Михаил Кузмин

Для меня Михаил Кузмин — самый странный поэт Серебряного века и один из самых одарённых. Без его имени трудно представить себе эту эпоху: она распалась бы, потеряла одну из самых прихотливых и самых точных своих нот. Что-то в нём мне чуждо; но стихи его безупречны — безупречны в самой своей форме.

Он был человеком «с солнечной стороны Невского» — так называли праздных петербургских фланёров, живших встречами, болтовнёй, сплетнями и модой. И сам он, Михаил Алексеевич Кузмин, был из их числа — «апостол эстетов», как окрестил его другой гуляка, поэт Георгий Иванов. Но за этим порхающим обликом, за «отлетающим мизинцем чаепития» скрывалась фигура куда более странная и загадочная, чем могло показаться на первый взгляд.

Он родился в Ярославле, в семье отставного военного, но в жилах его текла кровь французских актёров: прапрадед его, Жан Офрен, был одним из лучших артистов XVIII века, о нём писал сам Вольтер. Эта наследственная театральность, эта врождённая способность к перевоплощению пронизывала всё его существо — и была не позой, а способом существования. Он играл в жизни, как на сцене, а сцена продолжала его жизнь: он писал «Комедию о Евдокии из Гелиополя» и «Венецианских безумцев», сочинял музыку к спектаклям. Он так выдумывал себя, что и сегодня исследователи не решаются доверять не только его дневникам, но порой и фактам, приводимым в письмах. В автобиографии он называл годом рождения 1872-й, потом зачёркивал эту цифру и писал 1875-й, затем, уже карандашом, исправлял на 1874-й. Так сколько же вам лет, Михаил Алексеевич? Может, и в самом деле «две тысячи», как заметил когда-то Волошин?

Он учился в консерватории у Лядова и Римского-Корсакова, но по болезни курса не окончил. Совершил путешествия в Египет и Италию — они навсегда отпечатались в его творчестве. Был тесно связан со старообрядцами — и одновременно создавал циклы, проникнутые духом античной Александрии. В его поэзии сплелись, казалось бы, несоединимые традиции: французский XVIII век и религиозность русского Севера, эллинистическая утончённость и ветхозаветная суровость.

Первый его стихотворный цикл, «Александрийские песни», был встречен неподдельным восхищением. Он писал их как песни — и исполнял сам под фортепьяно, погружая слушателей в атмосферу далёкого, полуфантастического города, где «ванильное солнце Александрии» мерцает среди «лиловых туманов и песков марева». То была не просто поэзия, а музыка, вживлённая в текст; композиционный повтор делал каждую строку песней — в самом широком смысле слова.

Но тот же год, что принёс ему славу лирического поэта, принёс и скандальную известность. Повесть «Крылья», вышедшая в 1906 году, с открытой гомоэротической тематикой, произвела эффект литературного взрыва. Александра Блока она ошеломила: он назвал её «чудесной», заметив, что «некоторая дань грубому варварству» в ней «совершенно тонет в прозрачной и хрустальной влаге искусства». «Имя Кузмина, — писал он, — окружённое теперь какой-то грубой, варварски плоской молвой, для нас — очаровательное имя… художник до мозга костей, тончайший лирик, остроумный диалектик искусства». В кругу Мережковского и Гиппиус повесть, напротив, решительно не приняли.

«Крылья» — не просто скандальная повесть. Это первый в русской литературе текст, где гомосексуальность не осуждается и не трактуется как порок, а утверждается как естественная форма любви, — и это было революцией не только литературной, но и антропологической. Блок это понял. Мережковские — нет. Для одной части петербургской интеллигенции Кузмин оставался мэтром и законодателем вкуса, для другой — «смрадным грешником». Таким — отталкивающим и притягательным одновременно — он оставался всю свою жизнь.

Марина Цветаева, встретившая его зимой 1916 года на «Нездешнем вечере», блистательно описала его природное изящество — «именно природное и потому естественно-пленяющее». Её слова — «Был в Петербурге XX века — француз с Мартиники — XVIII-го» — стали хрестоматийными. В них вся суть Кузмина: человек не своего времени, не своей эпохи, случайно заброшенный в суетный, грубый, кровавый XX век.

Он не эмигрировал и не был репрессирован в двадцатые. Он пытался найти modus vivendi с советской властью — писал «Пять разговоров с Александром Дюма», даже стихи о Ленине; но это была скорее стратегия выживания, чем искренность. Жил он в ленинградской коммуналке на Спасской, куда поселился в 1917 году и откуда его увезут умирать — в больницу на Литейном. Всеволод Петров вспоминал эти кузминские тридцатые: «Надо было три раза нажать на кнопку коммунального звонка. Тогда открывалась дверь, за ней возникала атмосфера волшебства. Там жил человек, похожий на Калиостро, — Михаил Алексеевич Кузмин». За этой дверью, среди голода, холода и «уплотнения», среди арестов близких и обысков с изъятием дневников, продолжалась какая-то иная, нездешняя жизнь. Дневники этих лет — страшный документ эпохи: голод, обыски, страх — и упрямое продолжение жизни «внутренней». Он пережил два обыска, «подлые выстрелы, серую ненависть, тяжёлую жизнь подпольную» — и всё же писал:

Нет. Задавленные, испуганные,

Растерянные, может быть, подлые, —

Но мы — люди,

И потому это — только сон…

В этих строках весь Кузмин: даже в самом страшном он находил силы для утверждения человеческого достоинства, для того «крылатого блеска», который, он верил, вернётся.

И из жизни он ушёл так же, как жил. Смерть его была, по слову Иосифа Юркуна, «исключительно гармонична всему его существу: легко, изящно, весело, почти празднично…». Анна Ахматова, знавшая его десятилетиями, сказала жёстче и точнее: смерть его в 1936 году была благословением — иначе он умер бы смертью ещё более страшной, чем Юркун, расстрелянный в 1938-м.

Он опоздал родиться на два столетия — француз с Мартиники, заброшенный в советскую коммуналку. Он был чужим среди своих и своим среди чужих. Он писал песни Александрии, живя в комнате с нетопленой печью; создавал вокруг себя атмосферу волшебства — и умер в переполненной городской больнице. Но голос его не умолк. «Светлая горница», которую он воспевал, — «моя пещера», где «мысли — птицы ручные», а «песни — весёлые акафисты», — осталась с нами. Как и любовь, которую он называл «всегдашней моей верой».

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал