местном диалекте. А он бросал робкие взгляды на окружающих своими темными мальчишескими глазами всякий раз, когда до его ушей доносилось неприятное слово в их адрес. Выступление этого жалкого дуэта в замке должно было рано или поздно однажды печально закончиться. Из уст певицы однажды хлынула струя крови, когда она собиралась начать последний куплет своей испанской песни. Ее маленький сын подхватил ее на руки и отнес в угол рядом с собачьей будкой. «Хромой Ангел», слушавший пение из окна своей башни, тотчас же бросилась вниз к потерявшей сознание путнице, но самые сильные капли и бальзамы не помогли; в ту же ночь женщина умерла, и лишь жалостливый взгляд из ее уже потухших глаз был устремлен на осиротевшего мальчика, умоляя благородного врача заступиться за него. Это случилось, когда Беатрис только что исполнилось тридцать. Она тут же уговорила брата взять к себе осиротевшего и бездомного незнакомца. Старый конюх привязался к нему и взял его под свою особую опеку, которую Брюне, несмотря на глубокую скорбь по матери и некоторую бесчувственность ко всему остальному, и даже пренебрежение к своей прекрасной покровительнице, тем не менее принял, оставаясь достаточно по-детски наивным, чтобы наслаждаться прекрасными лошадьми в конюшнях Безье.
Первые несколько месяцев он оставался настолько замкнутым, что большинство обитателей замка совершенно забыли о нём, и даже Беатрис, после первоначальных попыток отучить ребёнка от его непокорной застенчивости, в конце концов, оставила его в покое. Со временем он стал более послушным и никогда не встречал свою благодетельницу, не остановившись и не сняв шляпу.
   Обычно она задерживалась на несколько минут со смуглокожим дикарем, спрашивая, как у него дела, есть ли у него какие-либо жалобы или желания, и довольствовалась его односложными, но вежливыми ответами. Только вопрос о том, совсем ли он разучился играть на скрипке, она никогда не задавала. В первый раз, когда она спросила его об этом, из его глаз потекли слёзы, хотя он отчаянно пытался подавить внутреннее смятение. Она видела, как тяжело ему до сих пор после смерти матери. «Не волнуйся, Угонет!» — сказала она с самой доброй улыбкой, нежно вытирая его мокрую щеку платком, «ты не останешься бездомным, пока я жива». Он схватил ее за руку вместе с платком, поднес к губам, пробормотал несколько невнятных слов и с пылающим лицом убежал, спрятавшись в самом темном углу конюшни. С того дня Беатрис ни разу не встречала своего ученика, не сказав ему доброго слова; но поскольку она постоянно была занята углубленными исследованиями, перепиской с учеными врачами и уходом за больными, и не испытывала особой склонности или таланта к тому, чтобы быть учителем непоседливого мальчика, она полностью доверила его этому достойному слуге, который научил его тому, в чем знал толк сам: искусству охоты и основам обращения с оружием, к чему Брюне проявлял столько же желания, сколько и мастерства. Однако его буйный нрав не был застрахован от опасностей, и не раз, во время безумных скачек или дерзких боев с более сильными противниками, он получал кровоточащие раны головы, острые порезы и колотые раны. Но, благодаря этим следам травм и превосходным повязкам, которые обычно накладывал его учитель, он никогда не позволял себе появляться перед своей покровительницей в таком плачевном виде, хотя она прописала бы ему гораздо более мягкие мази, чем слуга, который, по сути, умел только обращаться с лошадьми. Он стыдился своего непослушного характера наедине с ней, так как в противном случае он выплескивал свою внезапную непокорность и импульсивность на всех, но считал, что не переживет ни слова порицания от нее.
С пятнадцатилетия для него началось новое ученичество.
        У пфальцграфа был шут по имени Оливье, карлик, ростом чуть больше метра, с маленьким, иссохшим, старообразным лицом и тонким, детским голосом, которому уже было за сорок, это был подарок от графа Тулузского, для которого этот человек оказался недостаточно смешным.
 Однако с новым хозяином ему повезло больше: его мрачный нрав находил горькие, глубокие шутки этого бедняги, лишенного радости, гораздо более проницательными, чем грубые выходки его предшественника. Оливье был единственным, кого пфальцграф ни разу не ударил. Лишь однажды, когда остроумие малыша было слишком дерзким и обернулось против самого хозяина, последний поднял руку ругаясь, но тут же опустил ее, встретившись взглядом с малышом, в котором не было страха, а лишь странный грустный взгляд. И подобно тому, как прямой взгляд человека укрощает хищного зверя, так и раздражительность пфальцграфа была укрощена, подобно раздражительности хищника. Оливье взял дикого паренька под свою опеку и вскоре так приручил его к себе, что тот привязался к этому своеобразному наставнику даже больше, чем к Ламберту - конюху. Их часто можно было увидеть сидящими вместе полдня, когда не было хозяина замка: Оливье рассказывал истории, Брюне слушал; мальчик всегда следил за тем, чтобы у его друга было мягкое, удобное место на солнце, поскольку тот начинал слабеть и страдал от кашля, суставных болей и прочих недомоганий. Во время этих долгих бесед шут, помимо прочего, учил молодого конюха чтению и письму, и даже немного латыни, которую еще в юности выучил, благодаря стараниям священника, который все еще надеялся помочь карлику расти духовно через молитвы, а затем привить ему навыки послушничества. Эта надежда не сбылась, хотя мальчик и не скорбел по этому поводу. Ведь у него был огромный аппетит ко всему мирскому, и, когда мать утешила его, сказав, что, благодаря своему маленькому росту он теперь будет достоин двора знатных людей, он прыгал от радости. Насколько сбылись его мечты, можно было прочитать по его меланхоличному, напряженному лбу и по волосам, которые так рано поседели. Не раз он говорил своему подопечному, что мало когда-либо испытывал такие счастливые часы, как тогда, когда мог сидеть с ним на зеленой насыпи у замкового рва, под кустом терновника, и изливать всю свою мрачную мудрость его мальчишескому сердцу. В один из этих счастливых часов с ним случился сердечный удар. Брюне сразу подумал, что карлику стало плохо с сердцем. Прождав рядом с ним час в молчании и, увидев, как старое, бледное лицо необычайно исказилось, он вздрогнул, вскрикнул, некоторое время тряс молчаливого человека, а затем взял тельце несчастного на руки и отнес его во двор замка. Но, даже мастерство и мудрость пфальцграфини Беатрис, не смогли вернуть умершего к жизни. Его преемник, к сожалению, оказался его полной противоположностью: наглый, горбатый негодяй с самым гадким нравом, завистливый и злобный, но наделенный способностью к таким исключительно гнусным проделкам, что быстро завоевал расположение своего господина и стал для него гораздо более незаменимым, чем умный Оливье. Он также намеревался убедить прекрасную сестру пфальцграфа проявить к нему благосклонность. Но, хотя она любила смеяться и часто цитировала пословицу: «Смех — залог здоровья», она с нескрываемым раздражением отворачивалась от шуток этого шута, а на меланхоличные шутки маленького Оливье с удовольствием отвечала своей самой милой улыбкой. Гиго, (так звали этого негодяя), ощущал это еще больнее, поскольку был вспыльчивым, несмотря на свое шутовское ремесло, часто пользовался благосклонностью женщин и при первом же взгляде на гордую женщину, которая, хотя и достигла почти сорока лет, находилась теперь в полном расцвете своей красоты, почувствовал в своей груди дерзкое желание. С этого момента он затаил глубокую ненависть к ней и ко всему, что с ней связано, и, когда он заметил, что к худощавому темнокожему юноше, спящему в конюшне, «Хромой Ангел» относится добрее, чем к нему самому, он тоже стал его заклятым врагом и стал выжидать возможности отомстить ему.   Брюне почти не обращал на него внимания. Тот факт, что он был преемником его любимого друга и учителя, было достаточным основанием, чтобы держаться подальше от Гиго. Но в то время его и так мало интересовало происходящее вокруг, поскольку он обрел новый смысл в жизни, потерял рассудок и стал слепым и глухим ко всему, что его окружало.
