Окопов. Том 2. Чистилище

Окопов. Роман. Том II. Чистилище

Глава 1. Прописка

Крупные снежные хлопья неправильной формы, как кто вату ощипал, на мгновение вспыхивали яркими белыми блямбами в голубоватом неоне уличного фонаря, появляясь откуда-то сверху, из черно-серой мглы, и растворяясь в такой же мгле чуть ниже. Бесконечный поток хлопьев в пятне света извивался, синхронно менял направления под жесткими порывами промозглого ветра, словно замысловатый танец огромного хоровода, крошечный фрагмент которого высветил фонарь. Пеленой снегопада накрыло улицы, растворив очертания домов. Лишь только размытое свечение зажженных окон. Редкие автомобили проносились мимо, выхватывая фарами все тот же хоровод снежных хлопьев, спеша поскорее убраться из-под этой непогоды.
На пустынной улице из снежного марева вдруг возникла собачонка. Она понуро трусила вдоль дороги, поджав хвост, оставляя черные следы на первом снегу. Иногда останавливалась, встряхивалась от налипших хлопьев, поднимала голову, оглядывалась, словно кого-то выискивая, и снова трусила дальше. На перекрестке что-то учуяла, потянула носом, вильнула хвостом, навострила уши, свернула на другую улицу и заспешила по ней к какой-то цели. Вскоре сквозь снегопад стал различим силуэт человека, двигающегося навстречу. Завидев прохожего, собачонка ускорилась.
Бородатый мужик в длинной куртке с накинутым капюшоном, под которым еще и вязаная шапочка, натянутая до глаз, в джинсах, заправленных в высокие ботинки, с армейским вещмешком за спиной, весь облепленный снегом, шел не спеша, нетвердой походкой. В нескольких шагах от него собачонка остановилась, чуть присела на все четыре лапы, с надеждой вытянула остренькую, добродушную, по-щенячьи наивную мордочку, и завиляла хвостом так усердно, что ходуном заходила вся задняя часть тела. Человека это не тронуло. Прошел мимо. Собачка, продолжая вихлять задом, догнала его, забежала вперед и стала крутиться под ногами, все время стараясь заглянуть в глаза. Наконец человек остановился, вынул руки из карманов, присел на корточки и протянул руку в перчатке, чтобы погладить. Собачка шарахнулась в сторону, припала к земле, недоверчиво покосилась и, увидав, что ничего опасного от человека не исходит, боком приблизилась, подставляя спину.
«Соба-а-ака… — протянул человек, потрепал псинку за ухом и стал гладить ее от носа и до хвоста. — Соба-а-ака!» После каждого такого поглаживания собачка выгибалась спиной, закатывала глаза, показывая, какое удовольствие ей это доставляет. Была бы котом, точно заурчала бы.
— Хозяина ищешь? — спросил он и с шумом вздохнул. От него дунуло таким насыщенным и свежим перегаром дешевого пойла, что собачка поморщилась, негромко чихнула, но не отошла. — Не нравятся пьяные?.. Мне тоже не нравятся. Я ж не просто так нажрался. Для дела надо. Морда у меня, видите ли, интеллигентная. Почти литр винища выхлебал, чтоб за своего смахивать… — мужик снова вздохнул. — Ты, наверное, кушать хочешь? Рад бы накормить, да нечем. Есть три бутылки портвейна. Так ты ж его не захочешь?.. Нет?
Собачка опять поморщилась, и человеку показалось, что помотала головой.
— И я не хочу. А придется… Так-то, брат. Взял бы тебя к себе. Да некуда. Сам ищу, где бы приютили. Дали адресок. «Гвиана» называется. Теплоузел. Знаешь такое?.. Там бомжи обитают. Иду к ним внедряться. Сказали, по воскресеньем у них неурожайный день. Опохмелиться нечем. Я им винище несу… Еще не знаю, как там встретят. Может — выставят. Может — и примут… На мне — всё, что имею. Ни кола ни двора… Да-а-а, дожили… А они были. И колья, и дворов полно, и дом большой. Квартира тоже была. Знаешь, кто я?.. Э-э-э, брат! В позапрошлом году удостоили премии предпринимателя года. Медаль вручили… памятную… Не веришь?.. Зря-а-а! У меня была самая крутая транспортная компания. Магазины еще. В аренду сдавал. Два бизнес-центра… Тоже сдавал. Лесопилка… Я ведь еще лес нашел там… далеко… в Приуралье. Особый лес. Нигде такого не сыщешь. Больше шестидесяти годков в проточный воде выдержан. Двадцать шесть тысяч кубов вывез. Знаешь, сколько это стоит?.. Хм… Не зна-а-аешь! А это шестьдесят один миллион триста восемь тысяч… И не рублей. А самых что ни на есть евро. Можешь представить такую сумму?! Нет?.. Как бы тебе объяснить? На эти деньги можно всех собак города на завтрак, обед и ужин черной икрой пару месяцев кормить с трюфелями на десерт… Ты пробовал черную икру?.. Зря. Вкусная, зараза. Под коньячок или шампанское на Новый год… Самое то… А сейчас у меня нету ничего… Спрашиваешь, куда все делось?.. Так эта… Как ее?.. А-а-а… стерва моя все хапнула, на пару со своим подельником носатым, моим юристом… Все до последнего. Меня же пришить хотела, тварь. На мои же деньги. Прикинь! Чудом уцелел… У тебя баба… Тьфу ты… То есть, сучка какая есть?.. Нет? И правильно. Все они, суки, одинаковые. Не верь им… Она даже имени не оставила. В грязи растоптала. Подставили меня, оклеветали. Все отвернулись! Все!.. Знаешь, как теперь меня зовут?.. А?.. Аброськин Роман Антонович, бездомный, который вешаться пытался и три месяца в психушке лежал. Если по инициалам, то АРА получается. Тебе нравится такое имя?.. Мне тоже не нравится. А что делать? Моя сука охоту на меня устроила. В розыске я. У Федора Ивановича другого-то паспорта не было. Пришлось брать это. А то менты сцапают и в камере удавят, чтоб не вякал. Понятно?.. Нет?.. Эх, псинка, мне самому непонятно, как так получилось. Так что зря ко мне ластишься. Хреновый из меня хозяин. Я бы с удовольствием. Но ни накормить, ни пригреть не смогу. Сам такой же… Поищи кого другого, брат!
Во время этого длинного монолога человек все время гладил собаку. Правда, не было никакого монолога. В силу своей уникальной реакции на опьянение, человек был уже в такой кондиции, когда не мог выговорить ничего членораздельного. Он мог соображать, мыслить почти логически. Но в таком состоянии его язык сильно не поспевал за мыслью и кроме звуков начала фразы «ну-у-у, э-э-э, та-а-ак, у-у-у» выговорить ничего не мог. Именно эти звуки слышала собачка от человека во время его монолога. Несмотря на это, похоже, поняла, что ей пытался сказать пьяный мужик, так как только гладить перестали, отбежала чуть, еще раз глянула на него с сочувствием, развернулась и потрусила дальше искать сердобольную душу, кто бы накормил и приютил в такое ненастье. Человек встал, его шатнуло. С трудом удержал равновесие, сунул руки в карманы и побрел по пустынной улице, вскоре растворившись в пелене снегопада.
Снегопад кончился внезапно. Буквально в течение нескольких секунд снежный туман растворился. Лишь редкие некрупные снежинки все еще вспыхивали в свете уличных фонарей. После густой снежной мглы казалось, воздух стал чистым, прозрачным, словно резкость навели. Далеко-о-о видать. И одинокую фигуру человека, белую от налипшего снега, тоже стало хорошо видно. Он стоял на перекрестке, с которого пару минут назад ему навстречу повернула собачка. Мужчина оглядывался по сторонам, соображая, куда ему. Сообразил. Пошел налево, косясь на светящиеся окна домов. Окна разные. Где шторы, где занавески, где тюль прозрачный или вообще голые. И свет из них разный: белый, желтый, красный, голубоватый, мерцающий телевизором. За всеми этими окнами люди в сытости, тепле и уюте, со своими радостями и бедами. И никому из них нет дела до одинокого прохожего на ненастной улице.
Вскоре окна закончились. Пошли заросли дикого кустарника. Перекресток. Дальше, едва различимые в темноте, серые стены гаражей. С противоположной стороны улицы, плохо освещенной редкими фонарями, обшарпанный, местами покосившийся забор заброшенной стройки, весь в надписях. За забором силуэты двух скелетов свечек-многоэтажек, которые уже стали местной достопримечательностью. Лет семь назад лихо взялись за строительство, быстро возвели каркасы. На этом все закончилось. Стройку заморозили. Человек в куртке с накинутым капюшоном, с вещмешком за спиной, пересек по диагонали перекресток и поплелся, шатаясь, вдоль забора стройки, выискивая дырку. Долго искать не пришлось. Повернув за угол, увидел щель, достаточную, чтобы сквозь нее просочиться. Из-за выпавшего снега тропинок не различишь. Поэтому пошел напрямик, к дальнему от дороги каркасу дома, иногда по щиколотку увязая в грязи. За домом большой холм, запорошенный снегом, с хаотично торчащими из него бетонными балками, досками, проволокой и арматурой. «Сразу за кучей мусора», — человек вспомнил ориентиры, остановился и огляделся. На фоне заснеженной земли плоское строение заметил не сразу. Квадратное в плане сооружение, сложенное из крупных бетонных блоков, было основательно врыто в землю, возвышаясь над поверхностью не более метра. Никаких окошек, люков. Лишь в двух местах из плиты, накрывавшей это строение, торчали короткие трубы, служащие, вероятно, вентиляцией. Обошел вокруг. С противоположной стороны увидел бетонную лестницу, спускающуюся вниз метра на два и упирающуюся в капитальную железную дверь. Вот он, вход. Человек спустился к двери, застыл в нерешительности, что-то вспомнил, снял вещевой мешок, развязал, вытащил из него две полуторалитровые пластиковые бутылки, сунул их в карманы куртки так, что половины торчали наружу, опять перекинул мешок через плечо, потянул руку к ручке двери. В этот момент дверь с громким лязгом распахнулась, изнутри кто-то выскочил, оттолкнул плечом человека в куртке, взбежал по лестнице и скрылся из виду. Все случилось так быстро, что не получилось рассмотреть, кто это. Как тень промелькнула. Дверь осталась открытой. Человек в куртке помялся немного и с опаской вошел внутрь.
За дверью небольшой тамбур, выделенный кирпичной стеной очень небрежной кладки с тремя проемами без дверей. Из правого пробивался неяркий желтый свет, достаточный, чтобы здесь было что-то видно. Оттуда же доносились голоса нескольких человек. Тепло, но неуютно. Густой, влажный, пахнущий прелым и плесенью дух, какой обычно бывает в необитаемых подвалах домов. И еще воняло чем-то, похожим на давно не стиранные портянки с нотками дыма дешевого табака. Человек еще раз огляделся и пошел в правый проем, на свет и голоса. Зайдя в помещение, растерялся. Никак не мог сориентироваться. Мерцающий свет свечей шел из левого дальнего угла. А между ним и этим светом — черные силуэты нагромождения труб, задвижек, вентилей. И было непонятно, как сквозь это продраться к свету. Ошибся отставной судья Федор Иванович насчет «неурожайных» по воскресеньям дней у бомжей. Похоже, местным обитателям сегодня кое-что перепало на опохмелку после вчерашнего.
— Че ты вошкаешься! — послышался громкий шепот из освещенного угла. — Быстрей! Сейчас вернется!
Звякнуло стекло. Забулькало из бутылки.
— Э-э-э, ты себя не обделил?! — возмущенно воскликнул другой голос, молодой, звонкий, как у подростка.
— На, посмотри… Ровно! — ответил ему третий голос, басистый, уверенный. — Глаз — ватерпас!
— Хватит меряться! Сейчас вернется! — опять раздался театральный шепот первого. — Давай уже!
