Юрский период

В эту область изящных искусств меня занесло в начале нулевых. После первого опыта своего дела наступил финансовый ледниковый период, запасы таяли, и я искала что-то подходящее. Какое-то время я с удовольствием рисовала на воскресных встречах у преподавательницы рисования моей младшей дочери. Она знала, что я в поиске, и как-то задала вопрос, не хотела бы я попробовать себя в багетной мастерской.
Я согласилась и в моей жизни ледниковый период закончился и начался юрский, с птеродактилями, динозаврами и прочими гордыми и свободными пресмыкающимися. Обстановка была приятная, легкая и даже немного безответственная. В основном мастерами работали дети и родственники начальства, а также знакомые знакомых, чьи резюме начинались со слов «в активном поиске себя». В общем оболтусы и балбесы. Это был их последний шанс хоть как-то устроиться в жизни, прежде чем окончательно уйти в профессиональный диваносиделизм. К новеньким относились с опаской и с недоверием. Пытались выяснить от кого я, а я была сама по себе, и некоторых это и удивляло, и возмущало. Были всякие подколки и мелкие пакости, но я этого не замечала. А только уже задним числом до меня доходило, что это было на самом деле. Например, почему степлер был приклеен к столу двусторонним скотчем, я поняла только на третий день.
Шутки шутили.
Был у нас такой случай с мастером, который почему-то днем постоянно спал на термопрессе.
Тут нужно сделать портретную паузу. Наш мастер спал не так, как спят обычные люди — положив голову на руки. Нет. Он спал как истинный творец, пав на поле боя. Термопресс был огромный, как чемодан-стол, в котором мог бы жить небольшой гастарбайтер, два метра на полтора или около того. И вот на нем он всегда спал. В позе морской звезды. В то время термопресс был большой редкостью, стоил как однокомнатная квартира в Мытищах. Работать с ним не очень умели и старались особо им не пользоваться, берегли как священную реликвию, но иногда приходилось использовать его как стол. Для бутербродов.
Это была полузакрытая мастерская при министерстве культуры, для музеев, галерей, деятелей культуры и иностранцев при посольствах. Работы было много. И вот кто-то из иностранцев принес большую работу, наверное, метр на метр, всю выложенную крыльями бабочек!!! Вместо краски использовались разноцветные крылышки. Но все было на столько точно подобрано по цвету, что понять сразу, что это крылышки, было невозможно. Выглядело как шедевр гиперреализма, на создание которого ушла популяция чешуекрылых средней полосы России.
Все работы перед закрытием стеклом обязательно продувают воздухом от пыли и мелкого мусора, используя компрессор. И наш прекрасный, вечно спящий, дышащий ровно и глубоко мастер, как и положено продул эту картину воздухом.
Ну и сдул… все… вместе с крылышками… !!!
Это был самый быстрый в истории искусства перформанс «Разрушение иллюзий». Бабочки, которые месяц собирал художник, в одно мгновение превратились в метель. Они красиво, разноцветным конфетти осели на его волосах, на спящем лице, на термопрессе и на бутерброде с колбасой, лежавшем поодаль. Иностранный заказчик, говорят, потом долго лечил нервный тик. Я не помню, что было потом, но смеялись мы долго, до икоты и слез, и сейчас при воспоминании не могу удержаться от улыбки. Спящего мастера мы тогда переименовали в «Энтропию».
Другой замечательный мастер тихий, хороший, исполнительный, улыбчивый, но… туповатый и обидчивый, как породистый персидский кот. Назовем его Валерий.
И вот Валерий как обычно собирал рамку на станке. Рамы собираются последовательно, угол один, потом второй и так дальше. Вот он собрал один угол, второй. Третий, четвертый — замкнул идеальный прямоугольник. И тут выяснилась трагическая ошибка в расчетах мироздания. Рама оказалась такой маленькой, а Валерий — таким большим, что он в ней так и остался. Ни вверх, ни вниз. Он стоял внутри деревянной конструкции, как пойманный в капкан философ, и хлопал глазами.
Я подошла, оценила масштаб трагедии и, не удержавшись, выдала: — Валерий, это гениально. Это лучшая концептуальная инсталляция, которую я видела. Называется «Рамки, которые мы создаем себе сами». Можно я позову фотографа из журнала «Интерьер»?
Валерий не оценил моего кураторского порыва. Он затаил что-то на меня после этой реакции. Он пытался сохранить достоинство, поэтому просто молча сопел внутри рамы минут десять, пока мы искали ножовку, чтобы выпилить из этой золотой клетки лишний угол. Он до сих пор со мной не разговаривает, если я захожу в мастерскую в очках — видимо, боится, что я снова начну оценивать его перформансы.
Но я все равно смеюсь. Потому что багетная мастерская — это единственное место, где можно за один день побывать реставратором, психологом, зоопсихологом для родственников начальства и невольным куратором выставки современного искусства. И где каждая рама — это не просто дерево, а чей-то успешно пройденный квест на ловкость и смирение.