Необычный бал

Необычный бал

С бабами всегда так. Сначала они выедают тебе мозг маленькой кофейной ложечкой, аккуратно снимая стружку с серого вещества, а потом искренне удивляются, отчего это ты смотришь на них взглядом серийного убийцы на допросе.

С Юлькой мы рассорились эпически. С битьём грошовых кружек, взаимными проклятиями до седьмого колена и финальным, классическим: «Ты неотёсанный чурбан, Дима, у тебя вообще нет сердца!» Причина? Да хрен её вспомнит. Кажется, я не так прокомментировал её новую причёску, сказав, что с такими объёмами на голове удобно прятать контрабанду через границу. Ну, погорячился, признаю. Но три часа непрерывного выноса мозга в замкнутом пространстве съёмной «однушки» способны довести до цугундера даже буддийского монаха. В общем, Юлька, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась, упорхнула к маме. А я остался один на один с початой бутылкой паршивого пива и перспективой провести субботний вечер, тупо уставившись в экран ноутбука.

Спасение явилось в лице Андрюхи и Серёги, моих верных камрадов по несчастью и по совместительству однокурсников по политеху. Эти двое ворвались в мою берлогу, как пара весёлых штурмовиков, благоухая дешёвым одеколоном и морозной свежестью.

— Хорош сычевать, Корней! — с порога рявкнул Серёга, бесцеремонно двигая мою спортивную сумку. — Есть маза. Стопроцентный вариант культурно обогатиться и, если повезёт, на халяву набить утробу.

— Исключено, — хмуро буркнул я, не меняя горизонтального положения на диване. — Я в завязке. И вообще, у меня траур по безвременно погибшим нервным клеткам.

— Слышь, боксёр, кончай драму, — выудил Андрюха из кармана пуховика мятый глянцевый флаер. — Зырь сюда. «Возрождённый Губернский Благотворительный Бал». Проводит наш местный царёк, меценат хренов, Савва Демидович. Ну, помнишь, тот жирный боров, который сеть торговых центров держит и в думу баллотируется? Он выкупил старый особняк графа Олсуфьева, отреставрировал его и устроил там маскарад для студентов. Девчонок согнали из балетного училища и с филфака. Парней из политеха позвали, чтоб было кому этих девчонок кружить. Костюмы дают напрокат прямо там, бесплатно! Выпивка и фуршет за счёт заведения. Ну? С Юлькой ты всё равно в контрах, так какого чёрта терять субботу?

Я прищурился, разглядывая флаер. Картинка обещала золото, хрусталь и барышень в кринолинах. Скептик внутри меня лениво вякнул, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а Савва Демидович пичкает студентов фуршетами исключительно ради галочки в предвыборной кампании. Но перспектива сидеть в пустой квартире и слушать, как капает кран, тошнотворно давила на психику.

— Ладно, — вздохнул я, поднимая свои девяносто килограммов живого веса с продавленного поролона. — Пошли поглядим на этот триумф провинциального пафоса. Только учтите, что если там окажется сухогруз без капли горючего, я за себя не отвечаю. У меня удар справа семьсот килограмм, Серёга знает.

Через сорок минут такси высадило нас у ворот особняка Олсуфьева. Место было историческое, мрачноватое, зажатое между безликими пятиэтажками старого центра. Сам дом классический ампир с колоннами, лепниной и массивными дубовыми дверями. Сейчас его обвешали светодиодными лентами, отчего старинное здание выглядело как престарелая кокотка, нацепившая китайскую бижутерию. Вокруг толпился народ. Студенты, мёрзнущие в курточках поверх наспех надетых костюмов, какие-то репортёры с камерами, охрана в чёрных пуховиках с рациями.

На входе нас быстро пропустили по студенческим билетам. Гардероб и «костюмерная» располагались в цокольном этаже. Вот тут-то и начался первый цирк. Студенческая братия жадно хватала то, что выдавали организаторы.

— Мужчина, вам какой размер? — прикрикнула на меня замотанная тётка, выдав груду чёрной ткани, от которой разило химчисткой и пластиком.

— Мне бы пошире в плечах, — пробасил я. — У меня спина… специфическая.

— Берите что дают, чай, не на приёме у английской королевы! — отрезала она.

Костюм оказался триумфом эрзац-культуры. Чёрный фрак из стопроцентного полиэстера, который отчаянно электризовался и лип к телу, белая манишка на резиночке (чтобы не заморачиваться с рубашкой) и брюки, подозрительно короткие в лодыжках. Когда я натянул этот наряд, мои широчайшие мышцы спины, набитые годами тренировок на ринге, жалобно хрустнули под швами синтетического пиджака. Рукава едва доходили до запястий, обнажая мои натруженные кулаки.

— Ну ты и пингвин, Корней, — заржал Серёга, который в своём фраке выглядел как долговязый гробовщик-недоучка.

Андрюхе повезло больше. Он был мелким, и шмотки сели на него вполне сносно.

— Заткнись, — хмуро процедил я, пытаясь расправить плечи.

Синтетика натянулась так, что я побоялся вздохнуть. Если я в этом дерьме решу резко повернуться, то швы лопнут с эффектом разорвавшейся гранаты.

— Ладно, пошли искать обещанный фуршет.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице на второй этаж, в главный зал. Там вовсю гремела музыка, какой-то современный ремикс под оркестровку, долбящий по ушам из огромных колонок JBL, расставленных по углам. Народу было не протолкнуться. Человек триста студентов, разбившись на кучки, увлечённо делали селфи на фоне позолоченных зеркал. Девчонки в арендованных кринолинах из дешёвого атласа, шурша юбками, принимали томные позы для соцсетей. Парни, сбившись в стайки у фуршетных столов, судорожно уничтожали канапе с икрой и глушили бесплатное шампанское из пластиковых стаканчиков. Настоящий, мать его, девятнадцатый век. Суррогатный и безвкусный.