Человек в куртке наконец немного освоился и разобрался в переплетении труб. Оно оказалось не такое уж хитрое. В большом помещении, где-то четыре на пять метров, с бетонным полом и невысокими потолками, трубы громоздились только от левой стены и до середины. Вдоль остальных стен свободно. Лишь в нескольких местах, на высоте полуметра, в них попарно упирались толстые трубы, через которые можно перешагнуть. Человек прошел вдоль стены, перелезая через горячие трубы, повернул, еще раз повернул и увидел источник света в углу. Две оплывшие свечи, вставленные в баночки от детского питания, ярко горели на столе, собранном из нескольких поставленных друг на друга деревянных поддонов. Столешницей служил лист фанеры, на котором накрыта нехитрая трапеза: бутылка водки ноль семь, в которой осталось на донышке; открытая банка консервов с торчащей из нее ложкой; с четверть буханки черного хлеба; дольки нарезанной луковицы; надорванная пачка печенья и, неожиданно, целый крупный ананас с воткнутым в него ножом. По центру шеренгой выстроились пять граненых стаканчиков, в четырех из которых одинаково налито на треть. К этим стаканчикам уже тянулись с разных сторон руки. Заметив на стене движение тени вошедшего, замерли и резко отдернулись. «Да твою ж!» — раздался зычный бас. Голос принадлежал коренастому, плотному здоровяку с широким, чисто выбритым мужицким лицом. В синей расстегнутой олимпийке, под которой тельняшка, он восседал во главе стола в прямоугольном низеньком кресле с подлокотниками. Наверное, это и есть Петр Викторович по кличке Кандагар, который здесь за старшего. «Булкин, *блин*! Ссысь, как метеор! Не успел выскосить — и узе! В станы, сходил, сто ли?» — радостно воскликнул совсем молоденький, не более двадцати, тщедушный паренек. Он сильно шепелявил, особенно на звук «ч», так что получалось «с». Но и это «с-с-с» произносил глухо, продолжительно, словно змея шипела, предупреждая о своем присутствии. Рыжеватые, спутанные волосы. Лопоухий. Одутловатое лицо с пухлыми щеками, отвисшей нижней губой и дебелым выражением. Неровные желтые зубы. Маленькие навыкате глазки. Однако взгляд пристальный, осмысленный, можно сказать, с хитрецой. Он сидел в распахнутой желтой куртке на тахте вдоль стены по левую руку от Кандагара. Рядом с ним, на той же тахте, откинулся спиной на стену мужчина в очках. Короткая стрижка седых волос и правильные черты. Его лицо можно было бы назвать интеллигентным, даже благородным, если бы не нездоровая краснота щек и носа, уже бугристого, как у пожилого, хотя на вид ему чуть более сорока. Одет в серый свитер с узором ромбиками на груди. Напротив, на стуле, свесив голову, ссутулился еще один в облезлой меховой шапке-ушанке с опущенными «ушами». Недельная щетина. Худое, бледное, с желтизной, изнуренное лицо. Острый нос. Впалые, слезящиеся глаза, косящиеся на стаканы. Длинный, выцветший, весь в пятнах брезентовый плащ нараспашку, под которым еще и куртка. Его заметно трясло. Но не той мелкой дрожью от холода. А основательно, с размашистой амплитудой колебаний всего тела, особенно рук.
Громко лязгнула дверь. Спешные шаги. «Мужики, там зима!» — радостно оповестив всех, из-за труб вбежал пятый. Неопределенного возраста. По виду можно дать и тридцать, и пятьдесят. Рост средний, комплекция средненькая, лицо такое же среднее, стандартное, ничем не примечательное. Одет в темный спортивный костюм. Он стремительно проскочил мимо человека в куртке, опять задев его плечом, даже не заметив этого.
— А-а-а, суки! — закричал мужик без злобы, усаживаясь к столу на табурет. — Опять без меня?! *Блин*, так и знал! На минуту нельзя оставить!
— Ты бы есё дольсе ссал! — прошепелявил паренек с дебильным лицом.
— Че разорался? — спокойно пробасил Кандагар, взял бутылку и стал наливать в пятый стакан. — Вишь, только разливаю.
— Ага! — не унимался вошедший. — В прошлый раз так же. Выйти не успел — они уже вмазали. Потом шлангами прикинулись, типа, столько и было. Да!?
— Не *свисти*! Не было такого… Постой! — Кандагар застыл с бутылкой в руке и уставился на возмущавшегося мужика. — Булкин?.. — перевел взгляд на стоящего в углу человека в длинной куртке с вещмешком. — А это тогда кто?
Все обернулись на гостя. Пауза. Человеку в куртке надо было что-то ответить, но растерялся. В голове паника, и на ум ничего не приходит.
— Тебе чего? — подозрительно и очень недружелюбно спросил Кандагар, ставя бутылку на стол.
Еще большая паника, и взгляд заметался в поисках подсказки.
— У-у-у… Э-э-э… Ну-у-у… — неуверенно заблеял человек, озираясь.
— Чего — ну-у-у?! — в интонации Кандагара уже была угроза.
— Э-э-э… Ну-у-у… — мялся человек, и вдруг у него получилось выговорить: «Баба — сука!».
— Чего-чего?!
— Баба — сука! — еще раз повторил человек и даже сам удивился, что фраза далась ему второй раз.
— Какая, *нафиг*…
— Так это ж Бабасук! — обрадованно встрял парнишка с дебильным лицом.
Человек в куртке поразился такому странному и неблагозвучному прозвищу, каким его сейчас окрестили. Даже в изумлении вытаращил глаза и… напрягся. Здесь находился тот, кто знал настоящего Аброскина Романа Антоновича. Мог распознать подмену. Захотелось сразу убраться отсюда. Тем более, тут ему явно не рады.
— Какой, *нафиг*, Бабасук? — спросил Кандагар все еще с угрозой в голосе.
— Со С-с-пандина. У него раньсе Абрось кликуха была. Он там с Косаком промыслял.
— С кем?.. С Кошаком?..
— Да! Санька Косак, Месеный. У которого родимое пятно на полморды.
— А-а-а! Это тот, кто весной курицу у лотошника дернул: его через пять минут во дворе повязали, а он уже почти всю сырую успел сожрать?
Кандагар ухмыльнулся. Остальные тоже хохотнули.
— Ага, он! — со смехом подтвердил парнишка. — С будунися на хавсик прорвало. Мало того, сто *трандюлей* полусил. Так есё три дня толськи в ментовке драил.
— Ну и че? — Кандагар опять сдвинул брови и сурово посмотрел на гостя. — Пусть *шурует* к нему. Здесь что забыл?
— Так Косака в сентябре заперли.
— Че, опять курицу *свиснул*?
— Не-е-е. Мокруху сьют.
— *Ничего* себе! Мокруху?..
— Да! Ноздрю по пьяни присил. В сквере, на Суворова. Косак просыпается на лавке. Рядом Ноздря с проломанной баской. И сусяры легавые узе над дусой стоят. Косак *ничего* не помнит. Помнит: бухали. То ли втроем, то ли всетвером. Куда остальные делись, не знает. Кто Ноздре серепуску раскроил, понятия не имеет. Мозет, он. Мозет, есё кто. На него все и повесили.
— *Хрен* с ним, с Кошаком. Этот здесь чего? — Кандагар еще сильнее сдвинул брови, подался вперед и сурово пробасил, обращаясь к человеку в плаще. — Че те надо?
Человек в куртке занервничал, не зная, что предпринять, как выкрутиться из этой ситуации.
— Кандагар, без толку! — дебильный парнишка, которого назвали Юзиком, толкнул ладонью вожака в плечо. — Не ответит. Он кроме «баба сука» нисего говорить не мозет.
— Так это тот, который вешался, а потом в дурке лежал?
— Да, он. Сесёшь, в подъезде дома, где раньсе зил, хотел удавиться. Соседи заметили. Откасяли, вызвали скорую. Оттуда в дурку определили. Он и до нее был с приветом. А после вообсе ку-ку. Разговаривать разусился. Только мысит да «баба — сука» мозет выговорить. Поэтому и кликуху ему поменяли.
— Действительно, придурок! Нашел, где вешаться! — весело воскликнул мужик в спортивном костюме, которого называли Булкин. — Надо было, где людей нет. Давно бы отмучился.
— Юзик, че-то *до хрена* ты все знаешь! — проворчал Кандагар. — Че не спроси… Убивать тя пора.
— Так работа такая! Все время на людях. Мне про него Паса Скобарь рассказывал.
Человек в куртке, в котором все признали бедолагу по прозвищу «Бабасук», с облегчением выдохнул. Получалось, этот дебильный парнишка по имени Юзик никогда не видел настоящего Аброскина Романа. Знал о нем от какого-то Паши Скобаря. Ладно. Признать признали, но прозвище, которым сейчас окрестили, было неприятным, коробило. Можно бы и возмутиться, но тут вспомнил напутствие отставного судьи, Федора Ивановича: «Там, куда отправляешься, нет ни имен, ни фамилий. Не жди, что будут величать по имени-отчеству. У всех клички, погоняла. Я так и не выяснил, какая была у Аброськина. Но запомни, какой тебя обзовут, с такой тебе и жить дальше. Нравится или нет, прими, как есть. Забудь свое прежнее имя, чтоб случайно не откликнуться! Даже в мыслях называй себя новым». «Ладно, — подумал человек в куртке, — Бабасук, так Бабасук. Пусть хоть горшком называют, лишь бы…»
— Э, Бабасук! Долго жить будешь! — подал голос седой мужик в очках. — Вчера только о тебе вспоминали.
— Ага, было! — подтвердил Булкин.
— Мне *пофиг*, что вспоминали! — веско произнес Кандагар, исподлобья глядя на гостя. — Здесь не подают. *Шуруй* отседа! Булкин, проводи!
— Че сразу я?!
— Ты впустил, ты и выпроваживай.
Булкин нехотя стал подниматься, а человек в куртке, получивший наконец имя, попятился назад, озираясь, не зная, что предпринять. Его выставляли за дверь. И поделать ничего нельзя.
— Ага! Сейчас выйду, а вы опять без меня бухнете, — сказал Булкин, надвигаясь на незваного гостя.
— Не ссы, не бухнем.
Услышав про бухло, Бабасук сообразил, что забыл про самое главное, с чего надо было начинать: про пропуск в это заведение. Он, все еще пятясь назад, вытащил из карманов две полуторалитровые бутылки вина и выставил перед собой на вытянутых руках. Увидав бутылки, Кандагар в одно мгновение расплылся в улыбке, глаза заблестели. У остальных тоже появился радостный блеск, тоже заулыбались. Не улыбался лишь ссутулившийся мужик в ушанке. Он, трясущийся, косился на бутылки и сглатывал слюну.
— Че ты раньше молчал?! — прогремел Кандагар и заерзал в кресле. — Бе, ме! Баба — сука какая-то! Сразу бы сказал, что по делу!.. Проходи, садись! Мужики, — обратился он ко всем, — живем! Гуляем дальше! Булкин, организуй быстренько товарищу психу место!
У Бабасук приняли бутылки. Откуда-то материализовалась трехногая облупленная табуретка. На столе, в шеренге стаканов, появился шестой, такой же, куда вылили остатки водки, и в другие добавили. Бабасук скинул капюшон, расстегнул куртку, снял вязаную шапку, сунул ее в карман и без лишних церемоний уселся на отведенное место, пристроив вещмешок в ногах.
— Ну-у-у! — басом протянул Кандагар.
Наверное, это была команда, так как после нее к стаканам с разных сторон потянулись руки. Бабасук взял последним, оставшийся.
— За что не пили? — спросил Кандагар, подняв стакан.
— Сегодня, считай, ни за что не пили, — ответил Булкин. — Третий всего.
— Та-а-ак… Ты, вроде, говорил, там зима?.. Тогда — за зиму!
Тост получил общее молчаливое одобрение. Стаканы сошлись над столом, в центре, звякнув друг о друга, и опрокинулись с характерными плесками в открытые пасти, из которых донеслись различные по интенсивности и тональности звуки послевкусия. Бабасук, уподобившись остальным, замахнув свой стакан, крякнул, закусывать не стал, занюхал рукавом. Лишь только мужичок в ушанке долго возился со своей порцией, пил мелкими глотками, как горячий чай, стуча зубами о стекло. Когда стаканы вернулись на стол, когда все продышались и гримасы от выпитого сменились блаженными улыбками, Бабасук подумал, что, согласно этикету лучших домов Лондона и Парижа, пришло самое время познакомиться. Однако ему представляться никто не стал. Лишь только мужик в очках, тот, который с интеллигентным лицом, протянул руку, назвался Андроном и сразу спросил после рукопожатия: «Курить есть?» Бабасук отрицательно помотал головой. Андрон с сожалением вздохнул. Мужичок в ушанке, досмаковавший наконец свою порцию водки, зашевелился, с трудом попал трясущейся рукой в карман куртки, вытащил замызганную пачку «Примы», бросил на стол.
— Де… держи… Поэ… э… экономнее... По… пос… последняя, — от тряски он сильно заикался. Голос глухой, хриплый.
Андрон вскрыл пачку, вытащил сигареты и раздал всем по одной. Бабасук тоже досталась, не спрашивая, хочет он курить или нет. Пришлось взять и прикурить от свечи. Отказываться посчитал неуместным. Ведь он не выяснил у отставного судьи, каково было отношение к табаку у настоящего Аброськина Романа, которого он сейчас изображал. В любом случае, курил тот или нет, не стоит привлекать к себе внимание отказом подымить со всеми.
Хлипкая сигаретка без фильтра — не есть одно и то же, что сигара «La Gloria Cubana» по шестнадцать долларов за штуку, которая там, в прошлой жизни, так удачно заходила по окончании рабочей недели под бокальчик двадцатилетнего «Camus X.O.» Вонючий, прогорклый привкус опилок лишь с большой натяжкой можно принять за аромат настоящего табака. Только мысли от него сильнее путались в и без того сумбуре дум пьяной башки.