        Один из соседних баронов навестил пфальцграфа в Безье, что было редким событием, поскольку, как уже сообщалось, господин Адемар не приветствовал светские пиры и предпочитал скорее терпеть обвинения в скупости, чем открывать свои ворота и устраивать балы в обычное время. На этот раз целью встречи был политический диалог, и гость прибыл продемонстрировать свою власть и положение со всем двором, включая трубадура, которого он некоторое время скрывал в своем замке: человека, пользовавшегося в то время некоторой известностью, имя которого, однако, здесь не имеет значения. Нельзя было забыть, что трубадур, в знак благодарности за гостеприимство, оказанное ему в Безье, выразил свою признательность стихотворением, которое, наряду с другими прелестями, окружавшими замок, воспевал в восторженных словах, не забыв и великолепную женщину, сочетающую в себе мужской дух и глубокие знания вкупе со всей магией своего пола, которая, подобно фениксу, существовала лишь однажды во всем мире. Согласно древнему обычаю придворной поэзии, это был длинный мадригал, по сути, довольно холодное посвящение, на которое даже сама прославленная дама лишь из уважения к придворному этикету отреагировала благородным выражением лица, в то время как ее ясный ум подсказывал ей, что в нем мало смысла. Она все же была рада, что поэт даже не подумал о том, чтобы серьезно влюбиться в нее, и поэтому не испытывала непреодолимого желания отвергнуть такого поклонника с резкой холодностью. Но всё прошло гладко, и, когда встреча, наконец, закончилась, она не оставила после себя никаких следов, кроме договора, который был согласован, составлен и скреплен печатью между двумя господами, и несколькими опустевшими полками с провиантом на чердаке и в подвале, которые вскоре были снова восполнены.
      Лишь в одном сознании затеплилась искра, тлеющая и не гаснущая. Среди слуг, слушавших у полуоткрытых дверей столовой, как музыкант чужого трубадура исполнял канцону, аккомпанируя себе на своей прекрасно украшенной лютне, стоял Брюне, впитывая слова и мелодию в сказочном восторге. То, что можно было так искусно сочетать такое гордое выражение лица и исполнять серенаду для знатной дамы, казалось ему невообразимым благословением, и он глубоко завидовал певцу.
        Как только он снова остался один, он попытался сделать нечто подобное сам и впал в глубокую меланхолию, когда у него не сразу получилось. Он хранил маленькую скрипку в старой коробке среди ненужных вещей и годами колебался, прежде чем снова прикоснуться к ней, словно первая нота могла выманить бледный призрак его бедной матери из могилы. Но теперь, в лихорадочной спешке, он вытащил неприметный инструмент на свет, настроил струны и попробовал давно забытые аккорды. К своему собственному удивлению, мелодия прозвучала слаще, чем он ожидал, а мертвая женщина оставалась безмятежной в глубине души. Но по мере того, как он извлекал из струн все более сладкие и проникновенные мелодии, живой образ женщины, стоя неподвижно перед ним, приближался к его мучениям и восторгу, так что, наконец, оковы его языка растворились, и он позволил своему сердцу и жизни, благодарности и преданности, восхищению и робкой мольбе излиться в свободные поэтические слова, лишь гораздо более пылко и страстно, чем было у того придворного поэта.
      Вскоре подбежали слуги и осыпали его ободряющими аплодисментами. Брюне, однако, нахмурился и, как только понял, что его слушают, бросил свой инструмент на свою скромную кровать, застеленную в комнате рядом с конюшней. В течение следующих нескольких дней он сопротивлялся всем искушениям снова играть на музыкальном инструменте. Даже, когда Беатрис, которой он помогал сесть в седло, улыбнулась ему и сказала: «Старая любовь никогда не ржавеет. Я слышала, Угонет, что ты снова взялся за музыку. Ты должен сыграть для меня хоть раз, чтобы я могла убедиться, права ли старая Бернарда, что ты играешь даже лучше, чем менестрель из Нарбонны!», тот, сильно покраснев и поправляя уздечку, ответил, что умоляет свою госпожу не просить его об этом; он все забыл, а люди в доме только насмехаются над ним и хотят, чтобы он сделал это и опозорился перед своим господином.
    Беатрис не стала больше его уговаривать. Но в ту же ночь, размышляя над сложным рецептом в своей башенной комнате, нетерпеливо просматривая рукопись Галена, она вдруг услышала нежный звук скрипки, доносившийся из-под крепостной стены, томную мелодию, которая не только ласкала ее слух, но и тихонько проникала в самые глубины ее души, вызывая там странное сладкое волнение и трепет, так что она встала из-за стола и подошла к окну. Ночь озаряли тысячи звезд, мир вокруг спал, лишь голос скрипки беспокойно звучал над верхушками деревьев и взмывал вверх по крутой стене прямо в одинокую комнату высокой женщины. «Это играет Угонет», — пробормотала она себе под нос. «Поистине, звучит так, будто сама весна начинает петь. Кто мог научить его этому после стольких лет?»

                -------------------------------------
   
        На следующий день, когда она снова путешествовала с ним по сельской местности, он шел пешком рядом с ее мулом, она посмотрела на него, его взгляд был прикован к дороге, она внимательно изучала его со всех сторон, и он показался ей не таким, как обычно. Даже в одежде слуги он держался свободно и с какой-то дерзкой грацией, и рост его был бы идеальным, если бы не чрезмерная худоба. Его темная кожа начала светлеть тонкая шея даже казалась белой, а маленькие руки тоже были бледными.  На подбородке и верхней губе еще оставался легкий пушок, но блестящие волосы густо вились вокруг его изящной головы, а брови вытянулись прямой черной линией над большими печальными глазами. Его покровительница впервые сказала себе, что более прекрасный образ юности вряд ли найдется между морем и Гаронной, и уж точно ей было жаль бедного чужеземного юношу, которого, казалось, его заблудшая звезда обрекла на вечное рабство, в то время, как немногие из дворян могли бы сравниться с его природным талантом. «Бернарда все-таки была права,» — сказала она себе, улыбаясь, сидя в седле, - «долгий отдых пошел на пользу твоей игре на скрипке; ты словно день за днем занимался с хорошим учителем с самого детства; ты так красиво и мощно владеешь смычком», и нет другого такого, который бы так равнодушен был к своей внешности. И спустя некоторое время, когда он не ответил и ещё ниже опустил голову на грудь, добавила: «Угонет, тебе следовало бы подумать о том, чтобы наняться к трубадуру и сопровождать его в путешествиях. Там ты бы обрёл почёт и богатое вознаграждение, увидел бы далёкий мир, что подошло бы тебе лучше, чем прозябать здесь, в тени, и не подняться выше, конюха». 
Юноша только покачал головой.
    Поскольку они только что прибыли в дом, где лежал больной, которого должна была навестить пфальцграфиня, на время разговор ограничился этими несколькими словами. Однако следующей ночью, когда Беатрис после ужина вошла в свою лабораторию, чтобы приготовить необходимые ей лекарства на следующий день, она наступила ногой на что-то твердое, лежащее на полу. Она наклонилась, чтобы поднять это, и при лунном свете увидела, что это стрела из арбалета, которая, должно быть, залетела через открытое окно. Присмотревшись к тупому куску дерева внимательнее, ведь острие было аккуратно отломано, она обнаружила обернутую вокруг него полоску пергамента, на которой были написаны несколько стихов. Тотчас же, с безошибочной интуицией женского сердца, она поняла, кто послал ей это странное сообщение, зажгла свою трехстворчатую лампу и села у камина, чтобы прочитать записку.
Это была канцона, написанная в стихотворной форме, которую использовал для своих песен чужеземный трубадур, и звучала она так:

Скажи, зачем ты хочешь, чтобы я
Ушел из дома, где вся жизнь моя?
Впервые здесь узнал я, сирота,
Что значит дом, любовь и доброта,
Я ощутил, как греет солнца луч,
Как бьет в горах хрустальной влагой ключ,
И, если я уйду, что проку будет в том,
Что стану я оторванным листом,
Который ветер гонит вдоль дорог,
Который посерел, увял, продрог.
И в жизни лишь одно меня спасает-
Служение тебе и музам! О, я знаю,
Какая пропасть разделяет нас,
И пусть твоя звезда издалека сияет,
Но скромный светлячок за нею наблюдает
И радуется блеску этих глаз!

Она не успела дочитать стихи, как у крепостной стены снова заиграла скрипка, и она услышала ту же мелодию, которую играл на лютне менестрель из Нарбонны, только гораздо слаще и тоскливее. Затем она прочитала стихи заново, а потом и в третий раз, пока скрипач не заиграл новую мелодию, к которой слова уже не подходили. Эта ночная музыка продолжалась больше часа. И слушательница все это время сидела неподвижно в башне, положив лист бумаги себе на колени, с полузакрытыми глазами, так что видела лишь тонкую полоску серебристого лунного неба за окном. Когда музыка внизу затихла, она глубоко вздохнула и встала. Она подошла к маленькому зеркалу, висящему на стене, и, направив лампу прямо себе на лицо, некоторое время смотрела на себя и, наконец, не смогла сдержать смех, увидев печальное выражение лица своего отражения. «Он не очень-то умный, — пробормотала она про себя, — а я еще менее умна, чем он. Это детские шалости, такие, какие еще приемлемы в двадцать лет; в сорок лучше выйти замуж, чем заниматься такой глупостью. Позор тебе, старуха! Закончи свою работу, а потом ляг и отсыпайся, чтобы избавиться от всей этой грохочущей и поющей глупости».
