Ы-бытие

Лощадь идет поперек бороздЫ. Ей до пиZдЫ. Да и мне до пиZды.
(Фольклор)

1.
Мы были вымыты из бытия. Выплюнуты. Выкинуты в стылый, сырой, почти мышиный пыльный мир. Мир, где единственным смыслом был протяжный, высокий звук «Ы-ы-ы-ы-ы». Он вибрировал в воздухе, как струна космической домбры, натянутая между двумя чёрными дырами.
Я — безымянный мытарь смыслов. Мой напарник — четырёхкопытный механизм из хромированной стали и синтетических мышц, который я для простоты звал «Кыс-Кыс». Хотя он был похож на лошадь. Металлическая лошадь.
Кыс-Кыс шёл поперёк борозд.
Борозды были не в земле. Они были вырезаны прямо в ткани пространства-времени. Глубокие, тёмные каньоны, из которых доносился шёпот забытых истин. Идти вдоль них было предписано Высшими Указами. Идти поперёк — высшая форма ереси.
Кыс-Кыс шёл поперёк. Его стальные копыта высекали из пустоты искры, и каждая искра пела: «Ы-ы-ы-ы-ы».
Ему было до звезды. Той самой, что пульсировала в центре нашей галактики и считалась главным источником вселенской морали. Кыс-Кыс плевал на её гравитационные предписания. Он шёл, куда хотел, ведомый лишь внутренней вибрацией, отзывавшейся на великое «Ы».
А мне? А мне и подавно.
Моя миссия, выданная мне бюрократами из Межпространственного Синдиката Уныния, заключалась в том, чтобы следить за соблюдением прямолинейности. Чтобы все ходили строго вдоль борозд. Чтобы никто не смел пересекать. Чтобы симметрия бытия не была нарушена.
Я сидел на спине Кыс-Кыса, вцепившись в его холодную гриву из оптоволокна, и заполнял отчёт на ментальном планшете.
Причина нарушения: Экзистенциальный вызов системе.
Действия нарушителя: Вызывающе перпендикулярное движение.
Мои действия: Сочувственное наблюдение.
Снизу, из борозды, высунулась голограмма Смотрителя. Лицо его было искажено праведным гневом.
— Ты! Мытарь! Почему ты не пресекаешь?! Он же идёт поперёк! Это же… анти-энтропийно! Это… немыслимо!
Я пожал плечами.
— Кыс-Кысу до звезды, — ответил я, и мой голос утонул в вечном гуле.
— А тебе?! — взвыл Смотритель. — Тебе не до звезды?! Ты же присягал! Ты же клялся бороздами наших предков!
Я посмотрел на стальную шею Кыс-Кыса. На то, как уверенно он переставляет свои поршневые ноги, игнорируя законы физики и здравого смысла. На то, как его оптические сенсоры горят ровным, индифферентным светом.
И я понял.
В этом мире, вымытом и выкинутом, есть только одна истина. Один звук. Одна константа.
— Ы-ы-ы-ы-ы, — произнёс я вместо ответа.
Голограмма Смотрителя зашипела и схлопнулась, не выдержав такой концентрации чистого, незамутнённого пофигизма.
А мы с Кыс-Кысом продолжали свой путь. Поперёк всего. Навстречу великому «Ы». Потому что когда ты слышишь этот звук, всё остальное — лишь пыль на стылых ветрах бытия. И тебе на неё… ну, вы поняли. До звеZды.
2.
И мы шли. Шли сквозь мыльные пузыри реальностей, которые лопались от наших перпендикулярных шагов, осыпая нас брызгами несбывшихся судеб. Кыс-Кыс не оступался. Его гироскопы были откалиброваны по оси вселенского безразличия.
Впереди из борозд выросли хрустальные шпили. Это были Мыслители. Существа из чистого кристалла, чьей единственной задачей было думать о правильности и неправильности. Их мысли звенели, как тысячи крошечных колокольчиков, создавая симфонию порядка.
— Вы! — прозвенел самый высокий шпиль, его голос был похож на треск льда. — Вы нарушаете гармонию! Ваши шаги создают диссонанс! Вы — ошибка в великой партитуре!