— Зима уже! — после очередной затяжки на блаженном выдохе глубокомысленно констатировал Кандагар. — *Блин*, я осени-то не помню. Вроде, лето недавно. Мы еще тогда на озере бухали. А?.. Андрон?
— На озере?.. Не-е-е! — также благодушно выдыхая дым, ответил Андрон. — Тогда ж салют был… На День Победы. Весна еще.
— Че-то салюта не помню. Мы тогда, кажись, спирт пили?.. Точно! Водой из озера разбавляли.
— Спирт?.. — Андрон потер лоб, вспоминая. — А-а-а! — обрадованно воскликнул он, вспомнив. — Это когда Булкин жопу подпалил?!
— Да! — подтвердил Кандагар, сияя. — На головешку от костра сел.
Все рассмеялись. Бабасук тоже изобразил ржание.
— Суки вы! — воскликнул радостно Булкин. — Могли бы предупредить! Хорошие штаны из-за вас испортил. Дырку прожег.
— Как тя предупредишь?! — сквозь хохот еле выговорил Кандагар. — Ты, как сел, сразу возбухать стал, что кто-то горит, паленым несет. У меня от смеха живот свело. Сказать *ничего* не мог!
— И я ржал, не мог! — подтвердил Андрон. — Особенно когда ты завизжал, когда припекло.
— *Чудак* ты, *блин*! — воскликнул Булкин и со всей силы врезал Андрона кулаком в плечо. — Еще друг называется! Лишь бы поржать!
В ответ Адрон отвесил Булкину звонкого леща, после чего они сцепились в короткой схватке, толкая и дергая друг друга за одежду. Ничего серьезного. Приятельская, шуточная потасовка. Пока курили, троица: Кандагар, Андрон и Булкин — предались воспоминаниям на тему: «Как я провел эти лето и осень». Будь то сочинение, несодержательное бы получилось. Страничка на всех, не более. Все воспоминания лишь о том, где, что, сколько, с кем и до какой степени бесчувственности нажрались. После каждого припомненного эпизода вся компания разражалась хохотом. Даже сутулый мужичок в ушанке смеялся беззвучно, сотрясаясь всем телом. Бабасук тоже выдавливал из себя смех. Так, за компанию. Не весело че-то было. Его, скорее, коробило, чему так радуются эти люди, вспоминая о своем скотском состоянии и поведении. Но потом подумал, что то общество, находящееся с диаметрально противоположной стороны, называющее себя высшим, гдеи сам еще недавно вращался, ничем не отличается от этого. В неформальных компаниях бизнесменов, депутатов и чиновников почти все совместные воспоминания сводились к тому же, что и у этих бомжей: где, что, сколько, с кем и до какой степени бесчувственности нажрались. Правда, там фигурировали иные напитки, иная обстановка. Однако блевать на помойке от настойки боярышника или с борта собственной яхты от элитного виски — процесс одинаково неприятный как для самих блюющих, так и для ставших свидетелем этому процессу.
После перекура и коротких воспоминаний о лете разлили вино, по полному стакану. Юзик произнес тост: «Стоб зима не кусалась и бухло не консялось!» Бабасук, поднимая со всеми стакан, подумал, что интеллект этого шепелявого парнишки никак не соответствует его внешности. По виду — полный дебил, умственно отсталый, но он обладал живым и своеобразным острым умом, наблюдательностью и хитростью. Как потом понял, Юзик промышлял нищенством, выклянчивая милостыню на переходе оживленного перекрестка. Оттого и круг общения имел обширный, и о делах дна общества был осведомлен, как никто другой. Его убогая внешность весьма способствовала такому промыслу, которого он ничуть не стеснялся, а даже ставил себя выше присутствующих, так как единственный из всех имел стабильный доход. Не брезговал мелким мошенничеством.
— Андрон, смотри, как надо! — со смехом поучал он в промежутках между тостами. — Сегодня на тоське до двух простоял. Потом погода стала портиться. *Хреновый* день. И двухсот пятидесяти не настрелял. Две сотни, как обысьно, Самсону. Осталось рублей сорок. Ни туда ни сюда. Посёл в магазин. Купил три банки кофе. «Моккота» называется. Посьти как «Моккона». Только букву поменяли. По двенадцать рублей за стуку. Дрянь редкостная. Его, наверное, из зелудей и коры делают. А банки больсые, как фирменные. Я на рынок. Предлозил одному, другому. Говорю, типа, грузсиком работаю, зарплату товаром дали. По десёвке отдаю, по семьдесят. На сетвертый раз музик попался. Увидел красивую банку, загорелся, цену давай сбивать. Я упираюсь, но до сестидесяти сбросил, если сразу три возьмет. И взял… Вот так. Из тридцати сести рубликов за полсяса сто восемьдесят сделал. На сетыре пузыря хватит. Усись!
— Юзик, пошел ты с такой наукой! — отвечал Андрон. — Сколько раз тебя били?.. А?.. Каждую неделю рожа расквашена. У тебя внешность запоминающаяся, чтобы такие аферки проворачивать. Смотри, когда-нибудь вообще прибьют насмерть. Тот же мужик сегодняшний. Встретит где-нибудь и отхайдокает, чем под руку подвернется. Допрыгаешься! Кстати, остальные три пузыря где?
— Нигде! Нету! — со злобой огрызнулся Юзик и тут же продолжил в своей обычной веселой манере. — И кто из-за пары сотен убивать станет?! Мараться только. А *изобьют*… И сто? Зазивет. Когда морда расквасена, больсе подают. Мне дазе луссе.
Вино пили потихоньку, как бы смакуя, под болтовню словоохотливого Юзика. Бабасук, потягивая из стакана, краем уха прислушиваясь к разговорам, больше думал о своем.

— Николай, с вашего позволения, я заказал на свой вкус, — с широкой улыбкой сказал Аугусто Дуанту по-английски, жестом приглашая присесть за центральный столик возле окна во всю стену с видом на закатный океан. — Нам подадут паррилхада до мар.
— Что это?
— О-о-о! Это чудесное блюдо из разной жареной и запеченной рыбы под специальным соусом. Туда же входит и наша знаменитая бакальяу. Не возражаете?
— Если знаменитая, почему бы и нет?
— Отлично! Напитки я не заказывал. Что предпочитаете к рыбе?
— Пиво! Много пива!
Этот разговор состоялся в сентябре 1998 года, в городке Вилла-ду-Конди, что в двадцати километрах от Порту, на севере Португалии, в ресторане «Caximar», приплюснутым параллелепипедом возвышающемся над песчаным пляжем Атлантического океана. В то местечко завели дела. За несколько дней до этого чисто случайно узнал, что некий Аугусто Дуанту распродает седельные тягачи с фурами, доставшиеся ему в наследство от отца. Год назад его папаша погиб, катаясь на волнах на серфинге. Промучившись недолго с отцовской транспортной компанией, запутавшись в счетах, а главное — в кредитах, Аугусто решил распродать автопарк и целиком отдаться своему призванию — архитектуре. Сделку по купле-продаже двух почти новых Volvo и одного такого же MAN с фурами удалось провернуть напрямую, без посредников, и ее результатами остались довольны обе стороны. Еще бы! Ведь кризис-то вдарил не только по России. Европу тоже зацепило. Весь день провозились на солнцепеке, в тридцатипятиградусную жару, сдавая и принимая машины. Завершение сделки Аугусто предложил отметить в хорошем ресторане, где у него забронирован столик. Организм, высушенный за день португальским солнцем до последней капли, требовал влаги, много влаги. Поэтому в ресторане проблем выбора напитка не возникло. Пиво! Только пиво! И побольше!
— Пиво и паррилхада?! — удивленно спросил Аугусто и глянул так, будто его сотрапезник собрался селедку запивать молоком.
Даже стало неловко от его взгляда. Хотя… Где уж Аугусто понять гостя? Загорелый, поджарый, спортивный, он привык к такой жаре. Но уж коли принимающая сторона настаивает, упорствовать не стал.
— Простите… А-а-а… что пьют с Парри… Паррил?..
- К Паррилхада отлично подойдет портвейн.
— Портвейн?! — переспросил удивленно, так как вспомнил зеленые бутылки по ноль семь с пластмассовыми пробками, служившие главным украшением стола в общежитии техникума.
— Да. Здесь есть чудесный «Тауни порт» тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Уверяю, вы долго еще будете вспоминать вкус этого портвейна, а с ним вспомните и мою прекрасную страну.

«Обломись, Аугусто Дуанту! Уж лучше бы взяли пиво. Никогда не вспоминал твой «Тауни порт» тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Только сейчас почему-то…», — думал Бабасук, прилагая усилия, чтобы не поморщиться от очередного глотка пойла под названием «Портвейн 777». Однако этот эпизод всплыл в его памяти не из-за схожести в наименовании напитков тогда и сейчас, не из-за гигантской пропасти, разделяющей их качество. Вспомнил легкость, с какой сорвался в ту поездку. Только во вторник узнал, что кто-то распродает машины, как в четверг утром уже был за три с лишним тысячи километров, на берегу Атлантического океана, в Вилла-ду-Конди. То была настоящая свобода, которой раньше и не замечал, не придавал значения. От этого воспоминания внезапно засвербило. Чертовски захотелось рвануть отсюда. Пусть не в Португалию. Куда угодно. Хоть в тот же, надоевший за восемь месяцев до чертиков, лагерь артельщиков в Приуральской глухомани, у озера со странным названием «Борода». Лишь бы подальше из родного, но ставшего враждебным и опасным города, где он в розыске по трем статьям, и стоит только попасться, его удавят в камере в первый же день. Куда-нибудь, где не надо прятаться под личиной полоумного немого бомжа, где можно быть собой и не притворяться. А куда рванешь в такой ситуации? Обложен, как волк. Ни денег, ни имущества, ни имени. Вместо имени — обидное погоняло «Бабасук». От осознания несбыточности желания, от собственного бессилия накатил приступ ненависти. Ненависти к той, которая коварно предала, обобрала до последней нитки, приговорила к смерти — к Светочке, бывшей жене. И опять в воображении поплыли картины изощренных казней, которым он подвергнет эту Стервочку, когда до нее доберется. И чем дальше, тем больше кровавых тонов в этих картинах. От грез мести его вывел толчок в плечо и призыв сквозь коллективное ржание: «Э! Бабасук!.. Уснул!?»
Бабасук дернулся от неожиданности, взгляд заметался. От этого хохот стал сильнее. На него со всех сторон таращились пьяные рожи, заливающиеся смехом. Ржали над ним.
— Не спи, замерзнесь! — сквозь смех прокричал Юзик.
Заряд веселья скоро прошел. Все притихли и уставились на Бабасук, чего-то от него ждали. Бабасук окончательно пришел в себя, но никак не мог понять, чего хотят мужики.
— С тебя тост, — сказал Кандагар, с хитрым прищуром глядя на него. — Ты еще не говорил.
«Издеваются», — подумал Бабасук, взял со стола уже наполненный вином стакан и медленно встал. «Э-э-э… Ну-у-у… Во-о-о…» — начал он, лихорадочно соображая, как произнести те единственные два слова, которые его персонаж мог выговорить. Кто-то прыснул смехом. «У-у-у… Бэ-э-э… — Бабасук продолжил свои попытки, и тут у него получилось. — Ба… Ба… Баба… су… ка!» И опять взрыв хохота.
— Во! Сьто я говорил! — воскликнул сквозь смех Юзик.
— Ладно, хоть так, — сказал Кандагар, когда все проржались. — За такое еще не пили. Ну, мужики, слыхали?! За сук баб!
Очередной раз взметнулись стаканы, со звоном сошлись в центре. Когда отпили, Кандагар вздохнул, откинулся в кресле и покровительственно-благодушно обратился к Бабасук:
— И че тя на «бабе суке» заклинило? Нет, на чем путном? «Вмажем», к примеру, или «накатим». Все какая польза за столом. А то «баба — сука» непонятная. Ни туда, ни сюда. Кстати, на кого ты так? На кого-то конкретного или вообще? А?!. Ай! Да что с тебя! — он махнул рукой и обратился к Юзику. — Ты про всех знаешь. Может, и про него тоже? На кого он так?
Юзик оживился, обрадованный, что ему дали слово и можно потрепаться.
— Так, само собой, на бабу, на зену свою. У него с ней такая *фигня* высла, уссысься! Никакого кина не надо. Лет десять зили, все нормально. Потом сё-то сильно ласковая стала. Завела моду: один-два раза в неделю узином кормить, как на праздник. Только он после такого узина на следуюсий день до обеда сонный ходил. Никак не мог понять, сто за *фигня* такая. Оказывается, она ему в водку хрень какую-то подмесывала. Он за узином хлебнет — и серез полсяса срубается. Пока дрых, *трахалей* домой водила. Года два так продолзалось. Потом то ли дозу не расситала, то ли он к этой дряни привык. Только не так крепко спать стал. Сквозь сон слысал, как она в соседней комнате кувыркается. Снасяла думал, снится. Потом прикинул, сто сны такие только после празднисьных узинов бывают. В другие дни *ничего* такого не снится. Подозревать стал. Сё-то не то. Один раз она ему опять узин накрыла, стакан подала. Он сделал вид, сто выпил и, типа, спать посёл. Прикинулся, дрыхнет. Серез сяс к ней два музика приперлись. Снасяла на кухне квасили. Потом все втроем в комнату посли. Он хорошо слысал, как ее там дерут.