       Затем она вернулась к очагу и тщательно приготовила все необходимое для своих больных, и, как всегда, спокойно и без сновидений спала той ночью. Она намеревалась предостеречь Угонета от увлечения стихами, которое в большинстве случаев считала пустой игрой в красивые слова, всего лишь выдумкой, призванной обмануть его собственное сердце и ничего не подозревающую душу. Но, увидев тихое, печальное выражение лица молодого человека, она не смогла заставить себя запретить ему то, что, должно быть, казалось ему утешением в его жалком существовании, и поэтому стихи и серенада так и не стали между ними темой для обсуждения.
        И в последующие дни скрипка снова зазвучала, как только наступила ночь, заставляя птиц в лесу бодрствовать все дольше и дольше. На четвертую ночь игра внезапно прервалась. Слушавшая наверху услышала яростный голос своего брата, который раз и навсегда запретил хныканье и нытье. Когда Беатрис расспросила обо всем свою верную Бернарду, она узнала, что шут Гиго, из зависти к Брюне, который очаровал всех слуг своей музыкой, доложил хозяину, что конюх играет на скрипке каждую ночь перед окнами пфальцграфини, и, что люди уже начали сплетничать по этому поводу. Беатрис ответила шуткой, притворившись, что ей тоже неприятно, что ее беспокоят во время ночной работы. Однако она так привыкла к тому, что скрипка убаюкивает ее пением, что всю следующую тихую ночь беспокойно ворочалась в постели, просыпалась, и с трудом встала утром.
      На этот день была запланирована поездка в монастырь, так как игуменья передала в замок сообщение о том, что чувствует себя хуже обычного и очень хочет проконсультироваться со своей подругой-врачом. Поэтому оседлали мула, Брюне прикрепил дорожную аптечку к передней луке седла и помог даме сесть. На этот раз она намеревалась взять с собой другого провожатого, опасаясь, что инцидент прошлой ночи может привести к разговорам, которые заставят шумного юношу произнести слова, которые она не хотела бы слышать. Однако, увидев  как сильно побледнело его лицо, а глаза покраснели, она не смогла заставить себя причинить ему еще большую боль. Она шлепнула лошадь по грубой шее и бодрым шагом поскакала вверх по горе, так что Брюне смог догнать ее только тогда, когда крутизна тропы заставила ее замедлить шаг. Теперь, все обдумав, и, будучи мудрой и энергичной женщиной, какой она и была, она предпочла взять быка за рога, она начала шутливо говорить о прерванной ночной музыке и о том, как ей тоже жаль, но, возможно, в конечном итоге это пойдет ему на пользу. Ведь он все больше и больше предавался этим праздным занятиям, что в конце концов вызовет у него отвращение ко всем чисто мужским занятиям. Она высоко ценила радостное искусство поэзии. Всегда были великие и прославленные поэты, которые пожинали заслуженную славу и, спустя долгое время после своей смерти, сияли, как созвездия, для последующих поколений. Таким образом, в Провансе имена многих трубадуров теперь произносят с большим уважением, подобно имени могущественного принца или победоносного героя войны, и она сама была бы не менее рада лично с таким встретиться, как с одним из мудрых учителей, писавших о тайнах природы, с поэтом вроде Бертрана де Борна, Бернарда де Вентадура или Арно Даниэля. Однако они достигли своей славы не без усилий и усердного созерцания искусства, ибо ничто по-настоящему выдающееся невозможно достигнуть просто случайно, подобно птице, которую искусный лучник сбивает с облаков своей стрелой. Но как, Угонет мог достичь такого высокого уровня художественного мастерства, будучи запертым в своих конюшнях с лошадьми, без книг и учителя? С другой стороны, если бы он усердно тренировался в обращении с оружием, он мог бы вскоре стать способным воином и, несмотря на свое скромное происхождение, мог надеяться однажды возвыситься до рыцарских почестей. Это было бы ему более подобающе, чем оставаться поэтическим неумехой, что неизбежно произошло бы, поскольку он не имел желания учиться у настоящего поэта. В этот момент она слегка покраснела, невольно подойдя к проблемному моменту первого стихотворения. Однако его смиренное молчание позволило ей легко увести разговор в сторону, и поэтому она смогла еще некоторое время продолжать свои наставления, искренне стараясь предстать перед ним как мудрая, мать - провидица, предвосхищающая все юношеские порывы с незапамятных времен. «Пообещай мне,» наконец сказала она, «Угонет, что ты отбросишь эти детские представления и станешь храбрым человеком. Весной все деревья цветут; но только те, которые приносят плоды, ценятся, и о них заботятся люди. Остальные остаются расти некоторое время, потом их срубают и отправляют в печь».
         Он что-то пробормотал себе под нос, что она восприняла как согласие. После этого, на обратном пути они больше не разговаривали. День был солнечный, и они страдали от жары. Когда они прибыли в монастырь, навстречу им выбежал управляющий монастыря. Он жил со своей женой в небольшом доме в двух шагах от монастырских стен. Он помог хозяйке слезть с лошади, сам проводил ее к монастырским воротам, где ее тут же с почтительной радостью встретила сестра-привратница, и, сняв с мула тяжелое седло и другие грузы, привязала его к столбу посреди зеленого, тенистого луга, где росли самые ароматные горные травы и где паслась монастырская ослица. Иногда эту ослицу считали достойной того, чтобы на ее терпеливой спине ездила в долину настоятельница или одна из монахинь.
   Затем управляющий пригласил Брюне, которым всегда очень восхищался, на деревенскую трапезу под свою простую крышу, ничуть не удивившись тому, что молодой человек казался еще более немногословным и задумчивым, чем обычно, поскольку он уже знал, что его бойкая старушка-жена и его крепкое молодое вино обычно способны растопить сердце застенчивого гостя. Так случилось и сегодня, и они сидели при такой жаре вместе, пока управляющий рассказывал истории об Испании, где в молодости, будучи оруженосцем рыцаря, он повидал немало, а Брюне слушал с интересом, считая эту землю своим истинным домом. Они не обращали внимания на закат, пока привратник не прибежал с известием о том, что пфальцграфиня хочет немедленно отправиться домой. Брюне вскочил, чтобы оседлать коня. Но, когда он вышел на пастбище, ни там, ни насколько хватало глаз, не было видно и тени животного, которое обычно так терпеливо их ожидало. Он звал, уговаривал и карабкался по ближайшим склонам и по заросшим кустарником скалам. Но поскольку монастырская ослица тоже исчезла и не реагировала на свисток управляющего, стало ясно, что аристократическое животное, никогда не испытывавшее недостатка в хорошей пище, прониклось симпатией к простой «родственнице» священника, в пылком порыве нежной привязанности отвязалось и приблизилось к ничего не подозревающей ослице. Она, непривычная к таким придворным ухаживаниям, возможно, искала убежища и, преследуемая шумным женихом, поскакала в высокие сосновые леса, защищавшие территорию монастыря от снежных лавин зимой. Оба всё ещё стояли в недоумении, и Брюне уже был готов умереть от гнева и обиды за то, что недостаточно уважительно исполнил свой долг, когда ворота монастыря открылись, и Беатрис в сопровождении всей благочестивой группы вышла на прохладный вечерний луг. Молодой человек подошёл к ней с поникшей головой и рассказал о ситуации. «Может пройти ещё час,» — добавил управляющий, — «прежде чем беглецов поймают, поскольку следы образуют круг, а гора полна оврагов». Беатрис улыбнулась, слушая странную историю. Но она и слышать не хотела о возвращении в трапезную, чтобы подождать там, пока беглецов не поймают.
«Удовольствие прекрасное,» — сказала она, — «и я думаю, что смогу отправиться домой пешком. Моя подруга» — и она подняла эбеновую трость с серебряной рукояткой, на которую она обычно опиралась во время ходьбы, — «не привыкла к таким крутым тропам. Но Брюне придет ей на помощь и протянет мне руку, и, если господин Элиас» — так звали управляющего монастыря — «будет так добр, что найдет мою легкомысленную туристку, он, возможно, даже догонит нас на полпути.»