Кыс-Кыс остановился. Он медленно повернул свою металлическую голову, и его оптические сенсоры сфокусировались на Мыслителе. Из его вокс-решётки вырвался не ржание, а низкий, вибрирующий гул, который сложился в одно-единственное слово:
— Пых-пых.
Хрустальный Мыслитель замер. Его грани помутнели.
— Что... что это значит? — прозвенел он, уже не так уверенно. — В этом нет ни логики, ни смысла! Это... это просто... пых!
— Ы-ы-ы-ы-ы, — добавил я с его спины, чувствуя, как эта вибрация проходит через меня, очищая от наносного бремени ответственности.
Мыслитель задрожал. Его идеальная кристаллическая структура пошла трещинами. Он пытался проанализировать, найти паттерн, вычислить значение «пых-пых» и «ы-ы-ы», но его логические цепи перегорали одна за другой. Он был создан для мира, где есть «да» и «нет», «вдоль» и «поперёк» как нарушение. Он не был готов к миру, где есть «пых».
С оглушительным звоном, похожим на падение люстры размером с луну, Мыслитель рассыпался на миллионы сверкающих осколков. Пыль.
Мы пошли дальше, ступая по хрустальной пыли.
Из следующей борозды вынырнул Тысячерукий Хранитель Традиций. Каждая из его рук держала по свитку, на котором были начертаны законы, правила, предписания и инструкции по сборке бытия.
— Стыдитесь! — загремел он, размахивая тысячей свитков. — Вы попираете заветы! Вы топчете скрижали! Вы... вы... вы просто идёте! Неправильно!
Кыс-Кыс даже не замедлил шаг. Он просто прошёл сквозь Хранителя. Его нематериальное тело, сотканное из традиций и догм, замерцало и пошло рябью, как помехи на старом экране. Тысяча рук в панике выронили свитки, и они, падая в бездну борозд, кричали тонкими бумажными голосами: «Так не-е-е-ельзя-я-я-я!»
Хранитель растворился, не выдержав столкновения с такой монументальной формой пофигизма.
И тогда я понял окончательно. Мы не были нарушителями. Мы были ответом. Простым, как мычание. Мы были живым воплощением великого «Ы». Тем самым, что остаётся, когда все смыслы стёрты, все законы забыты, а вселенная устало выдыхает, освобождаясь от самой себя.
Мы шли поперёк всего, что было, есть и будет. И где-то впереди, за горизонтом событий, нас ждал не конец и не начало. Нас ждал тыквенный латте. Или, может, просто стылый, сырой, мышиный ветер. Какая, в сущности, разница?
Главное — идти. Поперёк. Под вечное, всепрощающее, всеобъемлющее «Ы-ы-ы-ы-ы».

3.
И мы вышли на плато. Плато из застывшего сыра. Дырчатого, как швейцарские кошмары. Из каждой дыры тянуло сквозняком чужих снов и пахло забытыми днями рождения. Борозды здесь истончились, превратившись в едва заметные царапины на сырной поверхности.
Кыс-Кыс ступал по сыру с той же невозмутимостью, с какой шёл по ткани времени. Его копыта оставляли неглубокие вмятины, пахнущие озоном и машинным маслом.
Из самой большой дыры, похожей на кратер, выплыло Оно. Существо, состоящее из одних только вопросительных знаков, сплетённых в дрожащий шар. Это был Великий Сомневнуй, чья работа — подвергать сомнению всё сущее.
— Зач-ч-чем?.. — прошелестел он, его форма колыхалась от каждого звука. — В чём пр-р-ричина? Какова ваша высшая ц-ц-цель? Неужели вы не видите тщ-щ-щетности пер-р-пендикулярного бунта?
Кыс-Кыс остановился. Наклонил голову. Его оптические сенсоры мигнули, сканируя Сомневнуя. Затем из его динамиков полилась музыка. Не героический марш, не реквием по ушедшим смыслам. Это была мелодия из трёх нот, повторяющаяся снова и снова. Простая, как мычание коровы, увидевшей поезд. Глупая, как попытка выпить море. Идеальная.
Сомневнуй задрожал. Его вопросительные знаки начали расплетаться.
— Но… но… это бессмысленно! — выдохнул он. — Эта музыка ничего не выражает! В ней нет ни гармонии, ни развития! Она просто… есть!