— Ай! — Кандагар состроил недоверчивую мину и махнул рукой. — *Брехня*!
Юзик возмущенно встрепенулся, хотел привстать, как подал голос Андрон:
— Ну и че?! Вполне может быть. Вон, моя тетка, Поля, тоже так. Как гульнуть приспичит, бутылку самогонки достанет и, типа, спрячет. Но так, чтобы дядька Витя отыскать смог. Он нычку найдет, в сарае втихаря бутыль выжрет и срубится. Ей того и надо. Сразу к Матвею бежит или к егерю. Только… она домой никогда не водила… Да еще чтобы муж был за стенкой… Да двоих зараз!..
— Я же говорю, *брехня*! — подытожил Кандагар.
— *Ничего* не *брехня*! — горячился Юзик. — Когда я *врал*?!
— Так всегда… Пользуешься, что он ответить не может. Вот откуда у тебя такие подробности?
— Мне Скобарь рассказывал. А ему этот, — Юзик ткнул пальцем в Бабасук, — есё до того, как весался, когда разговаривать мог. Не верись? У него спроси! — Юзик привстал и склонился через стол. — Бабасук!.. А?! Подтверди, сто так и было… Ну?! Хотя бы кивни…
Бабасук, сам впервые услышавший такие пикантные подробности о своей личной жизни, лишь склонил голову и исподлобья косился на Юзика, не зная, как реагировать. Соглашаться или нет? За него решил Юзик:
— Во, вись?! — продолжил кричать тот. — Не отрицает! Он о своей бабе *свистеть* не любил. А Скобарь с Косаком напоили и раскололи про нее.
— Коли так, то у него баба не сука, а *шлюха* какая-то!
— Так это ессё не все! Знаес сто он сделал? А?..
— *Трандюлей* навешал и в окно всех выбросил. Или бошки топором проломил, — предположил Кандагар.
— Не-е-е, четвертым к ним пристроился! — Булкин со смехом выдвинул свою гипотезу. Все его поддержали ржанием.
— А *хрен* угадали! — захлебываясь от радости, воскликнул Юзик. — Он встал, оделся, взял только документы и *усёл*. Его баба с этими двумя дазе не заметили. На работе поселился, в вагоне. Он на зелезной дороге работал. Серез месяц не выдерзал, домой присёл. А в его квартире другие узе. Его зена приватизировала на себя квартиру и продала. Сама уехала. *Хрен* знает куда. Он дернулся, пытался права касять. Оказалось, везде его подписи стоят. Его баба подсовывала документы. Он подмахивал, не ситая. *Хрен*, сто доказесь. Забухал с горя. С работы уволили. Квартиры нет.
«По-хорошему, заехать бы ему по роже как следует, — думал Бабасук, все так же настороженно косясь на шепелявого. — Ведь он так обо мне распинается. За такое бить надо. Видать, настоящий Аброськин Роман был совсем мямля безропотная, что даже такой юродивый, как Юзик, позволяет себе без опаски выкладывать в его присутствии то, о чем, наверное, распространяться не стоит». Как бы ни чесались кулаки, Бабасук не стал поднимать бучу и затевать драку. Если его персонаж таков, то и ему надо соответствовать, не привлекать внимания резкими телодвижениями.
Меж тем, мужиков явно пробирало выпитое. Речи становились громче, развязнее. В них степень убедительности и логичности определялась уже не сутью сказанного, а количеством децибел и напором произнесенной фразы.
- Да-а-а, - протянул Кандагар, тоном ментора. – Действительно, сука. Не повезло тебе, братан. Из-за такой твари…
- У нас, кстати, Андрон тоже из-за бабы погорел, - зевая и потягиваясь, заявил Булкин.
- Из-за какой, *нафиг*, бабы! – поправил Кандагар. - Из-за соплячки, малолетки. *Блин*, педофил юный.
- Сам ты педофил! - без злобы огрызнулся Андрон.
- А кто школьниц трахал?
- Кандагар, ты ж прекрасно знаешь об этом. Зачем херню нести? Там была только одна и один раз всего.
- Во-во! Все-таки была…! Еще скажи, не школьница?!
- Ну…, школьница, - нехотя подтвердил Андрон. – И че?
- А, ни че! Значит, педофил!
- Сволочь ты! – опять без злобы выкрикнул Андрон и обратился к Бабасук с Юзиком, который уже навострил ушки. – Я в девяносто четвертом институт закончил, в Волгограде. Факультет физкультуры. Место уже было в Школе олимпийского резерва по теннису. Одного тренера в Москву переводили. Пока ждал вакансию, в школу устроился физруком. В девятом бэ была одна такая, Горелова Настя. Глазки мне строила, потаскушка. Правда, там все девки глазки строили. Так эта пуще всех. Один раз у девятого бэ физкультура последним, шестым уроком. Я урок отвел, всех распустил, журнал в учительскую отнес. Возвращаюсь, а эта Горелова все еще в зале. Как-бы, тренируется. Я ей: «Всё. Уроки закончились. Домой иди!» А она мне: «Еще десять минут. Хочу на канат научиться залазить». И лезет вверх. Встала на узел и повисла, как сопля. Тужится. Даже одного перехвата не может сделать. Просит подтолкнуть, и задницу подставляет. Ну я и подтолкнул. На ней спортивные трусы свободные. Эта шалава под них даже плавки не поддела. Снизу все видно. Я ничего не сказал. Будто, так и надо. Несколько раз подтолкнул.
- Ага, заодно за детской *щёлочкой* по подсматривал, - вставил Кандагар.
- Сам ты, детской! – возмутился Андрон. - Видел бы ты эту Горелову! Лет на двадцать выглядит. Можно подумать, ты бы не подсматривал, когда прям перед глазами?
- Не-а! Че я там не видел? У всех одинаковые. У тебя, кстати, жена была. У нее бы и подсматривал.
- У тебя тоже жена была. Еще скажи, только у нее одной смотрел? Мне тогда двадцать четыре было. Молодой. Гормоны зашкаливают. А кругом девок полно. Вспомни себя в эти годы!
- Не *свисти*! Я в двадцать четыре баб вообще не видел. Нас с Германии в степь вывезли. Полтора года в палатках. Одни суслики вокруг и… *капец*. До ближайшего хутора, *замучаешься*, пятьдесят два километра. Какие, *нафиг*, бабы? Спирт – единственное развлечение…
Похоже, эта эротическая тема сильно взволновала Юзика. Он заерзал на тахте, засучил ногами и, еще более вылупив свои и без того выпученные глазки, обратился к Андрону:
- Дальсе! Сто дальсе!?
- Что, дальше? – не понял Андрон.
- Со скольницей, сто дальсе?
- А-а-а…! Ничего. Подтолкнул ее в задницу несколько раз. Бестолку. Не получается. Говорю ей: «Сворачивайся. Через десять минут зал закрываю». Она мне: «Можно я еще разок попробую?» Я позволил и в тренерскую пошел переодеваться. Только разделся, в зале грохот, вскрик истеричный. Я, в натуре, пересрал, выскочил в зал. А на мне только трусы. Гляжу, Горелова лежит на мате под канатом и не шевелится. Подбегаю, проверяю пульс, зрачки, руки-ноги. Все ли цело? Тут она приподнимается, одной рукой меня за шею обхватывает, и в губы присосалась. Другой рукой в трусы залезла, за член схватила. Потом и к нему присосалась. Что мне оставалось делать?
- Бежать, Андрон! – хохотнул Кандагар. – Бежать без оглядки! Куда подальше!
Все заржали. А Юзик с горящими глазами чуть ли не слюну пускал от услышанного.
- Ага, убежишь тут! – продолжил Андрон. – Стояк такой, аж сводит. Мне и делать ничего не пришлось. Сама разделась, сама на меня нанизалась. Такая проворная и шустрая. Не я ее, а она меня отымела и еще в рот попросила кончить. На следующий урок физкультуры опять мне глазки строит, подмигивает, намекает на продолжение. Думаю: «Ну тебя…, шалава малолетняя!» Просил уборщицу зал закрывать, чтобы эта опять меня там не подкараулила. А через пару недель к завучу вызывают. Оказывается, Горелова своим подружкам растрендела, что физрук ее трахнул. Те – другим. Так до завуча и дошло. А завуч, сука еще та. У нее, наверное, мужика никогда не было, девственница еще. Нет, чтобы разобраться! Так сразу бучу подняла. Родителям Гореловой позвонила. Родители накинулись на дочку. Та испугалась. Не будет же сознаваться, что давно уже не целка и шлюха конченая. На меня все свалила, что силой взял. И все. Ее слов достаточно. Тут же уволили. Еще через день в СИЗО заперли. Статью шьют. Изнасилование малолетней. Так бы и посадили.
- *Блин*, если бы мою дочку так, я бы твой же *член* тебе же в рот и сунул! Хребет бы переломил, согнул, и засунул!
- Кандагар, у тебя доська? – спросил Юзик.
- Ну-у-у.
-  И, где она?
- А, *кто* ее знает…! С развода не видел. *Ё-маё*…! Так это…!? Ей тогда, вроде, три было…? Значит, сейчас…? Может…, лет шестнадцать…? *Блин*…! Ведь, самое время. Наверное, уже такой вот педофил *потрахивает*.
- Сам ты педофил! – возмутился Андрон
- Зря тебя не посадили. Там тебе самое место, извращенец! – эмоционально воскликнул Кандагар. – До сих пор бы на зоне петушили! По таким статьям там только так опускают.
- Ай! – отмахнулся Андрон. – Хрен тебе! Не посадили! Не за что! Тесть подсуетился. Он зам председателя Спорткомитета. Нанял какого-то детектива. Тот все выяснил. Подружка Гореловой созналась, что поспорили, что та физрука трахнет. Еще рассказала, эта дура дневник своих похождений ведет. Дневник детектив стянул, прям из сумки. Там записей чуть ли не на двадцать мужиков было. По датам все и по именам. Оттуда то и выяснилось, что трахались мы с ней, когда ей было уже шестнадцать. У нее день рождения накануне, за три дня до этого был. Следователь нормальный попался. Как увидел дневник, все понял. Вызвал к себе родителей Гореловой, показал ее записи. Те в шоке. Заявление сразу забрали, чтобы похождения дочки огласке не предавать. Дело прекратили. Меня выпустили. Так что, не надо свистеть! – Андрон повернулся к Кандагару. – И не фиг меня тут педофилом обзывать.
— Тебе повезло! —великодушно пробасил Кандагар. — На три дня пораньше бы ее трахнул. И… всё. Педофил!
— Да иди ты! — отмахнулся Андрон.
— Дальсе! — требовал Юзик, сглатывая слюну.
— Дальше всё — из СИЗО домой вернулся. На пороге уже чемодан с вещами. И тесть встречает. «Вали отсюда! — говорит. — Чтобы духу твоего здесь не было! Кабы не Верочка, — дочка его, жена моя, — хрен бы тебя вытащил». Это он о том, чтобы не говорили о ней, что муж — насильник и совратитель. На самом деле из-за себя старался. Чтоб карьеру не подпортить. И с Верой, сволочь, так и не дал встретиться. Что мне оставалось делать? Квартира жены. Ей тесть подарил. Взял чемодан и ушел в никуда. И накрылось все медным тазом.
— Не тазом, а *писей*. Маленькой *писей* школьницы. Причем, буквально, — вальяжно, нравоучительно произнес Кандагар.
— Не такая уж там и маленькая.
— Конечно, коли тебя всего накрыло. Вот *трахнул* бы сначала ту завуча! Тогда она разрешила бы тебе всю школу *отыметь*. Включая младшие классы. И даже не пикнула бы.
— Ты ее видел? Лучше сразу себе яйца отрезать, чем с такой.
— Юбку до макушки задрать, чтобы на рожу не смотреть. И… вперед!
— Вот сам езжай туда и задирай! Она ждет не дождется, чтоб ты ей вдул.
Шуточная перебранка закончилась сама собой. Все умолкли. В тишине налили еще. Че-то забыли про тост. Взялись за стаканы так, без речей.
— Я тозе из-за бабы!.. — вдруг пафосно, задрав нос, воскликнул Юзик, которому, наверное, тоже захотелось заполучить свою толику сочувствия.
Это заявление вызвало взрыв внезапного гомерического хохота. Кандагар, Булкин и Анрон ржали во все глотки.
— Из-за какой, *нафиг*, бабы?! — сквозь хохот басил Кандагар. — У тебя никогда ее не было! Даже Дуся… бдеть… Лоханка… те не дала! А она… она… всем… без разбора!..
