Питомец

(Камера установлена на статичном штативе на уровне глаз сидящего человека, никаких склеек и движений объектива. В кадре угол просторной, пугающе стерильной комнаты в стиле минимализма, на заднем плане стена из матового серого бетона, вдоль которой тянется длинная полированная полка из черного дерева. На ней в идеальном порядке расставлены коллекционные ритуальные артефакты: африканские деревянные маски, азиатские фарфоровые статуэтки и латиноамериканские чеканные блюда. В центре кадра жесткий дизайнерский стул без подлокотников, Герой входит в кадр справа, на нём простая однотонная футболка цвета хаки и свободные тёмные брюки, он садится на край стула, шумно и резко придвигая его вперёд металлические ножки с коротким скрежетом трутся о паркет. Герой упирается локтями в колени, сцепляет пальцы в замок и замирает, глядя в пол, примерно в метре перед собой, его дыхание тяжелое, неровное, проходит пять секунд полной тишины).
Я появился на свет лишь потому, что мой отец захотел экзотики.
(Герой медленно разжимает пальцы, он поднимает правую руку к лицу, поворачивает её тыльной стороной к себе и внимательно, словно впервые, разглядывает оттенок своей кожи. Затем он проводит указательным пальцем по своей скуле и резко опускает руку обратно на колено, сжав ткань брюк в кулак). Да, он любил меня, но знаете… он любил меня не как сына, он любил меня как питомца. Вот как обычные люди любят тех же кошек или собак, вы ведь заботитесь о своём породистом мейн-куне или немецкой овчарке? Покупаете им лучший корм, водите к лучшим ветеринарам в городе. Вы хвастаетесь ими перед гостями: “Смотрите, какая шерсть, какие повадки, какая редкая, чистая порода!”. Вы их искренне, по-своему любите, но вы никогда не будете общаться с ними на равных, вы не ждёте от них, что они разделят ваши взрослые проблемы, продолжат ваше дело или поймут вашу душу. Они просто украшают ваш дом, радуют глаз, создают вам имидж успешного человека. Вот так отец любил меня, я был его самым дорогим, самым балованным экзотическим питомцем.
(Герой горько, едва слышно усмехается, он резко переводит взгляд в левый угол комнаты, его зрачки сужаются, словно он всматривается в реальную сцену из своего детства).
И я был не один такой, у отца была целая… коллекция, нас его детей, было несколько, и у моих братьев и сестёр были матери разных рас. Знаете, бывают такие фанатичные заводчики, которые собирают редкие виды? Вот один увлекается экзотическими рептилиями, другой красивым птицами. Наш отец коллекционировал генофонд, каждая его новая женщина была новым трофеем из очередной деловой поездки или отпуска. Латинская Америка, Азия, Африка… он собирал эту палитру кожи, разрезов глаз и текстур волос под крышей своего огромного, роскошного дома. Мы росли вместе, как щенки из разных помётов в одном элитном питомнике.
(Герой начинает медленно, ритмично постукивать указательным пальцем по своему колену, словно отсчитывая такты метронома, звук ударов пальца о ткань отчетливо слышен в тишине).
У нас было всё самое лучшее: частные закрытые школы, брендовая одежда, любые игрушки, которые мы только могли пальцем ткнуть в каталоге. Отец обожал устраивать большие семейные ужины по субботам, он сажал нас вокруг длинного дубового стола, таких разных таких непохожих друг на друга, и буквально сиял от гордости. Я до мельчайших деталей помню этот его постоянный жест: он подходил ко мне со спины, резко хватал ладонью за затылок, слегка встряхивал, заставляя поднять голову, и поворачивал моё лицо к своим деловым партнёрам. “Посмотрите на эту палитру! Какая генетика, какой разрез, уникальная, взрывная кровь!” говорил он, слегка похлопывая меня по щеке, как послушного коня. И гости эти сытые, респектабельные мужчины в дорогих костюмах вежливо кивали, прихлебывая коллекционное вино из бокалов, и восхищались его “смелостью”, его “прогрессивностью” и “широтой взглядов”. А мы сидели неподвижно, мы не шевелились, пока он не убирал руку. Мы учились правильно, красиво улыбаться, учились вовремя "подавать лапу". Но у этой любви сытого человека есть страшная оборотная сторона, питомцу прощают всё, пока он маленький, забавный, пушистый и выполняет команды. Но когда питомец вырастает, у него появляются свои, человеческие "зубы", и хозяину становится неуютно.