Кто бы мог заподозрить такое непристойное поведение у этой благочестивой особы, которая, казалось, давно отказалась от всех мирских удовольствий? Она обняла свою духовную подругу, поцеловала ее в обе щеки, а затем неохотно позволила монахиням поцеловать ей руки. Затем она подозвала молодого человека, произнесла добрые слова утешения и, не теряя времени, положив левую руку ему на руку, а правой держа трость, неровными, но быстрыми шагами покинула территорию монастыря. Оттуда тропа вскоре довольно круто спускалась вниз через низкий подлесок по разбросанным камням. Она явно была в самом приподнятом настроении; крепкое пряное вино, приготовленное в монастыре, которого она выпила полный бокал, вопреки своей обычной умеренной привычке, помощь, которую она оказала подруге, сияние, заставившее дрожать персиковое вечернее небо, и непривычное ощущение возможности наконец-то ощутить собственные силы — всё это делало её весёлой и почти ликующей, настолько, что она чувствовала себя так же, как в девические годы, до того, как её досадная инвалидность ещё не мешала ей совершать смелые прыжки. Она попеняла Брюне, что он, вероятно, слишком пристально смотрел в глаза настоятельнице монастыря и не удостоил взглядом пасущуюся снаружи парочку. Затем она снова посерьезнела, вздохнула и, достав платок, чтобы вытереть влажный лоб, посетовала: «Если бы ты только знал, Уг, как я завидую Лимози!» (так звали мула, привезенного из Лиможа). «Он тоже уже не молод, но раз он не калека, то может бегать по холмам и долинам, следуя своим глупым прихотям, как ему заблагорассудится. Что касается меня, я, может быть, и мудра, и защищена от безрассудных поступков, благодаря серьезным занятиям; но бросить танцы можно было бы поставить в заслугу только в том случае, если бы я не была калекой. Теперь я ковыляю взад и вперед по своей узкой тропинке добродетели, обильно потея, словно отчасти виновата в грехопадении. Ты еще помнишь цаплю, Угонет, которая была во дворе, когда вы пришли к нам в замок? У нее была сломана нога, и ее кормил из жалости привратник, который был великим сокольничим. Как часто, когда я видела ее стоящей там со здоровой ногой, вцепившись в обрубок другой, я невольно смеялась: «Ты не сильно отличаешься от меня, бедняга! Любой, кто увидит тебя такой, может подумать, что ты очень красивая птица. Но мы-то знаем, как чувствуют себя калеки».
      «Не говорите так, госпожа!» — воскликнул юноша. «Клянусь, Святым Иоанном, если бы я услышал от кого-либо такие слова в Ваш адрес, я бы быстро заставил его замолчать. Но Вы сами так резко говорите о себе, Вы! Которая предстает мне, словно существо из другого мира…»   
  «Тише, господин поэт!» — снова рассмеялась она, слегка постукивая его левой рукой по его руке. «Вы мечтатель и совсем еще ребенок, и Вы мало что видели на свете. И, конечно же, этот Хромой Ангел всё ещё может посоперничать с девушками, у которых  лица, похожи на пергамент из монастыря и служанками из Безье. Но, если бы Вы знали, как я выглядела, когда Вы только родились, ха! Я покажу Вам портрет, который написал тогда один чужеземный художник, и который я отправила своему жениху в Арагон. Позже хитрый принц добился того, чтобы мне его вернули с вежливой благодарностью. Ему быстро надоело на него смотреть. Но это лишь доказывает Вам, что Вы глупец и фантазер, если даже двадцать лет спустя Вы все еще считаете оригинал, который к тому времени не был так тщательно отреставрирован и оправлен в золото, чудом света.»
   Брюне ничего не ответил. Близость любимой, чью грудь он чувствовал на своем плече, чье живое дыхание ласкало его щеку, заставляли его сердце гореть, а голову кружиться, так что ему было очень трудно не отрывать взгляда от тропы и направлять неуверенные шаги своей госпожи по наиболее удобной дорожке. Она тоже замолчала, возможно, погрузившись в воспоминания о своей юности. Так они прошли примерно половину крутой тропы, когда силы у женщины, которая с трудом шагала, совсем иссякли; она остановилась, тревожно оглядываясь назад, в сторону вершины, и сказала: «Боюсь, он нас не догонит, да я и сама не смогу пройти дальше, учитывая, что я отвыкла ходить самостоятельно так долго. Представляю, какое лицо скривит мой братец, если я останусь здесь на всю ночь! В противном случае, я бы не отказалась поспать там, в зарослях дикого тимьяна, до утра, и звезды были бы на страже и укрывали бы меня так же, как и балдахин над моей кроватью. А пока, раз уж этого нет, я немного отдохну, пока эта бедняга, моя левая нога, не оправится от изумления, оттого что ей пришлось проделать такую тяжелую работу. А ты, отбеги на несколько шагов назад и посмотри, нет ли следов этого неверного слуги - лимозинца.»
       Она отпустила его руку и, опираясь только на посох, побрела к небольшой заросшей кустарником поляне неподалеку от тропинки, где несколько высоких каштанов раскинули свои кроны над низкими кустами орешника, а вокруг родника обильно цвели ароматные травы.
    Неподалеку от родника она, сдавленно застонав, опустилась в высокую траву. Она увидела, как быстро молодой человек выбрался с тропинки, и услышала его оклик. Затем она незаметно сняла туфлю и чулок с усталой ноги, капнула несколько капель укрепляющего бальзама из маленького флакончика, который всегда брала с собой, на свою больную нежную ногу, потерла рукой и охладила ее в свежей траве.
     Ей стало так хорошо, что она, положив руки под голову, поскольку подушки у нее не было, почувствовала глубокое расслабление. Ей казалось, что она никогда не отдыхала так мягко и комфортно; удовольствие было одновременно теплым и свежим, комары ее не беспокоили, лишь несколько прекрасных, редких бабочек порхали друг за другом над источником, и после того, как она некоторое время следила взглядом за их неуверенным полетом, слушая монотонную мелодию ручья, ее ресницы сомкнулись, и она погрузилась в сладкий, освежающий сон. Она видела разные сны, радостные и грустные. Она увидела хромую цаплю с завернутым в пеленки младенцем на спине, которая подпрыгивала к ней. Сбросив свою ношу ей на колени, цапля расправила крылья и с резким криком, похожим на насмешливый смех, улетела. Присмотревшись к ребенку, которого она сначала приняла за маленького чернокожего мальчика, она заметила, как личико ребенка становилось все ярче с каждой минутой, пока она отчетливо не узнала черты лица Брюне.
  Маленький мальчик ощупывал ее лицо и грудь своими крошечными ручками, так что ей было трудно сопротивляться его шалостям, и она подняла его со своих колен и положила на ровную землю. Затем он вдруг начал петь первые куплеты той песни, которую она хорошо помнила, и она уже собиралась снова взять его на руки, тронутая его жалобным голосом, когда вмешалась настоятельница и начала произносить одну из своих популярных речей против лживого и непостоянного мужcкого пола. В то же время она протянула ей золотой кубок, из которого та должна была испить вечное забвение и любые другие дикие фантазии, которые придумал ее дремлющий разум. Как долго длилась эта игра, она не знала, а знала лишь то, что вскоре ее охватило полусонное чувство беспокойства: возможно, пришло время снова вырваться на свободу, чтобы ночь не застала ее врасплох. Однако, лишь ее разум немного зашевелился, конечности все еще были словно парализованы. С большим усилием она смогла медленно открыть веки; затем, в окружавших ее сумерках, она увидела два других глаза, закрывающихся над ее собственными, которые, казалось, смотрели на нее уже некоторое время: темные, серьезные молодые глаза, из которых, казалось, вырывалось яркое пламя. Она сразу поняла, что это глаза Брюне. Но было ли это сном, что он стоит на коленях рядом с ней на траве, глядя на нее с каким-то восторгом, или это было на самом деле, она тщетно пыталась различить. И, поскольку его глаза оставались совершенно неподвижными, и не было слышно ни звука, сон снова одолел ее, и ее губы приоткрылись в почти озорной улыбке, она снова закрыла глаза, словно проверяя, исчезнет ли теперь лицо, склонившееся над ней. Внезапно она почувствовала на своих губах тепло, мягкие, юные губы, застенчиво, но с томной страстью прижались к ее губам, так что сладкое тепло разлилось по всему ее существу, и на мгновение ей показалось, что ее сердце замерло от непривычного блаженства. Она хотела что-то сказать, задать вопрос, высказать упрек; но чары были слишком сильны, чтобы ее разум, застрявший между сном и явью, мог их разрушить. Поэтому, плотно закрыв глаза, она поддалась этому сладкому влечению и старалась не думать, как это произошло.  Лишь вздох, вырвавшийся из ее груди, говорил о страхе, что это счастье может оказаться слишком большим, чтобы быть дарованным ей надолго. И действительно, сон внезапно разорвался на две части; громкий голос, зовущий ее по имени и приближающийся по склону, резко разбудил ее. Она резко оттолкнула лицо, склонившееся над ней и вскочила. Молодой человек тоже поспешно поднялся на ноги и мгновенно исчез в кустарнике. Затем появился приближающийся человек, который звал их: это был управляющий Элиас, ведущий захваченного мула за поводья. Он был рад от того, что пфальцграфиня все еще в пути, так что его любезная поспешность в конечном итоге оказалась ей полезной, и его стремление помочь ей вернуться в седло, позволили ей легко скрыть любое замешательство по поводу того, что произошло с ней во сне. Она щедро вознаградила мужчину, попросила передать привет настоятельнице, а затем, лишь тихо позвякивая, подстегнула животное, которое, казалось, ждало с опущенными ушами заслуженного наказания, и погнала его. Молодой человек молча следовал за ними.