— Да-а-а! —задыхаясь, поддакивал Булкин. — Нинка, *блин*, Хрипатая… говорила, как ты ее по пьяни уломал… Разделись, а она *чле… членика* найти не может… Два мешочка висят… А… *чле*… *чле*… не-е-ету!..
— *Свистёжь*! — яростно выкрикнул Юзик и вскочил на ноги. — *Свистит* она!.. Нормальный у меня *член*! *Бляхой* буду! *Свистёжь* всё!
— Нормальный, если… если… Ой, не могу!.. В микроскоп смотреть! — еле выговорил Кандагар.
Юзик от злости раскраснелся, оскалился своими маленькими желтыми неровными зубами.
— Мозет, показать?! — выкрикнул таким тоном, будто угрожал убить. — Показать?!
— Ну… ну… Покажи! — ржал Кандагар.
— Да… да!.. Я… я… яви… нам с… свою… я… я… ялду! — сквозь хохот вторил Булкин.
Андрон тоже хотел что-то сказать. Но его скрючило от смеха так, что мог только махать рукой в знак согласия с Булкиным. Юзик еще сильнее покраснел, еще свирепее оскалился и cтал похож на злобного суслика. Он решительно распахнул куртку, задрал свитер, расстегнул ширинку, дернул ремень и рывком чуть приспустил штаны, под которыми показались синие трусы с надписью на резинке «Hugo Boos». Шепелявый застыл, оглядываясь, ожидая, вероятно, что его остановят. Останавливать не стали. Этот спектакль был интересен всем. Тогда Юзик резким движением обратно натянул штаны, застегнул молнию на ширинке, вправил ремень, одернул свитер, запахнул куртку и сел на место.
— Вот вы хотя бы из-за баб, — сказал он совершенно спокойно, будто продолжил прерванный разговор, моментально позабыв о страшной угрозе продемонстрировать свое мужское достоинство. Так сказать, сменил тему. Топорно. Но получилось. — А Толкась, мезду просим, вообсе из-за муравья погорел!
— Юзик, *блин*!.. Из-за какого, *нафиг*, муравья?! — еле выговорил Булкин, вытирая слезы. — Его братва прессанула. Опять *свистишь*?!
— Сам ты, *блин*! — взвизгнул Юзик и пошел дальше разглагольствовать спокойно. — И *ничего* не *свистю*! Снасяла муравей был… Толкась, подтверди!
Юзик вытаращился на мужичка в ушанке, ожидая ответа. Тот сидел, свесив голову, никак не реагируя, что-то бубня себе под нос. Шепелявый перегнулся через стол, с трудом дотянулся и слегка ткнул пальцами мужичка в плечо. Мужичок дернулся, обвел всех помутневшими, слезящимися глазами, трясущейся рукой схватился за стакан, сделал небольшой глоток, поставил на место и снова сник.
— Толкась! Толкась! Твою!.. — Юзик опять подтолкнул его. — Подтверди, сто ты из-за муравья влип… А?
Мужичок, которого Юзик назвал Толкась, вновь поднял голову, огляделся и обалдело протянул: «Ну-у-у», кивнул и еще раз приложился к стакану. Воодушевленный подтверждением, Юзик продолжал:
— Во, вись?! Подтверздает!.. Толкась бизьнесем занимался. Сины из-за бугра таскал. У него здесь склад, магазины, мастерские синомонтаза были. Бабло лопатой греб. Раскрутился, *офигеть*, как. Захотел новую масину, дзип. Стобы на охоту ездить. Купил внедорозьник. Из Германии пригнал. Больсой, *офигенно*! Тока пригнал, сразу поехал испробовать, как масина по лесу ездит. Полдня испытывал. На поляне остановился поссать, заодно и покурить. Присел на пенек и не заметил, сто муравейник там. Заметил, когда кусать стали. Он вскосил, стряхнул муравьев. Посмотрел, вроде, систо. Сел в масину, дальсе поехал. Вырулил из леса на дорогу. Едет. Вдруг, сюствует, в яйцо кто-то впился. Больно, *капец*, как. Муравей, *блин*. Не заметил его. В станы заполз и впился… Толкась!.. Вован!.. — призвал Юзик. — Подтверди!
Мужичок чуть встрепенулся, покосился и произнес невнятно: «Да-а-а, *блин*».
— Так вот, Толкась дернулся, за яйцо схватился, от дороги отвлекся. Тут удар, грохот. Он мордой об руль ка-а-ак *долбанется*! Искры из глаз! Поднимает голову — перед ним «мерин» сестисотый. Не успел осюхаться, из «мерина» трое вылазят, вытаскивают его из масины и насинают *бить*. Брюнерские, *блин*, оказались. Сють до смерти не *захренасили*. Толкась их «мерину» в босину *вмазал*. Его масине *ничего*. Бампер и капот помял. А «мерину» *капец*. Весь бок всмятку. Братки *отхайдокали* его как следует. Потом гаисников вызвали. Те приехали. Брюнерские с ними поресали. И все, *блин*! Толкась виноват. Не уступил дорогу. Хотя Толкась говорит, сто он по главной сёл. Он ессё из больницы после *трандюлей* до дому не успел добраться, а братва узе ссёт выставила. Сто двадцать стук зелеными. За «мерина» и за моральный усерб. Дали неделю и сказали, потом сётсик вклюсят. Толкась вылозил всё, сто было. Отдал склад, магазины, три синомонтаза. Есё двадцать стук в долг взял, стобы расплатиться. Вроде все, *конец*! Но серез пару недель опять брюнерские к нему. Предъява новая. Их братан, Слысь!.. Ну, этот!.. Знаете зе такого?! Кликуха?! Слысь?!
— Не глухой! — недовольно ответил Кандагар.
— Да не! Не слысь, а Слысь! Который брюнерский, основной! Ведь знаете зе?!
— Юзик, *блин*! Шипишь, *хрен проссышь*! Ты про Слыча, что ли? — недовольно уточнил Кандагар.
— Да! Я и говорю: «Слысь». Так вот, Толкасю новую предъяву, сто Слысь до сих пор в больнисе. Слозный перелом ноги. Говорят: «С тебя есё полтос на лесение». Толкась им: «Все, *край*, больсе нисего нету!» Они: «*Не волнует*. Квартиру отдась». Толкась им: «*Хрен* вам, а не квартира! Это зены и ребенка!» Серез несколько дней он посел с семьей на рынок. Отлусился сюток. Возрасяется — зены, ребенка нет. К нему подходит один, говорит: «Зену, сына увидись, когда квартиру на нас переписись». Деваться некуда. Тут зе домой за документами. Привезли к ихнему нотариусу. Переписал. Но все равно тридцатку долзен остался. Его зену отпустили, и она с сыном сразу к родителям уехала с концами. А Толкась сказал: «*Хрен* вы от меня есе сто полусите! Резьте! Убивайте!.. Отсосите!» И… *капец*, запил… Толкась! — опять легкий толчок мужичка в плечо. — А?.. Подтверди, сто так и было!
Мужичок, не поднимая головы, кивнул и извлек нечленораздельный звук, похожий на: «Ды-ы-а-а».
— Во! Я же говорил! — воскликнул Булкин. — Толкача братва прессанула! И с каких *краев* здесь муравей?
— Ты сё, зопой слусал или сем?! — проорал Юзик. — Все из-за муравья слусилось! Если бы Толкася муравей тогда за яйцо не укусил, он заметил бы на перекрестке «мерина» и не *вмазался* бы в него. Зил бы сейсяс в своем доме с бабой и коньяк глусил.
За столом разгорелась дискуссия: «От чего больше «западло» вляпаться и поломать жизнь: из-за бабы или из-за муравья?» Заумные речи, сдобренные нецензурщиной и похабщиной. Вместо доводов — крики. Десятикратное повторение одного и того же. А Бабасук, у которого от выпитого уже не только слова на языке, но и мысли в голове стали сбиваться в беспорядочную кучку, думал: «Блин, как тесен мир. До боли все знакомые лица! Толкач Вова. И «Толкач» не кличка, а фамилия такая. Начинали вместе на рынке. Тоже таскал товар из Польши. Его палатка была в соседнем ряду… Не узнал меня. Ну и хорошо. Я и сам бы себя не узнал. Как он изменился! Всего-то лет десять прошло. Последний раз слышал о нем в девяносто пятом, что прессанули из-за аварии, бизнес отжали. После — всё. Пропал человек. И никому никакого дела, куда. Вон оно, оказывается, что с ним стало. Опустился совсем. А мы вроде как ровесники. Как же тебя искорежило! Выглядишь дряхлым, больным. Да и Андрон тоже. Говорил, ему двадцать четыре было в девяносто четвертом. Значит, и он мой ровесник? А дашь все пятьдесят. Неужто и меня так же?.. Не-е-ет. Выкарабкиваться надо отсюда!.. Как можно скорее. Иначе… Еще и Слыч, бдеть… В миру — Салычев Виталий Витальевич, зам Брюнера по выбиванию долгов, которому сотку баксов должен с процентами. Оказывается, вот откуда у него пиратская хромота. Не в честных бандитских разборках получена, а в банальном ДТП, за которое ободрал бедолагу Толкача до последнего… Действительно, тесен мир. Скотский, уродливый мир».
Бурную пьяную дискуссию и мысли Бабасук прервал зычный призыв Кандагара:
— Все, *блин*! Хорош *свистеть*! Отлить надо! Перерыв, *ёк* вашу! Так! Специально для некоторых: ссать, срать и блевать тока на улице или себе в штаны! Ежели кто здесь нагадит, им же его говно и вытру! Все поняли?!
Че тут непонятного? Все предельно… Чистота — залог здоровья. Закоулками теплоузла, переваливая через горячие трубы, всей гурьбой выбрались на улицу. Уже дождило. Выпавший перед этим снег потемнел, осел и остался белеть лишь в отдельных местах.
Едва Бабасук начал облегчаться, как сзади его кто-то тронул за плечо.
— Бабасук! Бабасук! — зашепелявил противный высокий голос с наигранно заискивающим тоном. — Ты зе со Спандина? А?.. Со С-с-спандина?! Проню зе знаесь?! Ну?! Проня?! Длинный?! Долзен знать… На толкуське обитал…
Бабасук, не оборачиваясь, повел плечами так, что получился ответ, обозначавший скорее «да», чем «нет».
— Так, знаесь?! Да?! — обрадованно воскликнул Юзик. — Давно его видел? А? Давно?
Бабасук захотелось резко обернуться и завершить начавшийся процесс на это юродивое чмо. Окатить его с ног до головы. Затем вмазать по мокрой глумливой хитрой роже. Еле сдержался. Лишь кивнул в знак того, что давно.
— Как давно? — не унимался Юзик. — Неделя?.. Две?.. Три?.. Месясь?.. Больсе?
На последнем Бабасук утвердительно кивнул, чтобы это создание наконец от него отлипло.
— Больсе?! — разочарованно уточнил Юзик и вдруг воскликнул изменившимся хамским, злым тоном. — *Блин*, *чудак*! И какого *хрена* ты здесь?!
Когда Бабасук заправился и обернулся, чтобы воплотить все-таки свое желание, если не окатить, то хотя бы вмазать по роже, Юзик оказался уже далеко, в компании Булкина. И как-то было уже не комильфо подбегать к нему, чтобы дать волю чувствам.
— Ты поосторожней ему кивай, — тихо, доверительно сказал Андрон, когда все спускались обратно, в теплоузел. — Юзик стучит, как барабанщик. И ментам, и братве на всех подряд. Сука! Думаешь, просто так сегодня пузырь выставил? Про Прошина вынюхивает. Ищут того. Так что поосторожнее с ним. Ты хоть и немой, за лишний кивок тебя же и подтянут.
Как-то внезапно кончилась вторая бутылка вина. Юзик тут же свалил по-английски, не прощаясь. Его исчезновения никто и не заметил. Лишь вроде дышать стало полегче. Мужичок в ушанке, Вовка Толкач, свалился на пол и уснул возле горячей трубы, подложив кирпич под голову. Андрон, похоже, тоже кемарил с открытыми глазами, откинувшись спиной на стену и свесив голову. Булкин с Кандагаром еще некоторое время переговаривались громко, несли всякую пьяную чушь, путаную, нелогичную, но эмоциональную. Их голоса становились тише, несвязнее. Потом и Булкин умолк. Остался слышен лишь невнятный бас Кандагара, у которого никак не получалось завершить свой длиннющий монолог. Кому он говорил? Непонятно. Никто не слушал. Издав легкий хлопок, погасла и задымила прогоревшая свеча. У второй тоже пламя дергалось на последнем издыхании. Андрон с трудом вылез из-за стола, толкнул в бок уже совсем сонного Бабасук, жестом предложив следовать за ним. Шатаясь, держась рукой за стены, подсвечивая путь миниатюрным фонариком, Андрон вывел в тамбур, из него — в левый проход, за которым оказалась небольшая комнатка с таким же беспорядочным нагромождением труб. Здесь воздух более влажный и тяжелый. На полу, в углу, несколько деревянных поддонов вдоль стены, служивших кроватями. «Гостевая, — подумал Бабасук, укладываясь на поддоны и пристраивая вещмешок под голову. — Теперь мне в таком вот жить». Андрон вышел. Стало совсем темно, одиноко и тоскливо. Бабасук повернулся на спину, с трудом поднял руки, погрозил в непроглядную тьму сжатыми кулаками и провыл сквозь зубы: «Ы-ы-ы-у-у-у!» А в его голове вопль злобы: «Стерва!.. Стерва!.. Погоди, я еще доберусь до тебя, сука! Ты мне еще за все...» На этом мысли внезапно оборвались. Воздетые руки бессильно рухнули на грудь. Он провалился в сон. Так закончился его первый день новой жизни, с новым, неблагозвучным именем, на новом, неуютном месте.