Я огляделся. Серёга с Андрюхой моментально растворились в толпе, учуяв запах алкоголя. Охотничий инстинкт погнал их к столам, а я остался стоять у колонны, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни. Голова гудела после ссоры с Юлькой, синтетический фрак колол шею, а удушливая смесь запахов из парфюма, пота сотен танцующих тел и разлитого игристого вина начала вызывать у меня приступ глухой ярости. К горлу подкатывала тошнота.

— Пойду подышу, — пробормотал я в пустоту, понимая, что друзья меня всё равно не слышат.

Я двинулся против течения человеческой реки, пробираясь к боковому выходу, который приметил у торца здания. Охрана у дверей лениво затягивалась вейпом и на меня даже не посмотрела. Я толкнул тяжёлую деревянную створку и вышел на крыльцо, ведущее во внутренний двор особняка.

Удар морозного воздуха треснул по лицу. Градусов пятнадцать ниже нуля, не меньше. Я поплотнее запахнул полы дурацкого фрака, чертыхаясь про себя, выудил из кармана пачку сигарет и чиркнул зажигалкой. Огонёк на мгновение осветил мои пальцы. Курить на таком холоде в одной синтетической тряпке было чистым безумием, но возвращаться в душный ад зала не хотелось категорически.

Я затянулся, поднял голову и замер. Небо над городом сошло с ума. Вместо привычного грязно-серого смога над крышами особняка разворачивалось что-то совершенно нереальное. Огромные, фосфоресцирующие зелёные и багровые полосы перетекали из одной в другую, будто жидкий неон. Они не просто светились, а двигались, закручиваясь в гигантские спирали. Воздух вокруг стал густым, маслянистым и странно тихим. Пропал гул близкого проспекта, смолкли звуки сирен, даже музыка из окон особняка вдруг показалась какой-то далёкой, словно её включили под водой.

«Ни хрена себе вспышка на Солнце», — подумал я, вспомнив заметку в телефоне, которую лениво листал в такси.

Там что-то писали про сильнейшую геомагнитную бурю за последние сто лет, но чтоб такое… Живое северное сияние в наших широтах выглядело зловеще.

Волоски на моих руках встали дыбом. Появилось странное ощущение, будто меня засунули внутрь огромного кинескопного телевизора. Кожа чесалась от статического электричества, а во рту появился отчётливый, металлический вкус батарейки. Сигарета в моих пальцах вдруг зашипела и погасла сама собой, хотя я едва успел сделать три затяжки.

— Ну его на хрен, — вслух произнёс я, чувствуя, как внутри просыпается древний, сугубо животный страх. — Пора валить внутрь, пока мозги не спеклись от этой радиации.

Замёрзнув до костей и стуча зубами, я развернулся, схватился за массивную бронзовую ручку двери и с силой потянул её на себя. Створка поддалась на удивление легко, без привычного скрипа петель. Я шагнул через порог, ожидая снова погрузиться в грохот басов и пьяный гомон студенческой тусовки.

Но вместо этого меня со всего размаха впечатало в глухую, плотную стену совершенно чужих звуков и запахов.

Первым сдался нос. На меня обрушилась удушливая, раскалённая волна, от которой перехватило дыхание. Это не был запах освежителей воздуха или вейпов. В лицо ударил тяжелейший, маслянистый угар от тысяч горящих восковых и сальных свечей, едкий, дымный, коптящий. Он намертво переплетался с резким, сладковато-тошнотворным ароматом пудры на рисовой основе, которой, кажется, здесь посыпали всё вокруг. Снизу, от пола, поднимался густой, одуряющий запах мастики и скипидара, которыми натирают паркет. И сквозь весь этот парфюмерно-химический коктейль явственно, без прикрас пробивался тяжёлый, кислый запах человеческих тел и пота. Горький, плотный запах толпы, запертой в жарком помещении без единого намёка на вентиляцию.

Я закашлялся, протирая глаза, которые мгновенно зарезало от свечной копоти.

Музыка тоже изменилась. Никаких колонок. Прямо над головой, на хорах, вживую наяривал огромный оркестр. И играли они не ремикс, а какую-то неистовую, быструю мазурку, скрипки визжали, флейты заливались, а ритм отбивал глухой, деревянный стук сотен каблуков по-настоящему, живому дереву.

Я огляделся и понял, что мои друзья Андрюха и Серёга пропали. Точнее, пропало всё, что было вокруг пять минут назад.

Вместо светодиодных лент под потолком сияли огромные многоярусные люстры, с которых на головы танцующих натурально капал горячий воск. Стены, которые при Савве Демидовиче были наспех закрашены гипсокартоном, теперь щеголяли подлинным шёлком и тяжёлыми золочёными рамами. Но главное, люди.

Это не были студенты. Вокруг кружилась совершенно иная публика. Лица мужчин оказались строгими, с окладистыми бородами или лихими, напомаженными усами. На них были настоящие, тяжёлые суконные мундиры с золотыми эполетами, которые не имели ничего общего с моим копеечным фраком. Женщины… Господи, да они выглядели совсем не так, как филфаковские девчонки в арендованных платьях. Их лица под слоем белой пудры были пунцовыми от дикой жары, на лбах блестели капли пота, а подмышками тяжёлых бархатных и парчовых платьев расплывались огромные тёмные круги. Они дышали тяжело, со свистом, затянутые в безжалостные корсеты.

Никаких телефонов. Никаких пластиковых стаканчиков. Никаких охранников в пуховиках.