(Постукивание пальца резко прекращается, герой замирает, его плечи заметно опускаются, спина сутулится, он переводит взгляд на полку с масками на заднем плане).
Когда мы начали взрослеть, когда у каждого из нас начался свой личный, болезненный кризис идентичности, эта идеальная витрина треснула. Мой старший брат замкнулся в себе, он месяцами сидел в своей комнате с задёрнутыми шторами, в полной темноте. Он часами курил в отрытую форточку окна и пытался понять, почему его чернокожую мать отец просто выставил за дверь, заблокировав её кредитные карты, как только она начала стареть и терять форму. Словно сдал в приют старую, отслужившую своё собаку. Моя младшая сестра в девятнадцать лет, ни разу ни с кем не попрощавшись, собрала один маленький чемодан, удалила все соцсети и уехала на другой конец света. Она оборвала все контакты, чтобы просто смыть с себя этот чертов ярлык “красивой восточной статуэтки”, которой отец хвастался перед друзьями. А я… я долго не мог понять, почему отец никогда, ни разу в жизни не говорил со мной о моём будущем. Он молча оплачивал мои счета в университете, но когда я пытался прийти к нему в кабинет, садился напротив его огромного стола и пытался поговорить о том, что у меня на душе, о моих страхах, о том, кто я вообще такой… Он просто снисходительно улыбался, вставал, трепал меня по плечу, совал в карман моей куртки ключи от новой машины и говорил: “Иди развлекись, парень, купи себе что-нибудь, не забивай голову этой чушью”. Ему не нужны были мои мысли, зачем знать, о чем думает "собака"? Главное, чтобы она вовремя прибегала на зов и не "лаяла" без команды.
(Герой медленно, с усилием поднимает голову, он впервые за весь монолог смотрит прямо в объектив камеры, его взгляд тяжелый, пустой, абсолютно лишенный слёз или агрессии. В нём осталась только холодная, выжженная констатация факта, он пристально смотрит в камеру три секунды, не моргая).
Отец дал нам всё, деньги, лучшее образование, статус, дорогие шмотки, он обеспечил нам сытую, безопасную жизнь, это чистая правда. Но он не дал нам главного, права быть его детьми, мы так и остались для него сувенирами из стран третьего мира, дорогими безделушками, купленными на сдачу от его успешного бизнеса. Я до сих пор, каждый день, учусь быть просто человеком, а не экспонатом на выставке, не результатом колониального синдрома моего отца. Но каждый раз, когда мы созваниваемся с братьями и сёстрами, раз в полгода, по видеосвязи, из разных точек планеты, я смотрю в их глаза через экран. И я слышу в их голосах ту же самую глухую, неизлечимую тоску брошенных породистых псов, которых когда-то очень сильно любили… но так и не решились признать за людей. (Герой замолкает, он продолжает удерживать тяжелый взгляд на камере еще пять секунд. Его лицо остается абсолютно неподвижным, затем он медленно, тяжело встаёт со стула, снова раздаётся короткий скрежет ножек по полу. Герой делает два шага влево, его фигура на мгновение полностью перекрывает объектив, погружая кадр в темноту. Он выходит из кадра, слышны его неторопливые шаги по паркету, а затем тихий, отчетливый, глухой хлопок закрывающейся межкомнатной двери где-то в глубине дома. Камера продолжает снимать пустое кресло и матовые серые стены еще семь секунд, после чего видео плавно уходит в чёрное и автоматически выключается).