Глава 2. Ницца

В полуразмытом мраке уличных фонарей, заглушающих собой сияние полной Луны, особенно яркой в тот вечер, свет ламп, обессиленный бессмысленной борьбой за великолепие, доходил до земли легким оранжевым натриевым туманом. В световой дымке сглаживались шероховатости и неровности Ниццы, города миллионеров. Да, блин… миллионеров!.. В сумерках уже не так заметна потертость и обветшалость домов. Не бросаются в глаза трещины и заделанные выбоины тротуаров. Все одинаково ровно, оранжево, безлюдно.
Недаром это время года называют «мертвым сезоном». Ницца, если и не вымерла полностью, то находилась в сонном, заторможенном состоянии. Особенно это ощущалось сейчас, когда призывно зажглись витрины магазинов. С улицы хорошо видно, что там делается внутри. А внутри — полусонные продавцы маялись без дела меж прилавками, уже броско разукрашенными к предстоящим Рождеству и Новому году, зевая, почесываясь и подсчитывая минуты до закрытия. Лишь за окнами кафе и ресторанчиков еще теплилась какая-то жизнь. Официанты флегматично разносили заказы к немногочисленным занятым столикам. Приглушенная музыка, приглушенные разговоры. Ни громкого смеха, ни веселья. Приглушенная жизнь.
Всего два дня, как ушел циклон, который почти месяц терзал штормами Лазурный берег. Пронизывающий ветер, уже ставший привычным в своем завывании, постоянно швырявшийся зарядами промозглого дождя, сдулся совсем. Ни колыхания. Пушинка не дрогнет. К ночи заметно похолодало, да так, что еще чуток — и лужицы начнет затягивать тончайшей паутинкой льда. Холодный для этих мест недвижимый воздух казался свежее, прозрачнее. В пустынных кварталах тихо.
На улице Вернер, плотно заставленной по обочинам припаркованными на ночь машинами, велосипедами и байками, на перекрестке с улицей Дабрей, из-за угла что-то послышалось. Что-то невнятное, нарушающее эту неправдоподобную для города тишину. Сначала неразборчиво. Потом все отчетливее раздавалось: «Цок… цок… цок…». Звуки приближались, становились громче и уже отражались эхом в закоулках домов. Такой звонкий и равномерный цокот могли издавать только шпильки женских туфелек. Цок… цок… цок… Цокот громче… И вот из-за поворота появилась она, нарушительница тишины.
Платиново-светлые волосы зачесаны и собраны в завитушку на затылке. На голове темная вуалетка набок, прикрывающая полупрозрачным фатином верхнюю часть лица, лоб и глаза. Прямой нос горбинкой. Вызывающе яркая алая помада. На шее небрежно — многоцветный шелковый шарфик. Фиолетовый с переливом свободный плащ-колокольчик чуть выше колен. Стройные ножки в колготах в сеточку с шовчиком сзади. Темные туфли с красной подошвой на высоких шпильках. Эти-то весьма недешевые туфельки и издавали те мерные, звонкие «цок… цок… цок». Безупречно прямая спина. Неспешный шаг «косичкой», слегка покачивая бедрами, как у лучших моделей с подиума, и такой же, как у них, отрешенный взгляд.
Красивое лицо женщины под вуалькой, несмотря на вечерний макияж, казалось изнуренным и очень задумчивым. Правда, о чем таком именно она задумалась, никто ни за что не догадался бы. И немудрено. Ведь Светлана, а это именно она, в сию минуту не думала ни о чем совершенно. Звенящая пустота в голове, как и на этих ночных улицах Ниццы. Лишь бездумное созерцание тишины. Трудно парой фраз описать причины душевной опустошенности этой молодой, красивой, полной энергии женщины. Парой фраз не отделаешься. Здесь все много сложнее.
Три-четыре дня, которые Светлана отвела себе с Юрием на короткий вояж за границу с посещением города-мечты, Ниццы, превратились почти в три недели. Три кошмарные недели бесплодных ожиданий, нервов и страхов. А причиной тому стало исчезновение Окопова, бывшего мужа. Вообще-то, он и должен был исчезнуть. Вернее, сгинуть и уже давно кормить собой червей в какой-нибудь могиле на кладбище. Однако Окопов исчез не из жизни, а из виду, что не есть одно и то же. Подобная ситуация никогда не входила в планы и даже не рассматривалась теоретически. Решившись на развод, Светлана поверила клятвенным заверениям Юрия, что с Окоповым покончат, как только тот вернется из своей длительной командировки, и он никогда ее больше не побеспокоит. Целых восемь месяцев, с марта по ноябрь, Светлана прожила в состоянии перманентного стресса с сопутствующими переживаниями, нервными срывами, бессонными ночами. Но она тогда знала, что все кошмары закончатся, как только исчезнет Окопов. Безусловная уверенность в таком исходе придавала сил, не давала окончательно свихнуться. Казавшийся безупречным, план развода практически был выполнен полностью и дал лишь один сбой на самом финише. Но какой!.. С Окоповым должны были разобраться, инсценировав самоубийство. Чтобы ни у кого не возникло сомнений в суициде, в его портфель подсунули бумаги о финансовом крахе и банкротстве, что равнозначно предсмертной записке. До своего конца бывший муженек так и не должен был узнать, кто на самом деле за этим стоит, обвиняя во всем своего юриста, Юрия Захарко. Светлане оставалось лишь переждать события за границей, вернуться, опознать тело, быть может, пустить слезу и позабыть все это, как страшный сон. Но случилось непредвиденное. Окопов исчез. Сбежал. Выскочил прямо из петли. Мало того что сбежал, так еще и прихватил портфель с документами. Теперь он знает все! А коли знает, то, вполне естественно, воспылает жаждой мести. Мести, в первую очередь, к ней. Более кошмарной ситуации и не придумаешь. Самое страшное здесь — неизвестность. Когда, где и в какой форме Окопов нанесет удар. Он может выжидать долго, годами. Но от мести не откажется. Как-нибудь, вдруг, однажды он возникнет из ниоткуда и задаст несколько неприятных вопросов, типа: «Скажи, дорогая! Как так получилось, что за время моего восьмимесячного отсутствия к тебе перешли все мои активы, движимое и недвижимое имущество, мне же остались только долги?.. За что втоптала мое имя в грязь, распространяя слухи и подставив перед партнерами? Куда дела мой лес? И, главное, почему хотела меня убить, инсценировав суицид?» Эти вопросы будут, скорее, риторические. Окопов вряд ли станет дожидаться на них ответов. Сразу грохнет выстрел или сверкнет лезвие… И все!.. Аллес капут!.. Доигралась!.. Здравствуйте, архангелы! Но может быть и худшее. Он расправится по-другому. Не станет убивать. Покалечит! Изуродует! Или… Обдуманная, выдержанная месть страшна в своей непредсказуемости. Какой может быть покой, когда имеешь такого мстителя за спиной?! Пока Окопов жив и не будет получено точных доказательств обратного, ни о каком возвращении домой не могло быть и речи.
Поначалу Светлану грела надежда, подпитываемая обещаниями Юрия, уверявшего, что Окопов никуда не денется, он в розыске. Калининградская область совсем маленькая, кругом границы, спрятаться некуда, не сегодня-завтра его схватят и в камере он не переживет первой же ночи. Каждое утро, каждый пасмурный рассвет Светлана встречала с надеждой, что именно сегодня получит известие, что все кончено, она совершенно свободна и может вернуться домой. В ожидании весь день нервно наматывала круги по просторному люксу гостиницы «Негреско», обставленному мебелью под старину в стиле Людовика XVI, беспрестанно куря и опорожняя одну за другой бутылочки с крепкими напитками из мини-бара. Из прихожей — в гостиную, из гостиной — в спальню и опять в гостиную. Остановится. Бросит взгляд на безмолвный телефон на столике. Вздохнет. Подойдет к выходу на балкон и долго смотрит через стеклянную дверь. А за ней все то же свинцовое штормовое море в белых барашках, низкое пасмурное небо и пальмы Английской набережной, терзаемые жесткими порывами холодного ветра с дождем. От унылого пейзажа станет еще тоскливее. Постоит недолго. Опять вздохнет и пойдет наматывать очередной круг по номеру. И так до вечера. К концу дня, обессиленная бесплодными ожиданиями, Светлана срывалась на истерику, требовала от Юрия немедленно связаться со своими людьми в Калининграде. Тот нехотя звонил. Иногда отвечали, что, мол, поиски идут полным ходом. А чаще вообще игнорировали вызовы. Юрий пытался успокоить, убеждая, что уж коли Окопова нигде не могут найти, то он, наверняка, не выжил после ранения, сдох где-нибудь. Его доводы не сильно-то успокаивали. Ведь тела так и не нашли.
К вечеру, когда рабочий день заканчивался и ожидать сегодня каких-либо вестей уже не имело смысла, силы покидали Светлану окончательно. Она забивалась в угол и заливалась тихими слезами. Выйти из номера в ту же гостиничную сауну или еще куда, чтобы немного развеяться, не могло быть и речи. Потому что страшно. Бредовая идея, но Светлане казалось, исчезнувший Окопов может находиться где угодно. В том числе и в Ницце. Лишь гостиничный номер ей казался более-менее безопасным. Она даже поесть не спускалась в ресторан. Еду доставляли в номер.
Наступала ночь. Но и она не давала успокоения. Бессонница. Бесконечные круги по комнатам, сигареты, бутылочки из мини-бара и косые взгляды на Юрия, безмятежно дрыхнувшего на кровати под балдахином, сладко посапывающего своим большим носом. Если Светлане и удавалось уснуть, то ненадолго. Стоило забыться, как сразу подступали кошмары. Сны странные, непонятные, сюжета коих и не вспомнить, но очень страшные, от которых просыпалась взмокшая, вся в испарине и уже не могла уснуть до утра.
Ей хотелось бы сменить обстановку, уехать из Ниццы куда подальше, в какой-нибудь другой уголок мира, где погода не так давит на психику. Но и этого пока не получалось. Виной тому чертов «феррари» кабриолет, который она с какого-то приобрела для выездов в городе миллионеров и который сдох в первой же поездке из Люксембурга в Ниццу. Оставлять здесь без присмотра более сотни тысяч евро было жалко. Юрий пристроил автомобиль в сервис, и пока его не сделают, свалить отсюда никак.
Находясь в замкнутом пространстве гостиничного номера, Светлана вновь ощущала себя птичкой в клетке. Но уже не певчей, а бройлерным цыпленком, которого готовят на убой. Так прошла неделя, другая. Об Окопове никаких вестей. Надежды на благополучное разрешение таяли. Силы тоже.
25 ноября, четверг. С утра небо еще немного хмурилось, дождило, но ветер стих. Однако море по инерции все еще бушевало накатными волнами в белых барашках. К обеду густой гул волн превратился в шелест, сквозь облака выглянуло солнышко. А вечер порадовал полнейшим штилем с чистейшим оранжевым закатом. Еще не угасло на западе зарево, как над морем высыпали звезды, крупные и яркие. Из-за горизонта взошла неимоверно большая Луна с отчетливыми темными пятнами морей. Подошел к концу очередной день бесплодных ожиданий. На сегодня всё, сообщений не будет. Ни дурных, ни хороших. Светлана подумала, сейчас опять заберется с ногами на диванчик в углу и зальется слезами. Даже платочек приготовила. Но, блин, не хотелось. Плакать совсем не хотелось. Душа — как выжатый лимон. Ничего не осталось. И страха не было. Пустота. Светлана дошла до того нервного предела, за которым все переживания внезапно отключаются. Это как предохранители срабатывают в перегревшемся от нагрузки приборе. Как декатексис в пятой стадии принятия неизбежного. Полнейшее равнодушие ко всему, в том числе и к собственной судьбе.