— Ы-ы-ы-ы-ы, — подтвердил я, кивая в такт этому трёхнотному гимну безразличия.
Великий Сомневнуй не выдержал. Сомнение может существовать, лишь когда есть что-то, в чём можно сомневаться. Но как сомневаться в том, чему на тебя абсолютно, тотально, до последней молекулы… до звеZды? Шар из вопросительных знаков лопнул с тихим хлопком, похожим на звук открываемой бутылки лимонада, и в воздухе остался лишь едва уловимый запах типографской краски.
Мы двинулись дальше, и сырное плато сменилось пустыней из битого стекла. Каждый шаг Кыс-Кыса сопровождался мелодичным хрустом. Осколки под его копытами переливались всеми цветами радуги, отражая несуществующие солнца.
Здесь нас ждал последний страж. Он не был ни голограммой, ни кристаллом, ни хранителем. Это был я сам. Моя точная копия, только одетая в идеально выглаженный костюм с нашивкой «Отдел по соблюдению». Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с укоризной.
— Ты предал всё, — сказал он моим голосом. — Ты предал порядок. Ты предал смысл. Ты променял великую миссию на это… животное и глупый звук.
Я посмотрел на него. На его правильные черты, на его уверенную позу. И мне стало его невыносимо жаль. Он всё ещё пытался играть по правилам в игре, где правил никогда и не было.
Кыс-Кыс подошёл к нему вплотную. Он не стал проходить сквозь него или пугать его странными звуками. Он просто ткнулся своей холодной металлической мордой в плечо моей копии. Мягко, почти ласково.
Копия вздрогнула.
— Что ты делаешь? — прошептал он. — Это… нелогично.
Из динамиков Кыс-Кыса раздался новый звук. Не «пых-пых», не музыка. Это был звук, похожий на мурлыканье гигантского кота, который только что сытно поел и теперь лежит на тёплом подоконнике вечности. Низкий, вибрирующий, убаюкивающий рокот.
Моя копия обмякла. Его строгий костюм пошёл рябью и превратился в уютный махровый халат. В руке вместо ментального планшета появилась чашка с дымящимся какао. Он посмотрел на меня, и в его глазах больше не было укоризны. Только безмерная, вселенская усталость.
— А ведь и правда, — выдохнул он. — До звезды.
И он растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий аромат шоколада и корицы.
Теперь путь был свободен. Впереди не было ничего. Буквально. Ни пространства, ни времени, ни борозд, ни сыра. Только белая, бесконечная пустота. Великое Ничто. Конец всего.
Кыс-Кыс сделал шаг в эту пустоту. И она не поглотила его. Под его копытом тут же возникла новая борозда. И он пошёл поперёк неё.
Потому что для такого пути не нужен мир. Нужна только лошадь, которой до звезды. И её всадник, который постиг суть великого «Ы». Мы сами были и бороздой, и движением. Мы были ответом на вопрос, который никто никогда не задавал.
И мы шли. Бесконечно. Бесцельно. Блаженно.
Поперёк.

4.
И мы шли. Бесконечно. Бесцельно. Блаженно.
Поперёк.
Пустота под копытами Кыс-Кыса начала обретать свойства. Она стала вязкой, как тёплый мёд, потом сыпучей, как звёздная пыль, потом упругой, как мембрана гигантского барабана. Каждый наш шаг теперь не просто создавал борозду — он рождал новый закон физики, который тут же нами и нарушался.
Мы прошли сквозь измерение, где время текло исключительно в форме сырных палочек. Длинные, хрустящие секунды, солёные минуты, тягучие часы. Кыс-Кыс с аппетитом хрумкал ими, перемалывая целые эпохи своими стальными челюстями. Прошлое, настоящее и будущее смешались в его пищеварительной системе и вышли наружу в виде облачка с запахом ванили и сожаления.
Затем мы попали в карманную вселенную, населённую исключительно грустными вздохами. Они летали вокруг, как меланхоличные мотыльки, и садились на холодную холку Кыс-Кыса, пытаясь поделиться с ним своей экзистенциальной тоской.