Я стоял у стены, тяжело дыша, а мимо меня с шумом и шелестом проносилась настоящая, непричёсанная, пахнущая угаром и потом старина. И где-то на подкорке моего сугубо рационального мозга, привыкшего к жёсткой логике физического мира, медленно, со скрипом поворачивалась жуткая мысль: я попал. И попал очень глубоко.

Естественно, все эти тонкости про сальные свечи, рисовую пудру и мастику я узнал намного позже, когда судорожно перерывал исторические форумы и гуглил мемуары очевидцев, пытаясь доказать самому себе, что у меня не поехала крыша на почве сотрясения мозга. Тогда же, стоя у золочёной колонны в особняке Олсуфьева, я чувствовал себя просто выбитым из колеи. В голове сидела одна мысль: Савва Демидович, сукин ты сын, сколько же бабок ты вбухал в этот перформанс?

Организация поражала. На секунду мне даже показалось, что устроители как-то незаметно выставили из зала всю политеховскую шушеру, заменив её профессиональными актёрами из массовки какого-нибудь исторического блокбастера. Уж больно натурально эти рожи в мундирах держали осанку. Никакой сутулости от сидения за компьютерами, плечи развёрнуты, подбородки в потолок, а взгляды тяжёлые, надменные, барские.

Я попытался нашарить в кармане брюк свой айфон, чтобы набрать Серёгу и спросить, какого хрена происходит, но пальцы наткнулись на пустоту. Карманы на арендованных штанах отсутствовали как класс, а мой телефон остался в куртке.

«Ладно, — подумал я, привычно оценивая обстановку. — Держи дистанцию, Корней, и не суетись».

Я оглядел местную публику. Кавалеры двигались резво, но как-то механически. Чуваки в гусарских ментиках и фраках выписывали такие кренделя ногами, что мои колени заочно заныли. Девки, мамочки мои. Вблизи они казались какими-то неестественными. Набелённые, нарумяненные, губы сжаты в чопорных улыбках. Жара в зале стояла несусветная, настоящая парилка. Окна зашторены наглухо тяжёлыми портьерами. От танцующих пар веяло жаром, как от банной печки, а в воздухе висел такой плотный кумар от восковой копоти, что дышать приходилось мелкими глотками.

Оркестр на хорах грянул что-то новое, плавное, раскатистое, от чего у меня завибрировали внутренности. Вальс, кажется. Настоящий живой звук, без всяких басов из колонок, бьёт по нервам почище любого клубного сабвуфера.

И тут я увидел её. Она сидела чуть поодаль, на бархатной кушетке у стены. Рядом с ней грозной скалой возвышалась монументальная тётка в жутком чепце с перьями, похожая на престарелого индюка, и бдительно зыркала по сторонам через круглые очки на палочке. Но на тётку мне было плевать.

Девчонка выделялась из этой напудренной толпы, как новенький мерседес на стоянке у авторынка. На ней было бледно-зелёное платье, открывающее плечи, и в отличие от остальных, её кожа не выглядела так, словно её макнули лицом в муку. Живое, слегка бледное лицо, волосы разделены на идеальный прямой пробор, а у висков закручены в тугие, пружинящие гроздья локонов, в которые была скромно вплетена веточка белого флёрдоранжа. Сзади всё это великолепие было намертво зачёсано наверх и уложено в строгую корзину из кос на макушке. Ни одной выбившейся пряди, всё волосок к волоску, чистая геометрия. Ну и глаза, конечно. Огромные, карие глаза, в которых явственно читалась смертная, лютая скука. Она лениво обмахивалась веером из страусиных перьев и явно мечтала оказаться где угодно, только не здесь.

Наверное, это и была та самая пресловутая «химия», про которую пишут в женских романчиках. Меня будто под дых ударили. Юлька с её вечными капризами, дурацкий фрак, пропавшие друзья, всё это разом вылетело из башки. Осталась только эта девчонка на кушетке.

Я поправил съезжающую набок манишку, расправил плечи так, что синтетика на спине вновь угрожающе треснула, и двинулся прямо к ней. Нагловато, широким шагом, как привык двигаться на ринге, разрезая толпу. Пару раз я задел плечом каких-то хлыщей в эполетах. Те удивлённо оборачивались, что-то шипели вслед, но связываться с парнем моих габаритов не решались.

Тётка в чепце заметила моё приближение и мгновенно напружинилась, выставив вперёд свой лорнет, как наводчик орудия. Но я её проигнорировал. Шагнул к девице в зелёном, навис над ней всем своим весом, упёрся ладонью в спинку кушетки рядом с её плечом, приёмчик наглый, но на наших дискотеках осечек не дававший, и выдал коронную фразу, которую Серёга с сочным цинизмом называл «удар по самолюбию»:

— Девушка, спасайте. Если я простою у этой колонны ещё пять минут, меня поглотит пучина экзистенциального кризиса. Пойдёмте потанцуем под эту весёлую музыку, пока организаторы не вырубили свет.

Девушка вздрогнула. Веер в её руке замер. Она подняла на меня глаза, и в них отразилось такое искреннее, глубокое изумление, будто я только что приземлился перед ней на летающей тарелке.

— Что вы себе позволяете, сударь?! — тут же зашипела тётка с кушетки, привставая со своего места. — Какая наглость! Кто вы такой? Из какого полка? Глафира, позови распорядителя!

Но девчонка вдруг едва заметно улыбнулась. Уголки её губ дрогнули, а в глазах вспыхнул весёлый, озорной огонёк. Она грациозно поднялась, и её огромная юбка зашуршала по натёртому паркету.

— Мама, полно вам, — промолвила она, и голос у неё оказался чистый, прохладный, как колодезная вода. — Кавалер просто… оригинален. К тому же, это вальс. Позвольте, я соглашусь.

