Верста

Они смеялись, и было им весело.
Двенадцать в одной телеге, и я - их возничий, правлю молодой гнедой кобылой по извилистой дороге вдоль уставшего хвойного леса. Сосны вздымались с одного бока, качая тощими верхушками на фоне серого неба, с другого растянулись холмы, а на них — жёлто-чёрные изрытые поля. Был конец сентября.
В спину нам задувал холодный ветер, предвестник скорых морозов и первого снега. Я знал это хорошо: в прошлую осень отвозил по той же дороге таких же ребят с нашей деревни. Один из двенадцати, звали его Степан, повернувшись, обратился ко мне:
— Ну что, Федька? На будущий год сам поедешь. Готов?
Улыбаясь усатым ртом, тяжело хлопнул ручищей меня по плечу.
— Готов, — ответил я ему.
— Ну и хорошо. Там и свидимся. Отцу привет передавать? — продолжал Степан греметь у меня под ухом сквозь смех и болтовню остальных.
Я кивнул, вслушиваясь в скрип отцовской телеги, которая медленно перекатывалась через бугры и ямки кривой дороги. Уткнув подбородок в поднятый ворот тулупа, я замолчал, не желая вслушиваться в разговоры за спиной.
— Ты знаешь, долго нам ещё? — снова спросил Степан, перекрикивая остальных.
— Верста, — повысив голос, ответил я.
— Слышали, мужичьё, верста пути осталась, — громко обратился к остальным Степан. — Все с домом попрощались? Ещё не скоро вернёмся. Вон, у Федьки батя вторую зиму не дома.
— У меня брата три зимы не было дома! — выкрикнул кто-то.
— Четыре без отца с мамкой живём, — добавил второй.
— И у меня также.
— И у меня.
Смолкли. Испуганные внезапной тишиной, из веток сосен резко взмыли в воздух вороны, раскрасив хмарное небо чёрными пятнами. Я засмотрелся на них и ещё глубже спрятал голову в тулуп. Степан, громко выдохнув, заговорил:
— Ладно вам. Там и повстречаемся со всеми, прав я или не прав, а, Федька?
— Прав, Стёпка, — пробубнил я в бараний воротник.
— Вот и я думаю, что прав. Главное, братцы, что хлеба в этом году много собрали. Наши голодать не будут. А там, глядишь, весной другие вернутся, — продолжал Степан, закинув голову вверх и вглядываясь в бездонный серо-белый небосвод. Телега скрипела, пока птиц уносил холодный ветер на юг.
Лес скоро кончился. Остались только жёлтые, не тронутые пашней поля да холмы, на верхушках которых стояли обглоданные ветрами кучки берёз. Ветер перестал бить в спину, когда мы спустились в низину меж трёх холмов. Вдалеке показался дым печных труб и соломенные крыши домов. Рядом от деревушки тянулись ряды палаток и огни горящих костров.
Над соломенными крышами возвышалась деревянная башня с треугольной крышей.
— Вон, мужики, — указывая толстым, грубым от работы пальцем на башню, заговорил Степан, — сначала мы с вами в этот дом на запись. Там нас смешной дядька с одним окуляром в списочек внесёт, а дальше мы туда, — показывая в сторону на палатки, — располагаться там будем. Ну, а там кто куда. Ну, видно будет. Вы только с мужичком этим, что описывать нас будет, не балуйте, а то от обиды запишет куда не надо, и поедете вы куда подальше.
— Это куда же, Стёпа? — спросил один из ребят, покачиваясь на кочках.
— А я почём знаю? — развернувшись к остальным, отвечал Степан. — Говорят так. Мол, есть места, куда лучше не стоит ехать. Поэтому не шутите там да дураков не валяйте. Служба начинается.
Мы медленно вкатились в деревню. Народ из палаток встретил издали нас радостным гиком, побросав шапки в воздух.
— О, соседи наши, — заметил Степан, разглядывая лица тех, кто их приветствовал, — узнали, братцы, кого?
Мы подъехали к большому дому с башней. Большие двери были распахнуты настежь, сверкая при свете дня своей непроглядной темнотой. По деревне ходили хмурые бабы с вёдрами да редкая скотина. Мужиков почти не было. Не то, что в прошлый раз.
Двенадцать слезли с телеги, взяв за верёвочки свои мешки и закинув их за спину. Первым пошёл Степан. За ним остальные.
— Ты это, нас погоди, Федь. Попрощаемся, — сказал мне с крыльца Степан перед тем, как войти в темноту.
Табор мой вывалился, смеясь и закуривая вместе. Последним, хмурым, спустился Степан, опустив и голову, и плечи. Он подошёл и протянул мне руку на прощание.
— Бывай, Федька. Даст Бог, ещё увидимся, — не глядя мне в глаза, сказал он, потупив взор на жухлую траву.
— Бывай, Степан. Увидимся, — попытался я хоть как-то облегчить ношу, лёгшую ему на плечи.
Попрощавшись с остальными и натянув поводья, я повернул обратно. По пути мне ещё было видно, как дым костров из-за безветрия стлался туманом меж палаток, а с вершины холма лагерь было уже совсем не разглядеть.