в замерзших заметках

    Она
Знаешь ли, милый, любимый когда-то,
В городе нынче тоска без тебя.
Плачет над крышами медью заката
Осень, продрогшие листья губя.

Время стирает обиды и тени,
В памяти — только тепло твоих рук.
Если ты можешь, приснись на мгновенье,
Став исцеленьем от вечных разлук.

Вечер укроет бульвары туманом,
Окна зажгутся, прохладу маня.
Было всё правдой иль просто обманом?
Где-то вдали ты не помнишь меня.

Пусть догорают мосты за спиною,
И одиночество давит в груди.
Грусть отболит, станет просто золою...
Только, пожалуйста, не приходи.

Я не ищу тебя в прошлых перронах,
В прошлое двери закрыв невзначай.
Здесь, на притихших амурских затонах,
Осень ложится на выцветший край.

Десять лет порознь комкаем зимы,
Десять лет чертим мы разный маршрут.
Здесь, где от стужи сжимаются души,
Люди упрямо чего-то всё ждут.

Ждут самолетов, ломающих вьюгу,
Ждут, когда лед на реке зацветет.
Я не спрошу, кем мы стали друг другу,
Кто из нас первый устал от забот.

Так же, как прежде, сбываются весны,
Так же из льда прорастает трава.
Только характер становится жестче,
И тяжелее ложатся слова.

Просто в айфоне, в замерзших заметках,
Где-то на самом краю всех веков,
Бьется в холодных серебряных сетках
Эта безумная наша любовь.

Знаешь... А город ведь выживет нынче.
Вымерзнет, стихнет и встретит рассвет.
Ты — моя память в заснеженном крае,
Южного солнца потерянный свет.

      Он
Знаю, родная. Из этой же стужи
Я наблюдаю, как рушатся льды.
Город твой вымерз, а мой — отутюжен
Сеткой метелей и белой беды.

Время не лечит, оно лишь стирает
Лица в толпе и надрывный перрон.
Здесь, где тайга горизонт подпирает,
Я до сих пор в твою память влюблен.

Тот же айфон в онемевших ладонях,
Тот же сквозной, уходящий маршрут.
Память не тонет на старых перронах,
Даже когда её больше не ждут.

Ты говоришь — мы становимся жестче?
Нет. Стекленеем, как реки впотьмах.
Имя твоё — как запретная площадь,
Острый рубеж в моих глупых речах.

Слово сорвется — и дышится с кровью,
Давит на грудь неподъемным свинцом...
Только во снах, убаюканный болью,
Снова твое я увижу лицо.

Реки застыли... И имя на вдохе
Тяжким осколком мне не произнесть.
Ночью ты снишься, и в каждом сполохе
Кажется мне, что ты всё ещё здесь.

Пусть самолеты ломают бураны,
В небе сплетая дорог волоски.
Десять лет — долгие, рваные раны,
Сжатые в строчки холодной тоски.

Город твой выживет. Мой — не сломался.
Мы научились беречь этот свет.
Самым безумным грехом оставался
Наш астраханский, негромкий секрет.