— Ксения, это моветон, он без перчаток! — трагическим шёпотом выдала маменька, но Ксения уже сделала шаг навстречу мне, протягивая руку.

Я аккуратно взял её за пальцы. Кожа у неё была тёплая, нежная, без этой дурацкой липкости от пота, которой несло от других барышень. Я притянул её к себе чуть ближе, чем, судя по вылупленным глазам проходящих мимо офицеров, было принято.

— Дмитрий, — представился я, ведя её в круг танцующих.

Вальсировать я умел довольно паршиво, хотя нас заставляли тренироваться на первом курсе перед каким-то юбилеем вуза, так что я просто переставлял ноги по квадрату, полагаясь на свою боксёрскую координацию и сильные руки.

— Ксения, — ответила она, умудряясь как-то подстраиваться под мои неуклюжие шаги. — Вы удивительный человек, Дмитрий. Ваша манера речи… и костюм. Откуда на вас это сукно? Оно выглядит так, словно его соткали из сажи. И где ваши перчатки? Наш хозяин, меценат, не одобрил бы такого пренебрежения к этикету.

— Да ладно тебе, — хмыкнул я, уворачиваясь от летящего на нас усатого кавалериста. — Твой меценат Савва сам тот ещё жук. Выдал костюмы из китайского пластика, дышать нечем. Кондиционеры бы лучше включил, жарища ведь, как в аду. У вас тут всегда так экономят на вентиляции?

Ксения остановилась бы, если бы я крепко не держал её за талию. Она уставилась на меня с неподдельным интересом, склонив голову набок.

— Китайский пластик?.. Кондиционеры? — медленно повторила она. — Вы изволите говорить на каком-то странном наречии, Дмитрий. Вы из сибирских земель? Или, может, долго жили в Париже? Там, говорят, нынче в моде эксцентричность. И какого Савву вы имеете в виду? Наш устроитель граф Олсуфьев. А бал этот в пользу губернских приютов, под высочайшим покровительством. Сам государь Николай Павлович три года назад изволил стоять вон у того окна…

Она кивнула в сторону дальней стены. Я мазнул взглядом по окну и внутри у меня что-то неприятно кольнуло. Буквально пять минут назад я стоял на улице и курил, глядя на это самое окно. Только тогда на нём стоял новенький пластиковый стеклопакет, а сейчас там красовалась массивная рама из тёмного дуба с литыми бронзовыми шпингалетами. И стёкла были толстыми, неровными, с какими-то пузырьками воздуха внутри.

«Ни хрена себе реставрация», — подумал я, чувствуя, как по спине пополз липкий холодок.

Металлическая кислинка во рту, оставшаяся после северного сияния, стала отчётливее.

— Слушай, Ксюш, — сбавил я темп, уводя её к краю зала, подальше от беснующегося оркестра. — Кончай прикалываться. Какой Николай Павлович? Он же помер веке в девятнадцатом. Сейчас какой год, по-твоему?

Ксения остановилась у позолоченной полуколонны. Веер в её руках задвигался быстрее, гоня на меня волну воздуха, густо замешанного на запахе воска и пудры. Она посмотрела на меня уже не с весельем, а с лёгкой тревогой.

— Вы нездоровы, сударь? Нынче январь тысяча восемьсот сорок седьмого года. И государь наш, слава Богу, жив и правит железной рукой. О чём вы говорите?

Я открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь шутку про то, что аниматоры Саввы Демидовича слишком заигрались в свои роли, но слова застряли в горле.

Я посмотрел на её пальцы, лежащие в моей ладони. Тонкие, безупречные ногти без малейшего намёка на шеллак или маникюр, к которому я привык у современных девчонок. На её запястье на тонкой шёлковой ленте висела маленькая, размером с ладонь, книжечка в перламутровом переплёте. К ней на цепочке крепился крошечный карандашик. Бальное карне. Я читал про такую хрень в Википедии, когда мы с пацанами в такси ехали и угорали над программой бала.

Я посмотрел на массивную дубовую раму, на неровные, толстые стёкла с пузырьками воздуха внутри. А за ними… За ними бушевало то самое неоновое безумие.

— Ксения, посмотрите в окно, — тихо попросил я, указывая на стекло. — Что там происходит?

Она повернула голову, и её бледное лицо озарилось зловещим, мерцающим изумрудно-зелёным светом. Фосфоресцирующие полосы в вышине перетекали из одной в другую, пробиваясь даже сквозь плотные шторы залы.

— Ах… — тихо сорвалось с её губ.

Она инстинктивно сделала полшага назад, ближе ко мне, и её ладонь сильнее сжала мои пальцы.

— Это знамение. Оно началось часа два назад. Старики в уезде говорят, что небо горит к великим бедам или к перемене судеб. Мама; весь вечер молилась перед выездом… Это пугает меня, Дмитрий.

Она тяжело вздохнула, на мгновение опустив голову, и в её голосе прорезалась такая глубокая, щемящая тоска, словно она заглядывала в какую-то невидимую пропасть.

— Мне порой так хотелось бы знать… истинно знать, что меня ждёт завтра. Хотя бы одним глазком увидеть, какое оно, моё будущее? Завтра матушка объявит о моей помолвке с графом Олсуфьевым. Он почтенный человек, но боже мой… они все здесь одинаковые. Говорят одни и те же фразы, одинаково кланяются. Моя жизнь расписана на годы вперёд, скучная и предрешённая. А вы ворвались сюда, без перчаток, с этим вашим странным «кризисом», и мне впервые за весь вечер стало по-настоящему легко. Будто из этой душной неволи есть какой-то другой, неведомый выход.

