Мишка Нельман часть 1, 2

Мишка не мог восстановить в памяти образ отца. Остались лишь смутные фрагменты: рослый мужчина с усами будто подбрасывал его вверх, ловил и снова подбрасывал. Мальчишка визжал от радости, обнимал за шею и целовал в щёку. Но черты лица стёрлись. Тогда ему было около трёх лет. Вскоре отец пропал. Мать говорила, что он геолог и ушёл в экспедицию, а когда вернётся, неизвестно. Он вернулся лишь спустя десять лет. Мишка тогда оканчивал седьмой класс.

Однажды он, как обычно, прибежал из школы, но дверь в квартиру была заперта. Он звонил несколько раз — никто не открыл. Уже спустившись на этаж ниже, он услышал мамин голос: «Миша, сынок, поднимайся, я была в ванной и не слышала звонок». Он поднялся и вошёл. В прихожей мамы не было, лишь хлопнула дверь её спальни. Михаил переоделся и пошёл на кухню. На столе стояла открытая бутылка «Советского шампанского» и наполовину пустая «Столичная». Закуска на тарелках, конфеты в вазе. На подоконнике — хрустальная пепельница с окурками, обычно прятавшаяся в серванте, и раскрытая пачка «Беломора». Раньше он никогда не видел, чтобы мать пила или курила. Его охватило беспокойство, и он решил поговорить с ней. Подошёл к двери, хотел постучать, но дверь распахнулась сама. В коридор вышел незнакомый мужчина, голый по пояс. Но удивило Мишку не это: всё его тело было покрыто татуировками, «партаками», как их ещё называли. Мальчик в испуге отшатнулся.
— Где моя мама? — выдавил он наконец.
— Мама? — переспросил мужчина, усмехнувшись. Он опёрся плечом о косяк: — Твоя мама сейчас выйдет, а я, стало быть, твой отец. Вернулся, как обещал. Мишка молчал. В голове не укладывалось: этот татуированный, с сизыми разводами на руках и груди, с жёсткими складками у губ — отец? Тот самый, что подкидывал его к потолку? Мужчина перехватил его взгляд, кивнул на свои предплечья: «Экспедиции, сынок, разные бывают. Где-то золото ищут, а где-то — душу теряют. Но это я тебе потом расскажу, не сейчас».
Из спальни вышла мать — бледная, растрёпанная, с красными пятнами на скулах. Она взяла Мишку за руку, притянула к себе, погладила по голове.
— Мишенька, это правда твой папа. Он вернулся, насовсем. Просто… ему нужно время, чтобы привыкнуть к дому.
Мишка высвободился, шагнул к двери своей комнаты, но остановился. Оглянулся на мужчину, который смотрел на него с непонятной смесью вины и надежды. Мальчик сглотнул, сжал кулаки и тихо спросил: «А ты меня помнишь? Как я визжал, когда ты меня подкидывал?» Отец улыбнулся — устало, по-настоящему.
— Помню, — сказал он, сделал шаг, но остановился в двух шагах от Мишки, будто наткнулся на невидимую стену. — Ты ещё за ухо меня тянул, когда я слишком высоко подбрасывал. А мать кричала с балкона, чтобы я не дурил. Михаил смотрел на его руки — тяжёлые, с обломанными ногтями, в синих узорах до самых пальцев. Немного помолчав, он спросил: — А почему ты тогда ушёл? Отец опустился на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Мишка увидел, как под татуировками на шее ходят желваки.
— Потому что я испугался, — сказал он просто. — Не тебя, не мамы. Себя. Думал, что если останусь, то сломаю всё, что люблю. Глупо, да? Мишка не ответил. Он смотрел на отца и видел, что тот не врёт, но и не говорит всей правды. Где-то между «испугался» и «сломаю» была яма, в которую тот провалился на много лет. И Мишка не знал, захочет ли когда-нибудь спросить, что там, на дне. Мать стояла, не вмешиваясь. Она смотрела на них, как смотрят на вещь, которую боялись разбить и наконец достали из шкафа. Мишка шагнул вперёд и ткнулся лбом в грудь отца. Отец обнял его одной рукой, коротко, почти неловко, и отпустил. — Ладно, — сказал Мишка в пол.
— Привыкай. Только не обещай больше ничего.
— Не буду, — ответил отец, и в голосе его было столько тихой решимости, что Мишка впервые поверил: этот человек не уйдёт.

Часть 2
 Незаметно пролетел месяц май, начались летние каникулы. Мама постоянно пропадала в своей больнице, отец, однако, до сих пор не работал. Недели две он пытался найти работу, но его нигде не брали, лишь только увидев его наколки. Домой он приходил злой, как собака, запирался в спальне, материл кого-то, на чём свет стоит. А потом он запил. Постоянно требовал от жены денег, которых и так не хватало.
Вечера становились всё тяжелее, наполненные звоном бутылок и бессмысленными криками. Миша старался не попадаться ему на глаза, прятался в своей комнате, закрывая дверь на ключ. Мама пыталась что-то изменить, говорила с отцом, тихо умоляла, но её слова разбивались, как камни о стену. В доме повисла тягостная тишина, прерываемая лишь случайными вспышками ярости и слёз. Лето, которое должно было быть временем отдыха и радости, превратилось в бесконечный кошмар. Позавтракав, мальчишка убегал из дома и весь день болтался с пацанами по улице.
Во дворе его прозвали «Рыбой» из-за фамилии Нельман. Изредка звали Мойшей, но редко. Евреем он был никаким: необрезанный, а из иврита знал лишь пару фраз вроде «ой вэй» и «таки да». Он злился на «Рыбу», но у всех были клички: Петух, Крыса, Ржавый, Толстый, Аюпа, Дикий, Чахлый. Мишку чаще всего задирали Дикий и Аюпа. Драться он не умел, поэтому страдал. Всё изменилось, когда во двор заехал милицейский бобик, и обидчиков увезли. Выяснилось, что они грабили учащихся ГПТУ. Их осудили за грабёж и дали по три года.
Отец, замечая очередной синяк под глазом сына, повторял: «Запомни: никогда не прощай обиды. Отбивайся всем, что окажется под рукой». Мишка последовал совету — стал жёстко отвечать, и его перестали трогать. Позже он записался в секцию бокса, и через год сам мог задирать кого угодно.
Спортом он увлёкся серьёзно. Курить попробовал, но ему не понравилось, да и в секции курение не приветствовалось. Турник во дворе стал его лучшим другом.
С пацанами ему было неинтересно, да и некогда; учёба, секция. Вместо уроков труда он выбрал автодело, как и многие мальчишки из класса. Было даже несколько девчонок. В итоге в шестнадцать лет он получил водительское удостоверение. Правда, воспользоваться им можно было только по достижении восемнадцати лет.