    Теперь ему оставалось лишь не знать, бодрствует он или спит. Между ним и его госпожой не было сказано ни слова. Когда они прибыли во двор замка в темноте ночи, и пфальцграф встретил сестру резким упреком за то, что она затянула свои поездки так поздно, она не сказала ни слова, ни извинений, ни опровержения на его властный упрек не последовало. Отказавшись от ужина, она поднялась по винтовой лестнице в свою башню. Но она не зажгла лампу; вместо этого она села у открытого окна в кресло и стала смотреть на звездное небо. Так, утром ее застала старая Бернарда - спящей прямо в одежде.

                _____________________________


          Весь следующий день она не выходила из своей комнаты, хотя и обещала навестить нескольких больных в округе, и извинилась перед братом за то, что не пришла к столу; сказавшись, что приболела. Но, честно говоря, она никогда не чувствовала себя так хорошо, как в эти часы одиночества. Она была подобна человеку, который в саду, прежде приносящем скудные плоды, вдруг обнаружил сокровище. Она верила, что знает Бога, мир и свою собственную сущность от и до, и вдруг всё вокруг, и Тот, кто это создал, и даже её собственное лицо в зеркале, смотрели на неё совершенно преображёнными глазами, такими прекрасными, цветущими и сокровенными, что она не могла перестать восхищаться этим.  Порой ей казалось, что она погружается в бездонную пропасть, да так, что она закрывала глаза от головокружения, а вокруг нее поднималась пурпурная тьма. И в той ночи, которая сгущалась над ее головой, внезапно засияли два темных, серьезных молодых глаза, она почувствовала пламя у своих губ, и ее сердце внезапно остановилось, словно сделало свой последний удар. Из этого блаженного предсмертного состояния ее внезапно снова вырвал какой-то шум или голос, звучавший в ее собственной мудрой голове, который кричал ей, что эта глупость не должна длиться вечно. Затем она энергичными движениями стряхнула с себя это видение и приступила к очередным делам, будь то приготовление целебного зелья или поиск в одной из своих книг отрывка, описывающего опасность.  Однако это предупреждение редко длилось дольше пяти минут и тут же сменялось бездумной сонливостью. Она также проводила значительное количество времени перед зеркалом, не обращаясь за помощью к своей преданной Бернарде. С таким же усердием, словно расшифровывая сложный текст, она изучала черты своего лица и это не приносило ей удовлетворения. Следует признать, что ее небольшая поговорка о смехе оказалась верной и для нее, и «хорошая кровь» была очевидна, проступая под ее нежной, цветущей кожей. Но вокруг глаз и в уголках рта от того же смеха осталось множество мелких морщинок, а размышления о загадках природы также нахмурили ее бледный лоб. Теперь она также заметила тонкие седые пряди, которые так рано появились в волосах на висках, и, вспомнив, как долго и как внимательно Брюне наблюдал за ней, она встревожилась от того, что теперь он тоже знает об этих признаках старения. Затем она улыбнулась, наслаждаясь блеском своих крепких белых зубов, и одновременно внимательно осмотрела губы, пытаясь определить, изменились ли их цвет или форма со вчерашнего дня, когда к ним впервые прикоснулись мужские губы. Но они были такими, как будто ничего не произошло, и не было ни малейшего следа пламени, которое сегодня их испепеляло. Отложив зеркало в сторону, она снова задумчиво посмотрела на себя и, вздохнув, обратилась к своим книгам, чтобы достать одну из них, в которой описывались всевозможные магические тайные средства, большинство из которых, конечно же, нельзя было получить без вмешательства демонических сил. Будучи благочестивой и здравомыслящей женщиной, она всегда испытывала страх перед подобными вещами, и даже сегодня едва взглянула на страницы, где были написаны цифры, слова и символы, используемые в заклинаниях. Она искала рецепт арабского врача, в котором говорилось о том, как вернуть утраченную молодость, придать новый блеск естественным волосам и снова наполнить жизнь, уже перевалившую за полдень, ароматом утра. Вскоре она нашла его и поняла названия всех используемых трав и эссенций. Только состав и мера элементов были указаны не так ясно. Она погрузилась в размышления, забыла о еде и питье и почти не замечала, как Бернарда несколько раз открывала дверь, опасаясь, что с ее госпожой что-то могло случиться. День наконец прошел, наступили сумерки, и глаза одинокой мечтательницы уже не могли различить ни одной буквы, как вдруг, через маленькое окошко, прямо у ее ног упал легкий предмет. Подняв его, она увидела, что это снова свиток, как и первый, и снова завернутый в лист, из которого выглядывал изящный листок. Она поспешно позвала старуху принести ей лампу, затем заперла дверь и, стоя у очага с дрожащими коленями, прочитала:

«Вы, госпожа, унять не в силах гнев,
Едва меня на улице узрев,
Тотчас же отвернулись, покраснев.
Но полдень мне без света Ваших глаз,
Подобен тьме ночной в безлунный час.
Как Вы сурово судите меня…
Под властью всемогущего огня
И сил неодолимых я украл
То, в чем мне рок жестокий отказал…
Я все презрел – и риск, и долг, и страх,
Лишь золото волос, улыбка на губах,
Которых я касался только в снах…
По ним я тосковал за годом год,
Но, даже, если этот сон пройдет,
Я не раскаюсь в том, что так меня влечет,
Что так во мне пылает и цветет…
И даже пусть мне угрожает ад,
Я навсегда запомню этот взгляд,
Благословляю этот день и час,
К чему мне жизнь, в которой нету Вас!»
   

Закончив читать, она улыбнулась. Она всё ещё пыталась найти во всём этом что-то забавное. «Он делает успехи, — пробормотала она себе под нос, — «в поэзии и в смелости. Понимает ли он, что потерял бы всё навсегда, если бы сейчас, как ручная девочка, стал просить прощения? Он хочет показать, что имеет право господствовать над слабой женщиной; ведь, если правда, что я улыбнулась ему, пусть даже только во сне, то я, безусловно, виновата во всём. О, Брюне, как бы я хотела, чтобы ты всё ещё был ребёнком, или чтобы я снова им стала!» И затем она снова посмотрела на страницу и медленно повторила стихи, теперь уже с совершенно серьёзным выражением лица:

                «Благословляю этот день и час,
                К чему мне жизнь, в которой нету Вас!»

Но она еще не совсем утратила контроль над своим сердцем до такой степени, чтобы отказаться от всех мыслей о том, что с ней может произойти, и, подобно незрелой девушке, отдаться чарам безымянного чувства. То, что она больше не должна его видеть, что необходимо вывезти его из замка под каким-нибудь подходящим предлогом, чтобы защитить его и себя от опасностей этой безнадежной игры — все это было трезво продумано ею в разгар ее блаженных мыслей. Только как ей это сделать, было непонятно.
        К этому моменту она уже достаточно ослабела, чтобы, благодаря своему незаметному росту, наблюдать за ним сверху, когда он шел по двору, приручал лошадь или сидел в тени арки, затачивая зазубренное лезвие. Сам он днем никогда не глядел на ее окна. Но ей казалось, что он горделивее держит голову и грациознее шагает по камням замкового двора или поднимается по ступеням на балкон. Она также видела, что этот дурак Гиго иногда дразнил его колкими замечаниями, которые вызывали смех у слуг. Брюне чувствовал себя при этом, как будто его обдувал порывистый ветерок. Он даже не поворачивал головы и не пожимал плечами.  Но каждый вечер, как только двор становился тихим и пустым, стрела из арбалета пролетала сквозь окно башни, и письма, доставляемые этой весёлой почтой, становились с каждым днём всё более бурными, тоскливыми и дерзкими. Как бы ни было приятно получателю слушать это сбивчивое заикание и видеть, среди пыла страсти, чистую и сильную душу поэта, расцветающую в юном сердце, она не могла отрицать, что любая нерешительность теперь будет губительной. Она провела бессонную ночь, размышляя об этом. Утром она встала рано и написала письмо графу Эмерику де Фуа, с которым состояла в близком родстве. Она просила его взять под свою опеку молодого человека, который, несмотря на свои многочисленные таланты, оказался не на своём месте в Безье. Он был дорог ей, поскольку она заменила ему мать, и она считала бы каждую услугу, оказанную ему, как будто оказанную ей самой. Она запечатала это письмо с тяжелым сердцем. Ибо только сейчас, когда все вот-вот должно было стать серьезным, она задумалась о том, как ее жизнь внезапно потеряет всю свою ценность и очарование, если это дорогое существо исчезнет, и вечер одинокого, мечтательного дня больше не будет приносить радостного известия о том, что другое одинокое сердце с тоской помнит о ней.