— Магнитная буря, — произнёс я, глядя на зелёные сполохи за стеклом и чувствуя, как по спине ползёт липкий холодок. — Полярное сияние. Оно… оно ломает пространство, Ксения. Я ведь тоже оказался здесь только из-за него. Не знаю как, но это правда. И если бы вы знали, как сильно ваше «завтра» отличается от того, что вы себе воображаете.

Она медленно повернулась ко мне. Наши лица оказались совсем близко. В её огромных карих глазах отразился этот неземной изумрудный свет. Она, конечно, не поняла моих слов. Для неё это звучало как туманная поэзия или бред больного, но между нами промелькнуло что-то по-настоящему глубокое. Полное, абсолютное одиночество двоих людей среди этой душной, напудренной толпы. Ей было смертельно тоскливо в её предрешённом девятнадцатом веке, мне пусто в моём фальшивом двадцать первом. И это странное, горящее небо будто выдернуло нас обоих из привычной реальности, оставив один на один у этой колонны.

— Вы говорите загадками, Дмитрий, — тихо, одними губами произнесла она, но руку не отняла.

Напротив, её пальцы чуть заметно погладили мою ладонь, скорее непроизвольно. Или всё-таки сознательно?

— Вы совсем не похожи на здешних господ. Вы не умеете льстить, у вас… удивительно прямые, честные глаза.

Я горько ухмыльнулся, бережно сжимая её нежные пальцы.

— А мне казалось, что я веду себя как неотёсанный чурбан. Мне об этом буквально пару часов назад одна девушка заявляла. Но теперь я стою здесь, смотрю на вас и понимаю, что я обошёл всю эту огромную залу, видел сотни лиц… но живая и настоящая здесь только вы.

Ксения грустно улыбнулась. Её густые ресницы дрогнули, а лампады отразились в глазах маленькими тёплыми огоньками.

— Значит, это небо загорелось не к беде, — прошептала она, глядя на зелёные сполохи. — Раз оно привело вас сюда. Пообещайте мне, Дмитрий… Если этот розыгрыш закончится, и вы уедете обратно в свои неведомые земли… вы ведь не забудете этот вечер? Меня?

Я заглянул в её глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Вся моя прежняя жизнь сейчас казалась глупым черновиком.

— Ксения, — тихо спросил я, подаваясь чуть ближе. — А вы верите в судьбу? В то, что два человека из абсолютно разных, несовместимых миров могут встретиться просто потому, что так решило небо?

Её дыхание участилось, грудь под кружевным вырезом бледно-зелёного платья вздымалась тяжело и прерывисто. Ксения открыла было рот, чтобы ответить. Её губы были совсем близко, полные и сочные. Время вокруг нас словно остановилось, оркестр на хорах стих, превратившись в далёкий фоновый гул, а мир сузился до этого крошечного пятачка у позолоченной полуколонны. Было полное ощущение, что ещё секунда, и она скажет то самое «верю».

Но договорить нам не дали, разбив сказку, так как в этот момент сквозь толпу танцующих к нам решительным шагом направился персонаж, при виде которого у меня подсознательно сжались кулаки.

Высокий, поджарый, в ослепительно белом мундире с золотыми шитыми петлицами и эполетами. Усы напомажены так, что ими можно было колоть орехи, а взгляд ледяной, презрительный, готовый размазать меня по этому натёртому паркету. За ним, семеня и отдуваясь, поспешала давешняя маменька в чепце.

— Ксения Николаевна, — процедил усатый, даже не глядя в мою сторону.

Голос у щёголя был металлический, высокомерный, как и весь его вид.

— Ваша матушка в крайнем беспокойстве. Позвольте узнать, кто этот… господин, и на каком основании он позволяет себе занимать ваше внимание, не будучи представленным?

Химия химией, но пахло явным мордобоем. И этот усатый мажор в золотых погонах явно напрашивался на хороший встречный в челюсть.

Я медленно повернулся на каблуках. Персонаж в белом мундире, поручик, судя по одной звёздочке на золотых эполетах, которых я потом насмотрелся в архивных справочниках, стоял ко мне почти вплотную. Ростом он был чуть пониже меня, но компенсировал это такой спесью, что казался выше. Лицо породистое, худощавое, усы подстрижены по линейке, а в глазах та самая ледяная, потомственная борзость, которую ни в одном спортивном клубе не натренируешь. Для него я был просто грязью на подошве его начищенных сапог.

— Валериан, ради Бога, — слегка подалась вперёд Ксения, и её веер из страусиных перьев тревожно затрепетал. — Месье Дмитрий просто…

— Ксения Николаевна, прошу вас, оставьте это, — оборвал её усатый, даже не повернув головы.

Он цедил слова сквозь зубы, будто ему было брезгливо портить воздух залы звуками своего голоса.

— Ваша матушка в глубоком обмороке от подобного пассажа. А вы, милостивый государь…

Его ледяной взгляд наконец соизволил спуститься на меня.

— судя по вашему платью и отсутствию перчаток, изволили перепутать благородное собрание с трактиром. Честь имею рекомендоваться, поручик Дорохов. И я настоятельно рекомендую вам покинуть залу. Сию же минуту.

Маменька в чепце за его спиной согласно и яростно закивала, победно зыркая на меня через свой лорнет.

Внутри меня привычно и сладко ёкнуло. Это был знакомый адреналиновый щелчок, который всегда срабатывал за секунду до того, как рефери давал команду к бою. Мой внутренний голос, воспитанный на окраинных пустырях и жёстких спаррингах, довольно оскалился. Этот разряженный павлин в золотых побрякушках явно понятия не имел, с кем связался. Для него я был каким-то странным разночинцем или подгулявшим студентиком, которого можно шугнуть одним окриком. Он не видел моих обмотанных бинтами кулаков, не знал про звание кандидата в мастера спорта и уж точно не догадывался, что его холёный подбородок так и просит короткого правого апперкота.