«А пошло оно все! — вдруг подумала Светлана, не мигая уставившись на Луну. — Устала!.. Как я устала! Не могу больше! Я здесь чокнусь. Надо заставить себя куда-нибудь выйти. И… И будь что будет!» Она затушила сигарету и решительно вошла с балкона в комнату. Там Юрий пристроил на инкрустированном столике с резными гнутыми ножками недавно купленный ноутбук и самозабвенно крошил каких-то тварей в компьютерной игре-стрелялке. Он так был вовлечен в процесс, что не расслышал, как Светлана несколько раз позвала его, а когда расслышал, отмахнулся, сделав знак, что не сейчас. «Какой дебил! — подумала Светлана. — И ради этого я…» Бросила на Юрия выразительный, полный презрения взгляд и пошла собираться. Собралась, на удивление, быстро. Макияж — на скорую руку, несколькими движениями зачесала волосы назад и собрала в хвост. За пару минут оделась. Все тот же строгий серый костюм: пиджак, жилет и длинная юбка-карандаш, в котором выехала из Калининграда. Другой верхней одежды не было. Посчитала, что в Ницце не понадобится. Перед выходом еще раз покосилась на Юрия. Тот, не замечая ничего, закусив губу, с горящими глазами всецело погружен в виртуальные битвы. Спустившись вниз, Светлана попросила портье вызвать такси, хотя понятия не имела, куда ей надо. Такси скоро подъехало, а она так и не придумала. Вот чего может пожелать женщина с опустошенной душой и отсутствием желаний? Пожалуй, ничего. Разве только… Разве только прошвырнуться по магазинам и купить себе верхнюю одежду по сезону да пару-тройку ненужных безделушек. Когда водитель переспросил, уже по-английски, Светлана приняла решение. Попросила отвезти до какого-нибудь торгового центра.
Увы, на разграбление «Galeries Lafayette» у Светланы осталось менее получаса. Торговый центр закрывался в девять. Пришлось ускориться. Не более пяти минут на бутик, не обращая внимание на весьма нескромные здесь цены. Чтобы успеть до закрытия, хватала первое приглянувшееся. Для начала, под стать настроению, когда все «фиолетово», приобрела такого же цвета плащ-колокольчик. Тут же его и надела, не сильно заморачиваясь, что серая юбка-карандаш выглядывает снизу и не очень-то здесь к месту. Еще туфельки на высоком каблуке с красной подошвой, короткое трикотажное синее обтягивающее платье с вырезом на спине, шарфик, сумочку, перчатки. Случайно бросила взгляд — и тут же купила темно-серую вуалетку, решив, что ее лицо, скрытое фатином, будет труднее узнать. В новеньком фиолетовом плаще с отливом, в темной вуалетке, прикрывающей половину лица, Светлана вышла из торгового центра с двумя пакетами, и за ней тут же звякнули запорами стеклянные двери.
Сначала хотела поймать такси, чтобы вернуться в гостиницу. Передумала. Погода хорошая. Тихо, безветренно, прохладно, немноголюдно. Почему бы не прогуляться? Углубилась в город подальше от набережной, бездумно петляя по улицам, сворачивая, куда душа ляжет. Заблудиться не боялась. Переплетение узких улочек Ниццы только на первый взгляд кажется запутанным. Если все время под горку, обязательно выйдешь к морю. По дороге попалось кафе с террасой, на которой светились стеклянные трубки уличных газовых обогревателей. Столик у перил меж горелками. Чашечка кофе, бокальчик коньячку и сигарета неспешно. Если бы Светлана не была такой опустошенной, такой безразличной ко всему, то бы почувствовала взгляд с дальнего столика. Взгляд пристальный, изучающий и оценивающий. Прогулка по ночным, пустынным улицам Ниццы дала еще большую пустоту в душе. Ни мыслей, ни эмоций. Лишь звонкий цокот собственных каблучков, казавшийся мелодичным.
Вернувшись в гостиничный номер, Светлана застала Юрия за тем же занятием, что и оставила. Он все еще самозабвенно мочил врагов на экране ноутбука и, похоже, не заметил, что любимая отсутствовала пару часов. На пороге гостиной остановилась, долго сверлила взглядом его макушку, при этом нарочито громко шуршала пакетами и постукивала носочком туфельки по паркету. Ноль внимания, даже на ее новенькие плащ и вуалетку. Надоело ждать. Криво усмехнулась, фыркнула и прошла мимо в спальню. Там, не спеша, разделась, развесила одежду и, совершенно голая, продефилировала мимо Юрия в ванную комнату. Опять никакой реакции. Даже не покосился. Такое невнимание Светлану почему-то не тронуло. Лишь так, чуток рассердило, что выразилось в очередном «Фи!» в его сторону. С полчасика отмокала в пене со все той же пустотой в душе. Ни мыслей, ни чувств. Лишь случайно возникла маленькая идейка. Но это, скорее, не осознанно, а инстинктивно. Из ванной вышла так же, как и зашла, обнаженная… Ну… почти. (На ногах белые гостиничные тапочки.) Тихо подкралась сзади к Юрию, резко захлопнула ноутбук, чуть не придавив ему пальцы, схватила за ворот рубашки и потащила в спальню, не обращая внимание на его перекошенное от злости лицо. Вообще-то, не очень-то ей и приспичило. Просто надо было чем-то занять остаток вечера. Да и секса давненько не было. Более трех недель. Стоило напомнить себе, что это такое. Во время близости Юрий суетился и пыхтел, стараясь быстрей завершить акт, чтобы вернуться к компьютеру. Но он, наверное, с досады сильно перенервничал, так как скоро не получилось, и процесс несколько затянулся. Светлана же, принимая судорожные ласки, закрыв глаза, представляла, что на ней не носатый Юрий, а другой. Мужчина немолодой, но поджарый, с крепким телом и сильными руками, с большой залысиной на полголовы и короткой колючей бородкой. Тот самый мужчина, божественную близость и единение с которым физически ощутила в том чудесном сне в марте, накануне ее первого любовного свидания с Юрием. Ее фантазии несколько сгладили неприятные чувства от суетливой возни и пыхтения на ней кавалера. Даже испытала что-то вроде... После чего моментально уснула, не почувствовав, как Юрий закончил, слез с нее и вернулся в гостиную, к своей компьютерной стрелялке.
Светлана проснулась, а за окном темень, подсвеченная уличными фонарями Английской набережной. Решила, что спала всего несколько часов и сейчас еще ночь. На ощупь взяла с тумбочки мобильник Юрия, посмотреть время. Дисплей показывал 19:32, 26 ноября 2004 года, пятница. Получалось, не ночь, а вечер. Вечер следующего дня. Проспала почти сутки! А чему удивляться после стольких бессонных недель?.. Да что там недель?! Месяцев! «Однако… — подумала с удивлением. — Так долго я еще не дрыхла». Но этот собственный рекорд не тронул. В душе — все та же пустота. Ни волнений, ни страхов, ни мыслей. Вот только кушать очень хочется.
Встала, прошлась по комнатам. Юрия в номере не оказалось. Куда-то свалил. «Ну и черт с ним!» — подумала и неосознанно, с облегчением, выдохнула. Уже взялась за трубку гостиничного телефона, чтобы по привычке вызвать из ресторана официанта, у которого по картинкам в меню заказать ужин в номер, как вспомнила вчерашнюю прогулку по вечернему пустому городу, уютное кафе, столик на террасе меж газовых обогревателей.
— А не устроить ли мне и сегодня promenade? — сказала вслух и положила трубку, произнеся по-французски «прогулка» с почти парижским прононсом. Светлана уже выучила несколько слов на местном диалекте. Сказано — сделано. Мигом бросилась к туалетному столику, чтобы привести в порядок личико, весьма помятое после столь продолжительного сна. Накладывая макияж, Светлана торопилась, так как боялась, что ее застанет Юрий. Ни видеть его, ни объяснять, куда собралась, ей сейчас не хотелось.
Как ни спешила, провозилась более часа. Все не получалось придать лицу образ, соответствующий состоянию внутренней опустошенности и безразличия. Уже без четверти девять из гостиницы «Негреско» вышла молодая женщина в фиолетовом с переливом плаще-колокольчике чуть выше колен, в темной вуалетке, прикрывающей пол-лица, на шее — многоцветный шарфик небрежно, в туфлях на высоких шпильках. Загадочная незнакомка. По крайней мере, такой Светлане казался собственный образ.
Салат Нисуаз с анчоусами, фуа-гра, яйцо пашот с чесночными гренками, алиго с ветчиной, котлетки де-воляй, тартар из говядины, крем-брюле на десерт, бутылочка правобережного «Бордо», ну и, естественно, круассаны. Все это с голодухи Светлана заказала в том самом кафе, где вчера пила кофе с коньяком. Правда, уже не на террасе, а в зале. На улице свежо. Когда официант заставил весь стол блюдами, Светлана ужаснулась и подумала, что не осилит и четверти этого. Ошиблась. Съела почти все. Оказывается, отсутствие чувств и мыслей во время трапезы весьма благотворно сказывается на аппетите. Ведь куда приятнее вкушать пищу, когда не подсчитываешь калории и не мучаешься угрызением совести от каждого лишнего кусочка. Вот только «Бордо» че-то не пошло. Выпила всего пару бокалов. Увлеченная едой, Светлана опять не почувствовала взгляда с дальнего столика. Взгляда пристального, изучающего. Трапезу закончила на свежем воздухе, на террасе кафе, чашечкой кофе с бокалом коньяка и сигаретой. После опять пешая прогулка по ночному городу. Ведь надо же как-то растрясти перед сном столь плотный поздний ужин! Да и погода вновь благоволила. Недвижимый холодный воздух. Слегка пар изо рта. Безлюдные улицы и неправдоподобная для города тишина, нарушаемая мерным цокотом ее шпилек, коротким эхом отражающимся на узких улицах. Полная гармония. Опустошенная душа на опустелых улицах. Ни мыслей, ни эмоций, ни желаний.
Вот мы и вернулись к тому, с чего начали эту главу. Неспешным шагом заправской модели с подиума, заплетая ножками «косичку», слегка покачивая бедрами, Светлана вышла на перекресток улиц Вернер и Дабрей. Остановилась, огляделась. «Кажется, заблудилась, — негромко произнесла вслух, совершенно не расстроившись этому обстоятельству. — Так… Куда теперь?.. Прямо?.. Направо?.. Или налево?..» — спросила себя, позабыв: есть четвертый вариант — вернуться. Никаких идей не возникло. Долго бы так стояла в сомнениях, пока ноги сами, не дожидаясь приказа мозга, не повернули и не зашагали налево. «Налево?.. — удивилась Светлана. — С чего бы это?.. И че меня все в эту сторону тянет?» Но с ногами спорить не стала, продолжила путь в выбранном ими направлении.
Через сотню метров еще перекресток, с которого Светлана заметила справа, в конце улочки, освещенную фонарями высокую бетонную эстакаду автострады. Знакомый ориентир. Оказывается, не заблудилась. От эстакады до набережной — не более километра. Свернула к эстакаде и немного ускорила шаг. Не прошла и двадцати метров, как внезапно сбоку, чуть сзади, разрывая тишину ночи, раздались громкие истошные вопли. От неожиданности Светлана шарахнулась в сторону. Сердце ёкнуло, дыхание перехватило, коленки подогнулись да так, что еле устояла на ногах, ледяные мурашки волной прошлись по коже от макушки до пяток и обратно. В панике сначала и не поняла, что за жуткие звуки. «Го-о-йка!» — слышался сбоку дружным хором вопль десятков голосов. И еще раз: «Го-о-йка!.. Го-о-йка!». На полусогнутых Светлана медленно повернулась. Глаза и зрачки расширены. Лицо бледное. Хоровые вопли доносились из открытых форточек больших зашторенных окон заведения справа. Над этими окнами светилась красным надпись вензелем, из которой разобрала только: «Restaurant Le…». Громкие крики: «Го-о-йка!.. Го-о-йка!» — все повторялись и повторялись оттуда. Народ в ресторане хором что-то скандировал. Светлана с облегчением перевела дух. Тут ей показалось, что доносящиеся из ресторана крики уж больно знакомы. Прислушалась. Нет, это не «Го-о-йка!» какая-то непонятная. Это десятки пьяных глоток орали: «Горько!». Наше родное свадебное «Горько!» Чего-чего, но услышать здесь, во Франции, в Ницце, загул отечественной свадьбы никак не предполагала. Меж тем, требовательное «Горько» сменилось на отсчет времени поцелуя жениха и невесты. «Раз! Два! Три!..» — весело скандировала толпа за окнами, уже не так дружно. Отсчет закончили после двадцати пяти одобрительным свистом и смехом. Светлана пришла в себя, но все еще стояла с расширенными глазами и, как завороженная, смотрела на зашторенные окна ресторана, где гуляла русская свадьба.
