Пряники

ПРЯНИКИ.

В избе натоплено, за окном посреди редкого зимнего сада белым-бело. На верёвках висит окаменевшее бельё, колодцы заледенели, смотрятся хрустальными. Слева у забора — обледенение от помоев и выброшенной золы. В деревне лаяли собаки, слышна разговорная речь во дворах.

Я оделся, взял лыжи, купленные отцом, новенькие, вышел во двор покататься. Поднялся на горку, оглянулся вокруг: было по-зимнему красиво. Я покатился вниз, легко и задорно, получая удовольствие от морозного утра. Дух захватывало от восторга.

По снежной тропинке, шатаясь, шёл пьяный мужик. Возбуждённый, чуя нелепость своего положения, нахально кричал и напевал песенку: «Белый свет мне не мил, всё я в жизни пропил».

— Толик, поди-ка ко мне! — разнёсся голос матери по снежным просторам.
— Сходи в магазин и купи сахару, поговори у меня! — сурово ответила мать на моё «не хочу». Она нахлобучила мне шапку на уши.
— Уши не отморозь, вишь, как студёно! Лозины к земле пригнуло! Да не стой столбом, беги, пока совсем не заледенели! — И она легонько подтолкнула меня в спину, будто помогая решиться.

Я побежал по узкой заснеженной тропинке. На ходу было теплее, а мужик всё шёл, шатался и болтал в пьяном бреду всякую нелепость. Трактор, грохоча и напрягаясь, тащил порожние сани в сторону колхозных дворов. Снег из-под гусениц комьями летел в разные стороны, а из трубы валил чёрный дым. Пахло соляркой и копотью.

Шёл я по старому ветхому мосту; через щели было видно заснеженное дно, укрытое толстым слоем снега. Я посмотрел со страхом вниз под мост. «Вот бы прыгнуть в сугроб с этой высоты!» — подумал я, приняв стойку для прыжка.

Шатаясь, остановился передо мной Колька Белый, с цигаркой в зубах, пуская дым в обе ноздри. Худой, с железными зубами мужик.
— Думай не думай, а не прыгнешь, — сказал он хриплым голосом, мелко покашливая и часто сплёвывая слюну.
— А я и не собирался прыгать, надо мне! — сказал я, застёгивая верхние пуговицы старенького пальто.
— Ишь, храбрится! — хмыкнул Колька и, прищурившись, добавил: — Ты лучше гляди под ноги: тут лёд такой, что и без прыжков шею свернуть можно.

Я тихо обошёл его и поплёлся по хрустящему снегу к магазину.

Около магазина стояла тощая лошадёнка, запряжённая в сани. Она мотала мордой и жевала сено, которое бросил хозяин под ноги.

Я поднялся на заснеженное крыльцо, переступил невысокий порог магазина. В нос ударил запах мятных пряников, селёдки, халвы и холода. У прилавка толпились двое мужиков: один выше другого. Высокий — с хорошо выбритым подбородком и большим носом, а низенький — с птичьим лицом и бегающими детскими глазками. От них сильно пахло махоркой и водкой.

— А закусить, Егор! — сказал тот, который поменьше, и вытаращил глаза на меня. — Завесь-ка нам килограмм пряников мятных, детишек угостим.

За прилавком стоял продавец Толька — он казался выше и крупнее всех остальных, с пунцовым большим лицом.

Смущаясь, я опустил голову, почесал затылок, привёл в порядок пальтишко, отряхнув от снега. Все притихли. Продавец бросил на весы горсть мятных пряников, щёлкнул гирьками и вдруг подмигнул мне:
— Не бойся, пацан, не съедят тебя тут. Вон какой шустрый: и на лыжах гонял, и до магазина добежал. Держи сдачу, да не потеряй по дороге.

Низенький мужик поглядел на меня внимательно, будто вспомнил что-то хорошее.
— Неужто угостить собирается? — подумал я, поднимая взгляд вверх на него.
— Знать, послушный пацан, коль в магазин ходит. На, угощайся. — И протянул тяжёлую руку, дав холодные, жёсткие, как придорожный камень, пряники. — От старости спасенья нет, а вот детство быстро все забывают, а оно слаще пряника. А потом рутина, люди быстро вырастают, мужают, а там и помирать пора.

Он шмыгнул носом и, будто желая стряхнуть эту грусть, заговорил веселее:
— Вот давеча за санями бежал мальчуган, смешной, конопатый. «Дядь, прокати, дядь, прокати!» — кричал он. Я хоть свистульку сделаю ребятне, хоть что — и они рады-радёшеньки увидеть меня, дядь Семёна. — Он потрепал меня за голову. — А вот угадай загадку? — затягивая папироску, прошепелявил он, глядя на меня хитрыми глазами. — Два конца, два кольца, посредине гвоздик.

— Ножницы! — крикнул я громко, догоняя мужика, заглядывая ему в глаза.
— Молодчина! — сказал он и повалился в сани, взяв вожжи в руки. На улице лошадёнка с мужиками скрылась в проулке. Лошадёнка, к моему удивлению, бежала очень быстро.

Бабы шли в магазин, болтали, переглядывались, кивали головой и дрожали от холода.
— Отелилась вчерась, — сказала полная, низенькая.
— Да что ты? — промолвила вторая, которая тоньше.
— Ну, теперь вы с молоком, — удивлённо промолвила третья, помоложе и понарядней.

Ресницы на морозе у меня заиндевели, понесло сильной стужей. Ступая по мосту, у меня уже не возникло желания прыгать в снег — даже как-то страшно стало. Я легонько вздохнул и побежал быстрой прытью домой.

В сенях под ногами валялся веник из полыни, я обмёл валенки и аккуратно поставил их в угол. Открывая входную дверь, я увидел в полутьме четвероногого друга Шарика. Он был весь в снегу, по его космам свисали сосульки.

— Есть хочешь? — сказал я и погладил его по мягкой шёрстке.
— Сейчас принесу, — сказала мать, ступив за порог избы.

Дома я снял шапку, повесил пальтишко и сел на лавку к столу, ощутив покой и домашнее тепло. На столе парила разваристая картошка, а самовар пыхтел на всех парах.

Пили горячий крепкий чай с сахаром вприкуску. Все раскраснелись после чая и разбрелись по своим местам. Мы с братом залезли на чуть тёплую печку, где шёпотом что-то рассказывали друг другу. Я аккуратно достал из кармана штанов пряники, и мы бережно, с наслаждением их ели, откусывая понемногу. Нам просто весело стало на печке.

А я ещё думал про дядь Семёна: вот он грустил про старость, а сам-то ребятишек порадовать хотел, свистульку сделать. И от этой мысли пряник казался ещё слаще.

Что тут добавилось для «голосов» и для мальчика:

Мать не просто сурова — она заботливо подталкивает, помогает ему решиться, потому что знает: мальчику важно самому справиться, но и замёрзнуть нельзя.
Колька Белый не просто констатирует, а предостерегает: в его ворчании есть своя опека.
Продавец Толька прямо даёт мальчику почувствовать себя своим: подмигивает, подбадривает, доверяет сдачу.
Дядя Семён соединяет грусть и тепло: говорит о быстротечности жизни, но тут же тянется к детям, хочет их порадовать. Для мальчика это важный урок: взрослые бывают усталыми, но всё равно стараются сделать кому-то хорошо.
Финал — не просто «стало весело», а с осмыслением: мальчик связывает угощение и слова дяди Семёна, и от этого пряник становится не просто сладостью, а чем-то большим.
          (Анатолий Котов)