Я ухмыльнулся и чуть качнулся с пятки на носок, перенося вес тела.

— Слышь, командир, — лениво произнёс я, сознательно сбивая его великосветский пафос дворовым тоном. — Ты бы пар поумерил. Девушка сама решила потанцевать, и её никто не неволил. Так что шёл бы ты… мимо. Пока пуговицы на мундире не растерял.

Зал вокруг нас будто стал ещё тише, хотя оркестр продолжал наяривать какую-то бодрую кадриль. Несколько стоявших рядом офицеров и дам замерли, уставившись на нас. У поручика Дорохова побледнело лицо. Челюсть у него сжалась так, что желваки заходили под кожей. Такой наглости от существа без перчаток и в куцем фраке он явно не ожидал. В его мире за такие слова людей либо скармливали борзым, либо стреляли на рассвете.

— Вы мертвец, сударь, — шёпотом, от которого повеяло настоящим, не бутафорским могильным холодом, процедил Валериан. — Вы даже не понимаете, насколько вы мертвец. Здесь слишком много дам. Извольте следовать за мной на воздух. Мы разрешим это недоразумение там.

— Ну пошли, разрешим, — легко согласился я. — Давно пора проветриться, а то у вас тут дышать нечем от кадила.

Я повернулся к Ксении. Девчонка была бледная как полотно. Под слоем пудры проступила мертвенная синева. Она понимала в отличие от меня, что «выйти на воздух» в 1847 году означает вовсе не банальный махач за углом клуба.

И тут до меня, сквозь весь мой апломб и наглость, наконец дошёл истинный смысл его слов. Дошёл со всей отчётливостью исторического факта. Это в моём родном двадцать первом веке «выйти поговорить» заканчивалось в худшем случае фингалом, заявлением в полицию или разбитым носом. А здесь, в этом душном, веющем воском зале, «выйти на воздух» означало смерть. Настоящую, необратимую смерть на рассвете от куска свинца в лёгком. Пушкин, Лермонтов, школьная программа тяжёлым грузом звякнула в голове. Этот холёный усач в белом мундире не собирался мериться со мной кулаками за гаражами. Он собирался меня убить. Убить абсолютно легально, по правилам, с секундантами и вежливыми поклонами. Внутри противно ёкнуло, но отступать назад на глазах у Ксении было бы совсем уж позорно.

— Дмитрий, стойте… — схватила она меня за рукав моего убогого фрака.

Пальцы её дрожали, а глаза были широко распахнуты.

— Валериан вспыльчив, он… он убьёт вас.

— Не бойся, Ксения, прорвёмся, — коротко подмигнул я ей, аккуратно снимая её руку со своего плеча. — Я таких Валерианов на ринге пачками складывал. Запиши меня на следующий танец.

В этот момент она, совершив абсолютно безумный для своей эпохи поступок, судорожно рванула шёлковую ленту на своём запястье. Маленькая перламутровая книжечка, бальное карне, скользнула в мою ладонь. Серебряный карандашик тихо звякнул о переплёт.

— Возьмите… как залог. Поклянитесь, что вернётесь, — прошептала она, и в её глазах я увидел такое отчаяние, от которого мой цинизм окончательно дал трещину. Это была не игра. Всё вокруг было чертовски, пугающе настоящим.

— Вернусь, куда я денусь с подводной лодки, — сжал я книжку в кулаке и сунул её во внутренний карман.

Поручик Дорохов уже двигался к выходу, чеканя шаг. За ним следовали двое его приятелей. Один плотный, с лицом мясника, в зелёном мундире, второй помоложе, с тонкими тараканьими усиками. Я пошёл следом, чувствуя, как плечи расправляются под трещащими швами китайского полиэстера.

Мы спустились не по той парадной лестнице, где тусовалась массовка, а через узкий боковой коридор, пахнущий сыростью и кислыми щами. Видимо, ход для прислуги. Дорохов толкнул неприметную дверь, и мы снова вывалились во внутренний двор особняка.

Никаких машин Саввы Демидовича на парковке. Никаких светодиодных лент. В темноте двора, освещённом лишь парой чадящих масляных фонарей, стояли массивные, обледеневшие кареты. Лошади переступали с ноги на ногу, фыркали, выдыхая густые клубы пара. Воздух был ледяным, сухим и неестественно чистым после свечного угара залы. На небе всё ещё переливалось это проклятое неоново-зелёное сияние, но оно уже шло крупными волнами, будто затухая.

Дорохов остановился посреди заснеженной площадки, окружённой кустами старой сирени. Его приятели встали чуть поодаль, скрестив руки на груди.

— Итак, милостивый государь, — медленно повернулся ко мне Валериан, расстёгивая верхние пуговицы своего ослепительно белого мундира. — Мои секунданты будут ждать ваших представителей завтра к семи часам утра у Белой речки. Оружие пистолеты. А сейчас… так как вы оскорбили девицу и мою честь, я имею полное право проучить вас как плебея. Без правил.

Он снял свои белые перчатки и аккуратно положил их на обледенелый капот… точнее, на кожаный верх стоявшей рядом пролётки.

— Стреляться, это ты в кино насмотрелся, усатый?

Я встал в классическую стойку, чуть пригнув подбородок и выставив вперёд левое плечо.

— Давай сюда свои пистолеты, а лучше сразу ложись. Меньше лечить придётся.

Валериан не стал прыгать и делать обманные движения, как современные боксёры. Он просто шагнул вперёд с ледяной миной на лице. Дворянское воспитание, мать его. Они, может, и умели махать саблями, но в классическом английском мордобое этот павлин явно был полным нулём.