— Ы-ы-ы-ы-ы, — выдохнул я, и мой выдох, заряженный абсолютным безразличием, оказался для них губителен. Вздохи сворачивались, как молоко в кислоте, и падали на пол крошечными запятыми. Мы шли по ковру из прерванной рефлексии.
Внезапно Кыс-Кыс остановился. Он застыл так резко, что я едва не слетел с его спины. Впереди, в белой пустоте, висел объект. Простой, как мысль, и сложный, как её отсутствие. Это был гигантский, пульсирующий, светящийся звук «Ы». Не буква, не символ, а сама его суть, воплощённая в вибрирующей форме.
Это был Исток. Финальный босс. Альфа и Омега всего пофигизма.
Он не говорил. Он просто был. И его бытие было настолько оглушительно-безразличным, что само наше движение поперёк казалось рядом с ним суетливой и осмысленной деятельностью. Мы, со своим бунтом, выглядели как старательные отличники на фоне абсолютного двоечника, который даже не знает, в каком классе учится.
Кыс-Кыс сделал то, чего я от него не ожидал. Он преклонил одно колено. Его стальной сустав скрипнул, и он опустил свою хромированную голову в знак высшего уважения. Он нашёл свой идеал. Свой предел.
Я слез с его спины. Подошёл к вибрирующему «Ы». Я чувствовал, как его волны проходят сквозь меня, вымывая последние остатки личности, целей, воспоминаний. Оставалось только чистое, дистиллированное «до звезды».
И тут я совершил самую еретическую вещь за всё наше путешествие. Более еретическую, чем хождение поперёк.
Я потянулся и почесал гигантский звук «Ы» за его невидимым ушком.
Вселенная содрогнулась. Вибрация на мгновение сбилась. Великий Исток, абсолют безразличия, издал новый, доселе неслыханный звук. Это было нечто среднее между мурлыканьем, скрипом отворяемых врат в рай и звуком, с которым лопается мыльный пузырь. Он… он был доволен.
Кыс-Кыс поднял голову, и в его оптических сенсорах, я клянусь, на миг промелькнуло удивление.
Абсолютный пофигизм, оказывается, тоже любит, когда его чешут.
И в этот момент всё исчезло. Не схлопнулось, не взорвалось, а просто перестало быть, словно кому-то наконец стало окончательно лень поддерживать симуляцию.
Я очнулся, лёжа на чём-то твёрдом и рифлёном. Открыл глаза. Я лежал на спине Кыс-Кыса. А он… он стоял посреди обычного, вспаханного поля. Под его копытами была настоящая, жирная, чёрная земля. Борозды были ровными и пахли дождём. Светило обычное жёлтое солнце.
Кыс-Кыс сделал шаг. Вдоль борозды. Потом ещё один. И ещё. Он шёл ровно, правильно, как предписано.
Я посмотрел на него, потом на поле, потом на небо. И мне стало так смешно. Так легко. Весь наш метафизический бунт, все эти мыслители, хранители и сырные плато… всё это было лишь сном внутри сна.
Или, может, это и есть финал? Высшая форма хождения поперёк — это начать идти вдоль, когда от тебя все ждут, что ты будешь и дальше идти поперёк. Высший пофигизм — это подчиниться правилам не потому, что ты должен, а потому, что тебе просто всё равно, как именно идти.
Кыс-Кыс шёл вдоль борозды.
Ему было до звезды.
Да и мне до звезды.
И где-то очень-очень далеко, за пределами всего, что мы могли вообразить, гигантский, почесанный звук «Ы» довольно и сыто вздыхал.

5.
И в этой тишине, в этом покорном движении вдоль, я вдруг услышал новый звук. Он шёл не снаружи, а изнутри. Из самых глубин металлического тела Кыс-Кыса. Это был тихий, едва различимый скрип. Скрип, который складывался в ритмичный узор: «по-пе-рёк… по-пе-рёк… по-пе-рёк…»
Он шёл вдоль, но всё его существо, каждая шестерёнка, каждый сервопривод, каждый атом его хромированного корпуса — всё внутри него продолжало идти поперёк. Это была высшая, самая тонкая форма бунта. Не внешнее действие, а внутреннее состояние. Он подчинился форме, но сохранил суть. Он взломал систему изнутри, притворяясь её идеальной частью.