 «Так должно быть!» — вздохнула она про себя и встала, чтобы отнести письмо брату. Она намеревалась под каким-нибудь предлогом попросить его отправить Брюне к де Фуа с этим сообщением. Внезапно она услышала мужские шаги на пороге, и на мгновение ей пришла в голову мысль, осмелится ли молодой человек войти; но тут дверь открылась, и вошел хозяин дома, который обычно никогда не появлялся в ее покоях, с мрачным выражением лица, даже не кивнув в знак приветствия. Это был высокий мужчина необычайной физической силы, с седой бородой и волосами желтоватого цвета, хотя и всего на несколько лет старше своей сестры, а черты его лица, во многом напоминавшие ее, были изуродованы закоренелым выражением гордой мизантропии.
«Вы пытаетесь остаться незамеченной», — сказал он дрожащим от сдерживаемого гнева голосом. «Я не буду разбираться в Ваших мотивах; я привык позволять Вам идти своим путем. Но я должен на мгновение прервать Ваши глубокие размышления, чтобы предостеречь Вас. Вы рискуете запятнать свою честь и честь нашего дома, затеяв безрассудную интригу с дерзким мальчиком, которому Вы давно потакаете по своей доброте. Насколько Вы сами виноваты, я не буду выяснять. Вам следует знать лишь одно: отныне Вы должны остерегаться, если не хотите ускорить гибель непокорных и необузданных. Господа из Безье, хотя им и пришлось отказаться от надежды быть родственниками королей, всё ещё достаточно могущественны, чтобы не предать честь своего дома первому попавшемуся конюху. Он посмотрел на Беатрис взглядом, который, казалось, проникал в глубину её души. Гордость и осознание того, что она только что одержала победу над собственным сердцем, придали ей сил спокойно не отрывать взгляда от брата. Лишь немного её щеки покраснели, скорее от недовольства резкой речью, чем от стыда или отчаяния.
«Я не знаю, о чём Вы говорите, брат мой," — твёрдо ответила она. —" Я не знаю, как нарушила честь имени, которое ношу».
«Ну что ж, клянусь кровью Спасителя!» — воскликнул пфальцграф, сделав шаг ближе к неподвижной женщине. — «Я должен сказать Вам яснее. Мальчик, которого я терпел среди слуг ради Вас, видит ужасные сны, которые могут стоить ему головы. Один из конюхов, который спит в соседней комнате, рассказал сегодня утром Гиго, когда они вместе завтракали внизу, в комнате для прислуги, что ночью он слышал громкие вздохи и стоны сквозь тонкую стену. Он выпрямился, подумав, что Брюне внезапно заболел. Затем он ясно услышал, как тот звал Вас по имени, заклинаниями и жалобными стонами, словно влюбленный, вздыхающий по своей возлюбленной. При этом глупец разразился оглушительным смехом, снял свою шапку и протянул ее через стол мальчику, сказав: «Этот головной убор тебе очень пойдет. Всякий, кто посмеет мечтать о благосклонности знатной дамы, будет одет в костюм глупца». Но мальчик, лицо его горело, как факел, вскочил и швырнул в насмешника стоящий перед ним кувшин, так что тот прибежал ко мне с воем и кровоточащей головой, обвиняя его в этом жестоком поступке.»
«Я не знаю, о чём Вы говорите, брат мой,» — твёрдо ответила она. — «Я не знаю, как я нарушила честь имени, которое ношу».
Я тут же позвал к себе мальчика, и когда в ответ на мое настойчивое требование признаться, смотрел ли он вообще на тебя, он лишь упрямо молчал, я отпустил его, щелкнув по его не согнутой шее охотничьим кнутом, который случайно оказался у меня в руках, когда я собирался идти на охоту.»
 Она стояла перед ним мертвенно-бледная, ее взгляд все еще был прикован к его лицу. «Боже, прости тебя!» — беззвучно произнесла она.
 «Так оно и есть!» — продолжил он сквозь стиснутые зубы. — «Значит, он действительно дороже тебе, чем твоя честь. — Действительно! — Я подозревал, глядя на его выражение лица, что он не стал бы допускать таких дерзких мыслей, если бы его к этому не подтолкнули. Он ударил кулаком по охотничьему ножу, который носил за поясом, и в его глазах сверкнула молния, словно он собирался броситься на меня и сразить. Однако благоразумие удержало его.  Но ты должна знать, что мое терпение исчерпано. При первом признаке тайного соглашения будут приняты меры, чтобы это безумие не распространилось, как пожирающий огонь. Лес огромен и густ, и стрела меткого стрелка легко попадает в цель, так что никто и глазом не моргнет, если наглый рот замолчит навсегда. Я пришел сказать тебе об этом, Беатрис. А теперь прощай и продолжай лелеять свои мечты!» С этими словами он повернулся и вышел. Сразу же после этого она услышала, как он подозвал охотника, и они поскакали в лес.

                -----------------------------------


           Брюне лежал в своей комнате рядом с конюшней. Как только он пришел в себя и добрался до этого жалкого места, он запер дверь на засов и бросился на кровать, уткнувшись лицом в подушку, словно пытаясь защитить глаза от того мира, в котором его на каждом шагу преследовал позор. После того как первоначальная, бессильная ярость утихла, он лежал неподвижно, как труп. Снаружи доносились и исчезали разные голоса; Главный конюх стучал в его дверь, требуя, чтобы он вышел в конюшню; он слышал, как другие батраки обсуждали его во дворе, и как хихикали служанки. Но даже резкий голос шута, выкрикивавшего в его адрес мерзкие оскорбления, не мог вывести его из бессильного оцепенения. В его мозгу оставались лишь две мысли: что он не должен немедленно мстить за оскорбление кровью и, что ему не следует позволять смыть его с себя в будущем, если он не хочет навсегда лишиться единственного, что любил на земле. И все же, если он останется наказанным слугой, как он посмеет когда-либо снова поднять на нее глаза?»
  Не раз его рука тянулась к ножу, который он носил на поясе, оставив его в ножнах тем утром, к своему стыду и боли. Если бы его нашли здесь в крови, она бы омыла смертельную рану своими слезами, и кто знает, может быть, даже виновник этой жалкой смерти понял бы, что тот, кого он довел до смерти, заслуживал более благородной жизни, чем та, которую ему уготовила судьба. Тогда молодость и обилие нереализованных жизненных импульсов удержали его от отчаянного решения. Если бы она узнала о постигшем его позоре, разве она не поняла бы, что он перенес это ради нее? И разве его жизнь не принадлежит ей? Неужели он действительно растратит ее, не спросив ее мнения? Он хотел спросить её. Она должна была выступить посредником между ним и её братом. Но ответит ли она? Подавала ли она ему хоть малейший знак все эти дни, слушала ли она вообще то, что шептали ей его пернатые посланники?
   Он лежал, до крови кусая губы от отчаяния, а стыд и гнев, любовь и месть боролись в его душе; он не притронулся к еде, лишь несколько раз он выпил пару глотков воды из кувшина, стоявшего у изголовья кровати. Часы тянулись медленно, наступил вечер, он увидел первую звезду, заглядывающую в узкое окно, и вскоре слабый лунный свет проник в комнату. К этому времени двор замка давно затих; никто больше не спрашивал о нем; наконец, его глаза закрылись от изнеможения, вызванного мучительной душевной болью.
         Возможно, он проспал несколько часов, всё ещё видя во сне своего могущественного смертельного врага, как в словах, так и в делах, когда до его уха донесся тихий, но отчетливый стук. Он вздрогнул и прислушался. Снова раздался стук в дверь, и теперь он услышал голос, тот самый, которого он тщетно ждал весь день: «Открой, Угонет! Это я!» И он прыгнул вперед, отпер засов, и через порог вошла Беатрис, накинув на голову и плечи тонкую черную вуаль.
«Тебе не придется снова запирать дверь», — тихо сказала она. Если бы кто-нибудь пришел и нашел меня здесь, какое бы это имело для меня значение? Я ждала ночи только потому, что мне нужно было что-то сказать тебе, и я не хотела, чтобы нас кто-то беспокоил. Позволь мне взглянуть на тебя, дитя. Ты жив! Слава Святым! Знаешь, я боялась опоздать.»
«Я не мог покинуть этот мир, не простившись с тобой» - пробормотал он.