Он выбросил вперёд правую руку. Прямой, размашистый удар, рассчитанный на то, чтобы свалить меня с ног одной дворянской спесью. Медленно. Ужасно медленно.

Я легко качнул головой влево, пропуская его кулак мимо уха. И тут же, на автомате, коротко и жёстко выстрелил снизу вверх. Мой коронный левый хук пришёлся ему точно в основание челюсти.

Раздался отчётливый, сухой хруст. Офицера буквально оторвало от снега. Он сделал красивое сальто назад и рухнул в сугроб, как мешок с овсом. Его напомаженные усы безжизненно повисли, а глаза закатились.

— Один ноль в пользу политеха, — бросил я, разминая затёкшие пальцы, чувствуя, как швы на моём фраке подмышкой всё-таки лопнули с противным треском.

Я повернулся к его приятелям, ожидая, что они сейчас кинутся на меня толпой, как обычные гопники у пивнухи.

— Ну что, господа секунданты? Кто следующий на раздачу пряников?

Но у парней в мундирах были совсем другие понятия о правилах игры. Плотный офицер в зелёном мундире даже не посмотрел на лежащего в снегу Дорохова. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, и лишь только в глазах вспыхнуло что-то мерзкое, расчётливое. Он не стал снимать перчатки. Он просто сделал шаг назад и плавным, отработанным движением выудил из-за пояса короткую, тяжёлую кавалерийскую нагайку с вшитым на конце свинцовым грузилом, шлепком. Или это была рукоять трости, окованная сталью, я так и не понял.

Я дёрнулся вперёд, собираясь разорвать дистанцию и войти в клинч, но на скользком обледенелом снегу мои дешёвые туфли без протектора сыграли со мной злую шутку. Нога поехала.

Я потерял равновесие всего на долю секунды. И в эту долю секунды плотный офицер коротко, без замаха, профессиональным движением мясника обрушил тяжёлый металлический набалдашник мне точно в правый висок.

Вспыхнуло такое яркое, ослепительно-белое сияние, по сравнению с которым неоновое небо показалось тусклой лампочкой. Земля ушла из-под ног, оркестр в моей голове заиграл похоронный марш на ультразвуке, и я с размаху рухнул в темноту.

***

Холод. Лютый, пронзительный холод полз по шее, затекал за воротник и превращал лицо в кусок онемевшей говядины.

Я с трудом разлепил веки. В правом виске поселился маленький, но очень трудолюбивый гном, который с упорством маньяка хреначил по мозгам кувалдой. Каждое движение глазных яблок отзывалось такой тошнотой, будто меня только что катали в центрифуге.

Первое, что я увидел, так это была полоска неба над головой. Зловещие неоново-зелёные всполохи, которые ещё недавно переливались жирными волнами, теперь почти полностью растворились. Аномальное сияние угасало, бледнело, сжималось в тонкую, еле заметную нитку на фоне привычного, грязного смога большого города. Небо становилось нормальным. Серым, скучным.

Я судорожно вздохнул, садясь в сугробе. Висок раздулся аккуратной, твёрдой шишкой. Специфический привет от плотного офицера в зелёном мундире.

— О, Корней, кажись, очухался!

Над моим лицом нависла испуганная физиономия Серёги. Куртка наглухо застёгнута, а ещё от него разило перегаром. Рядом топтался Андрюха, испуганно переводя взгляд с меня на крыльцо.

— Живой, Рокки? — подхватил меня под мышки Андрюха, помогая подняться. — Ну ты и исполнил, братан. Вышел покурить, называется. Мы тебя обыскались. Лёд на ступеньках, батенька, ловить надо не лицом. Ты со ступенек как полетел, так аккурат виском об перила и приложился. Отключился минуты на три. Фрак твой арендованный на спине по шву лопнул, так что тётка из костюмерной нас живьём сожрёт.

Я поднялся, пошатываясь на непослушных ногах. Огляделся. Внутренний двор особняка Олсуфьева сверкал новеньким асфальтом под тонким слоем наледи. Никаких тебе карет, а на парковке стоял белый «Солярис» с наклейками такси и чёрный «крузак» Саввы Демидовича. Из окон второго этажа снова долбил плоский, электронный бас, а мимо нас, хихикая, пробежали две девчонки в пуховиках, надетых прямо поверх атласных кринолинов. Одна из них на ходу увлеченно строчила что-то в смартфоне.

Мой внутренний голос, получив мощный допинг в виде удара по башке, моментально расставил всё по местам. Классика жанра. Галлюцинация на почве сотрясения мозга. Мозг, перегруженный ссорой с Юлькой, душным залом и аномальным магнитным излучением, просто выдал мне красивый исторический мультик про николаевскую эпоху. А висок болит как раз в том месте, которым я, по словам пацанов, приложился.

«Красиво, мать твою, — подумал я, пытаясь расправить плечи. — Почти поверил в сказку».

Я сунул руку во внутренний карман арендованного фрака, просто на автомате, чтобы проверить, не вывалился ли студенческий билет во время падения.

Пальцы упёрлись во что-то твёрдое. Холодное. С острыми углами. Я замер посреди заснеженного двора, чувствуя, как остатки тумана окончательно выветриваются из головы. Медленно я вытащил руку из кармана.

На моей ладони лежала маленькая, размером чуть больше пачки сигарет, книжечка. Никакой археологии. Никакой вековой пыли или пожелтевших страниц. Перламутр переплёта сиял чистотой и свежестью, шёлковая лента была идеально белой, гладкой, без единого пятнышка, и пахла… Господи, она совершенно отчётливо пахло парфюмом. Карандашик, новенький, без единой царапины, тихо звякнул о серебряную застёжку.