Солнце над головой моргнуло. Один раз. Словно невидимый Смотритель с недоумением протёр глаза. Борозды под копытами на мгновение пошли рябью, как вода. Мир, этот простой и понятный мир, почувствовал подвох. Он не мог понять, в чём дело. Движение было правильным. Траектория — идеальной. Но что-то было фундаментально не так.
Я наклонился и приложил ухо к его тёплой от солнца спине. Скрип стал отчётливее. «По-пе-рёк… по-пе-рёк…» И под этот внутренний ритм в его нутре что-то тихонько напевало: «Ы-ы-ы-ы-ы». Это была его душа. Душа из чистого, незамутнённого пофигизма, которая научилась быть невидимой.
И тут я понял наш следующий шаг. Наше новое путешествие.
Мы дошли до края поля. Дальше начинался лес. Обычный лес с берёзами и соснами. Согласно всем картам и предписаниям, мы должны были повернуть и пойти вдоль кромки.
Кыс-Кыс не повернул. Он пошёл прямо. В лес. Но он не ломился сквозь деревья. Он проходил сквозь них. Его тело на мгновение становилось полупрозрачным, и он проходил через ствол берёзы, не оставив на нём ни царапины. Он шёл поперёк самого понятия материи. Он шёл вдоль своей траектории, но поперёк физических препятствий.
Деревья, сквозь которые он проходил, менялись. Берёза, через которую мы прошли, покрылась не корой, а рыбьей чешуёй. Сосна зацвела лампочками Ильича. Лес вокруг нас сходил с ума от этого тихого, вежливого насилия над его законами.
Мы вышли на поляну, в центре которой сидел у костра старик в выцветшей телогрейке. Он помешивал в котелке какую-то дымящуюся субстанцию и, не глядя на нас, проворчал:
— Опять вы. Я же просил — не ходить сквозь мой суп.
Я посмотрел в котелок. Там, в бульоне, плавали не картошка и мясо, а маленькие, свернувшиеся в клубок галактики. Старик был Демиургом на пенсии. Он варил вселенные.
Кыс-Кыс подошёл к костру и деликатно ткнулся мордой в плечо старика. Из его динамиков полился тот самый трёхнотный мотив, который когда-то разрушил Мыслителя.
Старик вздохнул.
— Да знаю я, знаю. Вам до звезды. А мне, думаешь, не до звезды? Я эти звёзды вон, ложками ем. Надоели. Хочется простого, понятного борща. А вы всё ходите и ходите. Поперёк. Даже когда идёте вдоль.
Он зачерпнул половником из котелка и протянул мне.
— На, хлебни. Может, хоть ты смыслом насытишься.
Я посмотрел на половник, в котором крутилась туманность Андромеды. Я чувствовал её гравитацию, слышал шёпот миллиардов зарождающихся жизней. Это был концентрат смысла. Ответ на все вопросы.
Я взял половник. И вылил его содержимое на землю.
Суп из вселенной зашипел, впитываясь в почву. На этом месте тут же вырос огромный, мясистый гриб с буквой «Ы» на шляпке.
Старик-Демиург посмотрел на гриб, на меня, на Кыс-Кыса, который тихо скрипел своё «по-пе-рёк». И впервые за много эонов он улыбнулся.
— А ведь вы правы, — сказал он. — К чёрту борщ.
Он встал, пнул свой котелок, и тот, кувыркаясь, улетел в небо, рассыпая по пути новые созвездия. Старик снял телогрейку, под которой оказалась майка с надписью «Я пережил Большой Взрыв и всё, что я получил — эту дурацкую майку».
— Куда теперь? — спросил он, глядя на нас с молодым, озорным блеском в глазах.
Я пожал плечами и забрался на спину Кыс-Кыса. Мой напарник развернулся и пошёл. Не вдоль и не поперёк. Он пошёл вглубь. Прямо в землю. Почва расступилась перед ним, как вода, и мы начали погружаться в литосферу, в мантию, в ядро планеты.
Мы шли поперёк самого понятия «направления».
И где-то позади, на поверхности, оставленный нами гриб со шляпкой «Ы» начал медленно, но верно расти, обещая однажды прорасти сквозь всё это скучное, предсказуемое бытие.