«Ты прав, мой любимый. Твоя жизнь принадлежит мне, чтобы я могла радоваться ей, пока Бог дарует мне мою. И поэтому я повелеваю тебе жить, хотя и читаю на твоем лбу, что ты не совсем доволен этому. Видишь ли, Уг, то, что случилось и так затрудняло тебе дыхание, также произошло по воле Божьей, и горькая трава принесет сладкие плоды. Сегодня утром я хотела навсегда отослать тебя от себя, потому что не надеялась на спасение ни для тебя, ни для себя, если мы останемся вместе. А письмо графу де Фуа, который должен был взять тебя под свою опеку, уже было написано,»  — добавила она с улыбкой, — «ведь ты не мог знать, что тот, кому ты его передашь, оставит тебя у себя и не ответит мне. Теперь тебя поразила молния, дорогой, и как же тонко должен обжечь тебя этот след, я, кажется, сама чувствую. Тогда я посоветовалась с собой, чтобы теперь держать тебя у себя еще меньше; ибо я буду ответственна за смерть, которую тебе тайно обещали. Теперь ты больше не оставишь меня в неведении, но честь этого дома, которую брат тяжко осквернил, наказав свободного и гордого человека, как крепостного, сестра искупит, как сможет. Угонет, я пришла сказать тебе лично, что ты мне дороже всего на свете, что, когда ты уйдешь, моя душа уйдет вместе с тобой, и что за всю свою долгую жизнь я испытала лишь одно истинное счастье: когда твое юное сердце склонилось ко мне, твоя рука написала мне эти сладкие слова, твои губы коснулись моих.»  Она опустилась на кровать, охваченная собственными чувствами, и некоторое время сидела молча, пока он тщетно пытался подобрать слова. Внезапно он бросился к ее ногам, обнял ее и прижал свое пылающее лицо к ее коленям. Он почувствовал, как она наклонилась к нему и коснулась его волос губами.
         «Дичок ты мой,» — сказала она, — «я люблю тебя за эту безрассудную страсть, хотя мне часто приходится улыбаться, думая, что она направлена на меня, старуху, которая вполне могла бы выносить тебя в своем чреве. Ибо и я лишилась всякой осторожности и благоразумия, и день и ночь ходила, как юная девушка, получившая новое платье, разглядывая себя в зеркале, чтобы увидеть, хорошо ли мне идет этот наряд, которым я тебе обязана. Так я увидела себя отраженной в твоих стихах, и мое сердце громко билось в их ритме, и я вообразила, что все это — истинная золотая правда, то, что твое восторженное поэтическое сердце придумало, чтобы прославить меня передо мной. Угонет, теперь я больше не предостерегаю тебя от занятий этими искусствами, теперь я знаю, что ты — истинный и великий поэт, и, что мир скоро это поймет. И поэтому ты теперь уйдешь с радостным сердцем, и твоя месть своему клеветнику будет заключаться в том, что твое имя будет прославлено повсюду, и тебя будут чтить те, кто больше и могущественнее тебя, и считать тебя равным им.
Не кажется ли тебе, что рана позора, которую он тебе нанес, заживет лучше и славнее таким образом, чем если бы ты вонзил ему меч в грудь, что мог бы сделать даже слуга в ярости?»
 Она замолчала и стала ждать, что он скажет. Но, похоже, из всей ее речи он понял только одно: ему следует уйти и никогда больше ее не видеть!   
«Ты отвергаешь меня!» — воскликнул он, тяжело дыша. «Беатрис, в один час и рай, и ад!»
«Послушай меня,» — сказала она, крепко прижимая его голову к своим коленям и нежно поглаживая его кудри рукой. — «Видишь ли, мой друг, если бы я была так же молода, как ты, никакая сила в мире не смогла бы помешать мне пойти с тобой и, как твоя верная жена, радоваться твоей славе. И, если бы они презрительно воротили нос от гордой графини, которая следует за странствующим менестрелем, я бы осталась подальше от замков, в тихом доме, и воспитывала бы твоих детей, и всякий раз, когда ты уставал бы от великолепия, ты бы возвращался домой, и мы были бы счастливы. Но теперь я хрупкая женщина, вдвое старше моего возлюбленного, и, когда он наконец достигнет расцвета мужественности, последний обманчивый оттенок моего сияния поблекнет, и, когда люди на улице будут кричать ему вслед, что его Хромой Ангел превратился в Хромого Дьявола, он опустит глаза от стыда и будет вынужден признаться в этом в своем сердце. Действительно, существует способ замедлить течение времени и вновь наполнить стареющее тело юношеской энергией и красотой. Но это смертельный риск для жизни. Ибо книга, в которой об этом говорится, туманна и двусмысленна, а в эликсир подмешаны яды, и даже одна капля, превышающая допустимое количество в смеси, неизбежно приводит к смерти. Не раз я пыталась сварить это зелье, но каждый раз внутренний голос предупреждал меня не искушать Бога. Так что на этот раз возраст действительно должен был защитить от глупости, поскольку молодость не могла. Ведь я была еще очень молода, когда убедила себя, что любовь — это заблуждение и ловкость рук, обманывающая низменных и простодушных, и что только женщина, освободившаяся от нее, может сказать, что она равна мужчинам по интеллекту и самостоятельности, которые также не позволяют себе быть порабощенными ее властью, а лишь играют с ней ради развлечения. Как же я ошибалась! Какую пользу принесла моему счастью моя мудрость и то, что меня хвалили за мою жалкую малую эрудицию! Два мгновения от прикосновения твоих губ, мой возлюбленный, подарили мне больше блаженства, чем двадцать лет глубоких исследований, и я поняла, что вся мудрость — всего лишь пустяк и иллюзия по сравнению с благословенной глупостью любви, что только молодость может принести счастье в полную силу, и что самозабвение благословеннее самопознания. И за то, что я достигла этого, мой милый друг, я буду благодарить тебя до самой смерти, хотя горечь сожаления о том, что я упустила лучшие годы моей жизни, будет вечно терзать мое сердце.»
Она встала и потянула его за собой. «Пора расставаться,» сказала она. — «Кто знает, даст ли нам мой брат это последнее горькое удовольствие? Я видела свет в его покоях, когда переходила двор. Теперь возьми это письмо, которое ты должен отнести прямо к де Фуа. В нем нет ничего из того, что должно оставаться в секрете между нами. Но ты больше не будешь одинок и бездомен, ибо граф Эмерик — благородный человек и великий покровитель поэтов. А вот это» — и она сняла золотую цепочку с шеи — «возьми на память о женщине, которая любит тебя сильнее и преданнее, чем любая другая женщина когда-либо сможет. Смотри, это цепочка, которую я отправила своему жениху в Арагон; мой портрет висит на ней в золотой капсуле. Он вернул мне и то, и другое, как ты знаешь. Ты сохранишь портрет; цепочка, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, защитит тебя от голода и лишений. Спрячь её в камзол рядом с сердцем; она всё ещё тёплая от моего тела. А теперь позволь мне поцеловать тебя в последний раз, дорогой, хотя глупо снова опьяняться вином, которое на протяжении долгой жизни никогда больше не утолит мою жажду.»
 Она крепко обняла его за шею и долго держала в объятиях, пока слезы не навернулись на глаза и не смешались с поцелуями. Затем она решительно отстранилась от его объятий. «Довольно!» — прошептала она. — «О, уже слишком много! Но я сама этого хотела. Пойдем! Поторопись, пока я не сделала то, о чем буду жалеть всю жизнь! Угонет, двадцать лет назад — хромая цапля улетела бы далеко через море со здоровой, а теперь… — но тише! Я слышу шаги!» Она стояла и слушала, затаив дыхание, пока его губы все еще тянулись к ее щеке. «Ничего!» — сказала она. — «Просто мой ангел-хранитель пролетел над двором. Я иду, я иду!» С этими словами она вышла из комнаты, тут же открыла дверь конюшни и, пройдя сквозь ряды мирно спящих животных, направилась к своему белому мулу. «Ты поедешь на этом», — прошептала она. «Я больше никогда не смогу ездить на нем, не испытывая тяжелых воспоминаний. Быстро оседлай его и садись на него. Эй, Лемози, мой друг, ты отправишься в широкий мир! Неси своего всадника осторожно и иногда напоминай ему о своей прежней хозяйке, которая больше никогда не погладит тебя по шее».
 С нерешительностью и неохотой он последовал за ней. Десять раз ему хотелось снова броситься к её ногам, умолять её, требовать от неё всего, но только не расставания. Но она принуждала его своей ясной волей и силой спокойного взгляда остановиться. Он достал из покоев только скрипку и длинный меч, затем осторожно вывел животное из конюшни, а она, как всегда, была рядом. Она разбудила привратника, который уставился на неё испуганными глазами, полагая, что она сама намеревается сбежать из замка под покровом ночи. Она успокоила нерешительного мужчину, объяснив, что ей нужно срочно послать Угонета выполнить ее просьбу. Затем он открыл ворота и опустил подъемный мост. Луна скрылась за лесом, когда Лемози переступил порог. Брюне натянул поводья. Он чувствовал, что не может уйти, не произнеся тысячу слов, которые тяжело давили на его сердце. Но Беатрис, словно это была всего лишь короткая поездка, шлепнула сонное животное по шее и, как обычно, крикнула: «А теперь лети, мой лебедь!» — и Лемози охотно отправился в путь, унося всадника, который, запрокинув голову, помчался прочь в безлюдную ночь и в неизвестность.
      Ещё немного одинокая женщина стояла, прислонившись к опоре моста. «Прощай, жизнь, счастье и молодость!» — пробормотала она себе под нос. Затем она вернулась в замок. Поднимаясь по лестнице и проходя мимо двери брата, она увидела его на пороге, словно он ждал её, его сердце было полно слов возмущения. Но они не сорвались с его губ. Когда мимо проходила сестра, её большие глаза встретились с его взглядом, и, несмотря на его гнев, ему пришлось опустить свои. «Спокойной ночи, брат!» — безжизненно произнесла она.