«Бальное карне. Абсолютно новое, только что с бала».

— Что это у тебя? — спросил Андрюха.

— Да так, ничего.

У меня перехватило дыхание. Карне не могло быть во фраке, который я взял напрокат у замотанной тётки в цокольном этаже полтора часа назад. В китайском ширпотребе из полиэстера не водятся подлинные перламутровые книжки XIX века. Логика физического мира жалобно пискнула и сдохла.

— Эй, Корней, ты чего там залип? — окликнул Серёга, — Погнали домой, ну его на хрен этот бал.

Я уже не слышал товарища.

Дома я оказался только под утро. Голова раскалывалась, но спать я не мог. Заперевшись в комнате, я включил ноут. Мой диплом инженера-технолога требовал фактов.

Я бережно положил карне на стол под лампу. Открыл первую пластинку из слоновьей кости. Никаких чернил. Чёткий, тёмно-серый графитовый след, слегка поблёскивающий под лучами диодов. Верхняя запись была яростно смазана чужим пальцем, так что графит размазался по гладкой кости грязным пятном, но сквозь него всё равно отчётливо читалось: «поручик Дороховъ». Ксения уничтожила это имя в последний момент. А чуть ниже, спешным, летящим почерком, с сильным нажимом, от которого осталась глубокая царапина на костяной странице, было выведено: «Месье Дмитрий».

Графит был свежим, так как я вспомнил, что девчонка что-то чёркала, когда подошёл тот Валериан. Я тронул его подушечкой пальца, и на коже остался серый след. Вещь была настоящей.

Я открыл нейросеть, специализирующуюся на распознавании лиц и архивных базах данных. Забил в строку поиска: «Ксения Николаевна, особняк Олсуфьева, бал 1847 год». Скормил системе все доступные оцифрованные архивы нашего городского музея.

Экран ноута моргнул. Прогресс-бар поиска добежал до сотни. Нейросеть выдала три совпадения.

Я кликнул на первую ссылку. Из глубины экрана на меня смотрел оцифрованный архивный дагеротип, переведённый в высокое разрешение.

Это была она. То самое лицо. Тот же идеальный прямой пробор, те же тугие английские локоны у висков, в которые была вплетена веточка флёрдоранжа. Огромные, умные, карие глаза смотрели на меня сквозь слои времени с лёгкой, едва заметной грустью. Подпись под снимком гласила: «Ксения Николаевна Хвощинская, в замужестве графиня Олсуфьева. 1829–1894 гг. Снимок сделан в честь помолвки с графом Н. А. Олсуфьевым в 1847 году».

Правда, в примечании ниже унылый исторический текст пояснял, что её муж принадлежал не к столичной, а к местной, уездной ветви рода, и безвыездно управлял своими землями в губернии.

Я присмотрелся к её платью на портрете. Великолепный тяжёлый шёлк бледно-зелёного оттенка. На её тонкой талии был повязан тяжёлый атласный пояс.

Я перевёл взгляд на стол, где в луче настольной лампы мягко отливал перламутром новенький, пахнущий чужой эпохой артефакт с серебряным карандашиком. Предмет из прошлого, которого больше не было в прошлом, потому что он лежал передо мной.

Я смотрел на эту сияющую перламутром книжку, и в голове медленно выстраивался главный, самый горький пазл. Я ведь всю жизнь считал, что мне не повезло со временем. Жаловался на фальшь, на пластиковый мир, на Юльку с её вечными претензиями из-за причёсок и ерунды в нашей тесной съёмной «однушке». А Ксения… Ксения там, в своём блистательном девятнадцатом веке, задыхалась от по-настоящему страшной, предрешённой несвободы. Её жизнь была расписана по секундам чужой волей, и её выдавали замуж за старого графа просто потому, что так было положено. Мой мир, который я ещё вчера считал суррогатом, вдруг показался мне невероятно огромным, чистым и, главное, свободным. У меня, в отличие от неё, было это самое «завтра». Непредсказуемое, живое, которое я мог строить сам. И тратить его на глупые обиды и сычевание на диване стало вдруг до тошноты стыдно.

Я перевёл взгляд на экран смартфона, лежащего рядом. На заставке улыбалась Юлька, взъерошенная, сердитая, но такая настоящая. Мои пальцы сами потянулись к экрану. Я открыл мессенджер и быстро, пока не передумал, написал: «Юль, прости меня. Я был неотёсанным чурбаном. Причёска супер, правда. Давай увидимся?» Поставил точку и нажал «отправить».

Я грустно улыбнулся, потирая опухший висок. Жизнь вообще довольно странная штука. Ты можешь быть трижды рациональным технарём, уметь складывать людей на ринге одним ударом и считать всех баб одинаковыми эгоистками. Но потом небо над твоей головой взрывается зелёным неоном, и ты понимаешь, что где-то там, в душном, пахнущем воском и мастикой 1847 году, осталась единственная девушка, ради которой ты бы, не задумываясь, вышел под пули любого поручика.

Я закрыл ноутбук, взял в руку маленькую книжку и подошёл к окну. На улице занимался бледный зимний рассвет нашего времени. Сияние ушло окончательно. Но залог остался.

Смартфон тихо звякнул, подтверждая доставку. Я смотрел, как на экране загораются две галочки, и чувствовал, как внутри окончательно укладывается всё пережитое за эту безумную ночь. Ведь этот бал стал для меня открытием о том, что истинная ценность времени измеряется вовсе не в технологиях, гаджетах или комфорте, а в банальной свободе выбора. И о том, что иногда человеку просто необходимо напрочь потеряться в чужой эпохе, чтобы наконец-то отыскать и понять самого себя в своей собственной.