       С той ночи ее жизнь и вселенная полностью изменились. Она больше никогда не покидала свою башню, и даже больные, взывавшие к ней о помощи, должны были приходить к ней, или она посылала к их койкам старую Бернарду, которую постепенно обучила как свою помощницу, чтобы выяснить причину их страданий, после чего посылала им лекарства. Она больше не общалась с другими людьми; своему брату, который, наконец, попросил ее о встрече, она ответила, что больше не может  выносить звуки человеческого голоса, она способна говорить только с  Богом. Она также принесла извинения своей старой подруге, аббатисе, за то, что не смогла навестить её или принять гостей. Произошли события, которые заставили её задуматься о многом другом, и теперь она боялась, что больше не сможет общаться со своей старой подругой и доверенным лицом, как прежде. Только с Бернардой, которая всё знала, она изредка говорила об одном, что занимало её мысли. Она слышала от своей верной подруги, что Брюне стал любимцем графа де Фуа, что его песни прославили его на всю страну. И всё же она упорно отказывалась читать хоть одну из них, даже если бы какая-нибудь случайно попала в Безье. «Это будут прекрасные стихи, которых он не мог написать вначале,» — говорила она. — «Но они будут посвящены другой женщине и поэтому будут мне менее приятны. Моя жизнь кончена, его — начинается. Нас больше ничего не связывает.»
Таким образом, она почти сознательно пренебрегала своей красотой, всегда носила одно и то же простое платье и просила няню заплетать ей волосы, ни разу не взглянув в зеркало. Поскольку она мало наслаждалась новыми удовольствиями и мало спала, ее внешность, которая так долго сохраняла свое юношеское очарование, заметно ухудшалась с каждым годом, и еще до того, как ей исполнилось пятьдесят, она стала похожа на красивую старуху, преждевременно увядшую. Но это ее мало беспокоило. Скорее, это, казалось, притупляло чувство сожаления о том, что в ту ночь она не последовала за своим тоскующим сердцем и не приковала жизнь молодого человека к своей собственной. «Теперь старая мудрость должна помочь мне,» — сказала она с улыбкой, — «преодолеть мою юношескую глупость».
        В конце девятого года после отъезда Брюне пфальцграф Адемар скончался. Его старший сын принял власть и завладел замком Безье. Когда он почтительно поинтересовался, не мог ли бы он представиться своей дорогой тете, она сообщила ему, что уже умерла и похоронена в склепе своей библиотеки. Ему не следовало пугаться вида этой женщины, похожей на ходячего мертвеца, которая желала ему счастья и благословения и лишь просила позволить ей продолжать жить в своем призрачном существовании. И так все оставалось по-прежнему при новом правителе. Затем, внезапно, до одинокой, стареющей женщины дошла весть, которая пронзила ее сердце, долгое время считавшееся увядшим, свирепым и сладким ужасом. 
    Граф де Фуа, которого его давняя неприязнь к старому графу Безье отпугивала, объявил о своем визите, чтобы поприветствовать сына и преемника и возобновить прежнюю дружбу между двумя домами. Он собирался привезти известного гостя, своего дорогого друга и гордость своего дома, Уга Брюне, трубадура, чья слава распространилась по всему Провансу и, который хотел вновь увидеть место, где провел свою трудную молодость. 
Когда Бернарда, затаив дыхание, сообщила своей госпоже эту знаменательную новость, она была глубоко поражена странным выражением ее лица, когда та, сидя в кресле, молча смотрела вдаль. Она ожидала, что пфальцграфиня на время этого визита будет еще строже, чем обычно. Вместо этого, чудесная женщина вдруг начала говорить о драгоценностях и нарядах, и о том, не съела ли моль уже праздничное платье, которое так долго висело в шкафу. Ей принесли зеркало, и она, не дрогнув, пристально посмотрела на свое отражение, которое едва узнавала. «Мы должны это исправить!» — сказала она, словно про себя. «Он не должен видеть меня в таком виде, и я не должна закрывать дверь своему Угонету, когда его верное сердце заставляет его постучать в дверь своей старой возлюбленной».
       Несколько дней она была очень занята у камина за чтением книг, ей приносили лучшие украшения и платья, и она примеряла их одно за другим, пока не сделала выбор. «Пока что это платье не совсем подходит к моему лицу и прическе, — улыбнулась она Бернарде, — но это скоро изменится». Старая служанка, уставшая от неугомонной суеты своей госпожи и понимая, что все ее косметические навыки здесь мало чем помогут, неоднократно спрашивала ее, что она собирается делать, собирается ли она приготовить воду красоты или новую пудру. «Больше, и гораздо лучше!» — это все, что она получила в ответ. Казалось, в этой прежде спокойной и проницательной женщине произошла великая трансформация. Несмотря на упадок её физических достоинств и преимуществ, её ум оставался непоколебимым и светлым, лишь слегка прикрытым отречением. Внезапно из глубин её души, словно неожиданно вырвавшийся на поверхность горячий источник, нарушил скромный декоративный сад, возделываемый вокруг неё. Если в молодости она мало ценила второстепенные женские умения, то теперь для неё не было ничего важнее, чем придать своей фигуре и внешности хоть какую-то грацию. Старая, верная служанка с тоской качала головой, наблюдая за этими попытками, помогала ей, как могла, освежить выцветшие краски. Но, украдкой взглянув на иссохшие щеки женщины, она вздохнула, понимая тщетность всех ее усилий. Она также почувствовала по обрывочной, причудливой речи дамы, что что-то не так под этим некогда чистым лбом.
       Когда ее платье и украшения были готовы, и ей разрешили уйти, она услышала, как госпожа тихонько напевает себе под нос за дверью, ее голос почти пропал от долгого молчания. Она не узнала мелодию, которая не доходила до ее ушей с того дня, как Брюне сыграл ее на своей маленькой скрипке, подражая трубадуру. Но тот факт, что одинокая, молчаливая женщина пыталась петь, показался ей настолько печальным и зловещим, что она убежала со слезами на глазах.
     Так приближалось время визита. Вечером накануне назначенного дня, когда ожидались гости, Беатрис отправила старуху спать пораньше. У неё было много дел до утра. Затем свет из башенной комнаты мерцал всю ночь, пока не погас с первыми лучами солнца. Гости прибыли рано, графа сопровождала большая свита. Среди всех рыцарей и оруженосцев никто не привлекал большего внимания, чем стройный, высокий мужчина в расцвете своей красоты, с серьёзным, тёмным лицом, который ехал слева от своего высокого покровителя и поднимался по ступеням в приёмный зал следом за ним. После обмена первыми приветствиями и выпитого утреннего напитка он обратился к молодому хозяину дома с просьбой выразить почтение своей знатной родственнице, пфальцграфине Беатрис, поскольку она была благодетельницей и опекуншей его бедной юности.  На шее у него была золотая цепочка, на которой висел ее портрет, который племянник, видевший ее лишь раньше, сразу узнал. Он с радостью исполнит его желание, сказал он. Однако, как заверил его слуга, она за это время сильно изменилась и больше никого не принимает. Сам же он проводит гостя в дом своей тети и, возможно, в тот момент также будет сочтен достойным взглянуть в лицо благородной женщине и поцеловать руку, которая принесла столько благословений и облегчила столько страданий. Итак, когда граф де Фуа также попросил разрешения поприветствовать своего старого друга, почти вся компания отправилась вверх по ступеням в башню. Но они еще не достигли верхней площадки, когда к ним бросилась старая Бернарда, со встревоженным лицом и жестами, выражающими абсолютный ужас. Не в силах говорить, она жестом попросила их держаться подальше; но Брюне, движимый ужасающим предчувствием, оттолкнул ее и вбежал в башню. Переступив порог, он сам, охваченный ужасом, замер, не в силах произнести ни слова.
Он увидел свою бывшую возлюбленную, сидящую у камина в лучшем наряде, украшенную кольцами и драгоценностями, но ее голова, окруженная белоснежными волосами, откинулась назад на высокую спинку кресла, черты лица были неподвижны и напряжены, а ее остекленевшие глаза серьезно и устало смотрели вниз, на изгиб спинки кресла. Приблизившись, он увидел, что в левой руке она все еще сжимает чашу, из которой, должно быть, пила незадолго до смерти. Рядом с погасшими углями стояли различные тигли, кастрюли и стаканы; на небольшом столике лежал большой пергаментный том, на открытой странице которого описывался эликсир, который, как считалось, должен был вернуть утраченную молодость и придать новый золотистый блеск увядшим волосам. Однако губы мертвой женщины улыбались, словно преображенные то ли блаженной надеждой, то ли воспоминанием.