В ресторане включили микрофон, что было слышно по щелчкам по нему пальцем и короткому противному писку. «А сейчас!.. — произнес в микрофон приятный баритон и сделал паузу, дожидаясь тишины. — Минуточку, господа! Прошу внимания!..» — потребовал он. Застольный гул голосов стал стихать. Когда все умолкли, ведущий выкрикнул тожественно, разделяя каждое слово: «А сейчас… танец… невесты!» В ответ раздалось дружное «О-о-о!», аплодисменты, свист. «Наша очаровательная Ирочка с подружками станцуют ламбаду!» — уточнил ведущий сквозь всеобщий гвалт. Как же Светлана любила танцевать ламбаду! Здесь в незамысловатых движениях можно показать всю гибкость и изящность тела, стройность ножек и узость талии, грацию, соблазнение и страсть. Она знала множество вариаций этого танца: и соло, и в группе — которые изучила еще в хореографической студии Деборы Абрамовны в родном поселке. С первых же вступительных аккордов бедра Светланы сами задвигались в такт и коленки задергались. Ей стоило напрячься, чтобы унять порыв тела пуститься в пляс. Ведь со стороны странно бы смотрелась одинокая женщина посреди пустынной улицы, вихляющая задницей под музыку чужого торжества. «Как бы я сейчас станцевала! — думала Светлана. — Там бы и близко никто!.. Корявки!..» Она простояла так еще с полминуты со все усиливающимся желанием. Наконец приняла решение: «Нет!.. Я им покажу, кто здесь… как надо!..» Светлана подбежала ко входу ресторана на углу здания. Двери основательные, дубовые, двухстворчатые. Дернула ручку. Заперто. Постучала. Не открывают. Сильнее. Тот же результат. Забарабанила двумя кулаками, требуя впустить. Ее стук услышали только после того, как закончилась музыка. Дверь внезапно приоткрылась, и в образовавшийся просвет высунулась раскрасневшаяся рожа мужика в расстегнутой белой рубашке с отвисшим до груди узлом галстука. В руке, которой он придерживал дверь, меж пальцев зажата дымящаяся сигарета. Мужик вопросительно посмотрел на Светлану, а она совершенно растерялась. Ожидала увидеть швейцара или официанта. А здесь какой-то мужик. Ему и сотку евро не сунешь, чтобы впустил. «Закрыто!» — невежливо сказал мужик и попытался захлопнуть дверь. Но Светлана, схватившись за ручку, не давала. Она пыталась срочно придумать что-нибудь эдакое, чтобы попасть внутрь. Мужик, продолжая придерживать дверь, проворчал недовольно: «Вот же ш *блин*! — потом обернулся назад и прокричал кому-то: — Жора, тут какая-то местная мадама ломится! Как по-французски послать ее *на фиг*?» Ему что-то ответили, и мужик опять высунул рожу в просвет двери. «Пардон, мадам. Приват пати!» — с чудовищным произношением колхозного двоечника он выдохнул ей в лицо жуткую смесь английского с французским. От такого хамства Светлана опешила и отпустила дверь, которая тут же громко захлопнулась перед ее носом. Еще некоторое время стояла, уставившись в запертое, постепенно наливаясь краской от злости. Еще никогда в жизни ее не обзывали мадамой и не посылали в подобные места, по крайней мере, так явно и открыто. Она снова яростно забарабанила в дверь, но уже не из-за того, что хотела попасть внутрь, а из-за сильного желания высказать этой пьяной роже, что он хам, мурло, скотина, вафлесос, быдло нищебродское и чтобы он сам валил *на фиг*. В ресторане вновь загремела музыка (завели песню «Чужая свадьба»), и истеричных стуков там уже никто не слышал. Видя тщетность усилий, Светлана еще раз со всей силы вдарила кулаком по двери и застыла с занесенной для следующего удара рукой, часто и хрипло дыша от ярости. Опустила руку, собрала во рту слюну и плюнула на бронзовую ручку. Уже развернулась, чтобы уйти. Передумала. Повернулась обратно, пнула дверь носком туфли и только после этого пошла прочь с гордо поднятой головой.
Светлана скорым шагом, как только позволяла резвость ног, неслась по улицам неизвестно куда. Исчезли такие комфортные внутренняя опустошенность и безразличие. Вернулись мрачные мысли, а с ними на душу и груз нерешенных проблем. Какое-то пьяное быдло из ресторана вмиг разрушило такую желанную внутреннюю гармонию. Однако об этом хаме думала недолго, квартала три. После запыхалась, замедлила шаг. Навалилось другое. Вспомнила, что там, в Калининграде, остались без присмотра дом, транспортная компания, логистический центр, офис, салон, магазины, бизнес-центр. Уезжала-то на три-четыре дня, а пошла уже третья неделя, и она понятия не имеет, что творится дома. Отправляясь в Роттердам для завершения контракта с лесом Окопова, по настоянию Юрия, оставила дома свой мобильник, чтобы по роумингу не отследили, где находилась. Единственным контактом с Калининградом оставался телефон Юрия. Но и тот служил лишь для связи с его людьми и был оформлен на какого-то забулдыгу.
Еще Светлана вспомнила, что уже пропустила целую массу светских мероприятий, куда была приглашена: и день рождения Стеллочки, жены замгубернатора; и новоселье Лоцкого из таможни; и свадьбу сына генерала Рудина; и торжественное открытие гостиницы на побережье, и ряд других, где должна была быть, блистать собой, покорять, очаровывать. В декабре предстоит масса новых мероприятий: торжества, банкеты и просто вечеринки. Потом новогодние праздники… Ей же приходится торчать в этой дыре, где ее никто не знает, без друзей и знакомых, где даже в задрипанный ресторан не впустили. От этих мыслей Светлане стало совсем одиноко, тоскливо. Ее медленная походка уже ничем не напоминала ту выправку заправской модели с подиума. Ссутулилась, голова опущена, каблуки с неприятным скрежетом иногда шаркают по тротуару. «Окопов, сволочь! — думала она. — Даже сдохнуть нормально не можешь! Из-за тебя, козел, ни сна, ни покоя. Домой не вернуться. Когда ж ты, ублюдок, наконец…» Как вспомнила бывшего мужа, так вернулся страх. Страх его мести. Страх, что он сейчас может быть где угодно, в том числе и за ближайшим поворотом. Сразу стало очень и очень неуютно находиться здесь одной, на пустынных улицах незнакомого города. Захотелось скорее вернуться в гостиницу. Но куда идти — непонятно. Заблудилась окончательно. Тут даже уклона нет, который бы подсказал, в какой стороне море. И ни души. Не у кого спросить. Дошла до очередного перекрестка. На столбе три белых таблички-указателя. На одной, что показывала направо, написано: «Cath;drale Russe». Что такое «кафедраль», Светлана не знала. Но слово «рюс» знакомо. «Рюс», то есть «русский», слышала в свой адрес в гостинице. Значит, ей туда, к своим. Тем более, та улица шла под уклон.
Светлана почти бегом помчалась прямо по проезжей части под горку. На середине улицы боковым зрением уловила слева что-то необычное, что никак не вписывается ни в эту страну, ни в этот город. Остановилась, посмотрела и замерла с открытым ртом. Сказочный терем, подсвеченный снизу, словно парил в темноте. Именно таким в детстве Светлана представляла дворец прекрасной принцессы, ожидающей своего принца. Величественное красновато-коричневое здание с белым декором. Крыльцо с двумя толстыми, пузатыми колоннами, поддерживающими массивную арку, увенчанную высоким граненым шатром с позолотой. Узкие окна с лепниной в виде кокошников. Сбоку башенка и еще крыльцо с шатром, такое же, как первое. Сначала не обратила внимание, потом заметила купола с православными крестами над этим зданием, которые не так ярко освещены. Теперь Светлана поняла, что означает сочетание «Cath;drale Russe». Это не терем. Это русский собор, торжественный и величественный в своей красоте, посреди плотной застройки чужого города.
Светлана не была верующей. Но и атеисткой назвать себя не могла. Считала: есть что-то непостижимое, могущественное, что правит этим миром, судьбами людей. Но вот что это: Бог или дьявол, доброе или злое — так и не решила. Она даже не была крещена. Накануне свадьбы, когда с Окоповым ходила в церковь заказывать венчание, чтобы лишний раз не заморачиваться и не тратить время на обряды, соврала священнику, что крестилась еще в школе. Сейчас же, случайно наткнувшись на этот чудный храм, решила, что получила знак свыше и именно там сможет найти успокоение.
Одна створка входной двери оказалась открыта и подперта снизу половинкой кирпича. Зашла внутрь. Какое-то помещение с сильным неприятным запахом химии, вроде ацетона. Чуть глубже от входа темно, ничего не видно. Пришлось пробираться на ощупь, выставив руки. Уперлась в дверь, нащупала ручку, открыла, заглянула. Алтарная зала наполовину во мраке. Левая часть серебрилась от легчайшего лунного света, косыми лучами проникавшего сквозь окна высоко вверху. Справа — полнейшая темень, даже силуэтов не различишь. Нечеткая граница света и тьмы проходила через амвон. Ни одной зажженной свечи. Только несколько электрических лампадок, как звездочки в ночи, до того тусклые, что их хватало, чтоб осветить лишь краешек резной золоченой рамы. Здесь так тихо, что Светлана слышала стук собственного сердца и шум дыхания. Даже шорох ее плаща, казалось, отражается в высоких сводах. Стараясь не шуметь каблучками, прошла в центр на цыпочках. Огляделась. Размытые силуэты, неясные очертания, гулкие своды. Таинственно, загадочно, торжественно. Слева заметила икону. Ее слабо освещал луч луны. Подошла к ней. На темном образе еле различимы черты какого-то святого. Повинуясь порыву, Светлана опустилась перед иконой на колени и сложила молитвенно ладони. Она не знала ни одной молитвы. Поэтому придумывала свою. «Господи, — шептала она, — ты же видишь, как я страдаю? Прошу, сделай так, чтобы все закончилось! Чтобы он оставил меня в покое! Молю, отправь его в ад! Чтоб он сдох поскорее и я так не мучилась!» Тут подумала, что молить Бога о смерти человека… В церкви?!. Это что-то не то она делает. Как-то это неправильно. «Нет-нет! — с жаром поправилась и продолжила страстно. — Я имела в виду, чтобы он исчез из моей жизни!.. Чтобы больше не боялась его! Чтобы я смогла вернуться домой! Чтобы не видеть его никогда!.. Нет!.. Вернее… Чтобы один раз увидеть, чтоб знать наверняка, что он…». Громкий голос, эхом отразившийся в сводах залы, прервал ее молитву:
— Madame comment es-tu arriv;e ici? — кто-то спросил по-французски.
От неожиданности Светлана вздрогнула, но не испугалась. Завертела головой. Голос слышался сбоку, от иконостаса. Но там, в темноте, ничего не видно.
— Чё?! — спросила она.
Раздался щелчок — в зале вспыхнул свет. Светлана зажмурилась. Когда проморгалась, наконец смогла разглядеть, где находится. Раньше ей доводилось несколько раз бывать в церквях. Но это так, из любопытства. Один раз на собственном венчании. Не впечатлило. Те новые церкви с невзрачными фанерными иконостасами, лубковыми современными иконами и дешевой утварью не шли ни в какое сравнение с той роскошью, что была здесь. Резное золото, иконы, роспись стен и потолков, лепнина, подсвечники, люстры. Все настоящее, старинное, дорогое.
Разглядывая обстановку, Светлана и не заметила, как в зале появился невысокий толстячок в темно-серой теплой рясе, с шапочкой на голове. Гладкое лицо со здоровым румянцем и пухлыми губами, с узенькой рыжей жиденькой бороденкой и отдельно от нее такими же жиденькими усиками. Бровей и ресниц почти нет. Взгляд добродушный, с улыбкой.
— Как вы сюда попали, сударыня? — переспросил он по-русски.
— Оттуда, — Светлана, не вставая с колен, показала на дверь.
— Оттуда?!. Там что, не заперто?!
— Нет. Дверь открыта.
— Как открыта?! — воскликнул священник в изумлении. — Не может быть!
— Так, открыта. Нараспашку. Кирпичом подперта.
Священник еще некоторое время стоял в растерянности, потом всплеснул руками и хлопнул себя по лбу.
— Да чтоб меня! — вскричал он, осекся, огляделся, три раза мелко перекрестился, пробормотав: «Господи, прости мя, грешного!», и с прежней благодушной улыбкой продолжил весело: — Забыл совсем! После вечерней служки баловались. Француашка наш, подмастерье реставратора, бутылку растворителя разбил. Вонь такая, хоть образа выноси. Он ведь перед уходом предупредил, что оставил дверь открытой для проветривания. Я и запамятовал!.. Вот бы сейчас замучился на сигнализацию ставить!
Он перестал улыбаться и с серьезным тоном обратился к Светлане уже на «ты».
— А ты чего тут?
— Ничего. Помолиться зашла, — ответила, вставая с колен.
— Так не время уже. Ночь на дворе. Храм закрыт. Приходи завтра!
«Ну вот, еще и из храма гонят!» — подумала Светлана. Ей стало до того обидно, что навернулись слезы. Одна крупная скатилась по щеке. Священник ее заметил и всполошился.
— Что ты?! Что ты, родная! Не надо! Ты это… Коли душа требует, помолись еще. А я пока все тут закрою, проверю. Сейчас свечку принесу.
Священник вышел, тут же вернулся с тоненькой свечой, которую зажег от зажигалки. Горящую свечу молча передал Светлане и неслышно удалился. Она осталась одна перед иконой, с которой взирал седовласый старец с открытой книгой в руке, с нимбом над головой. Взгляд одновременно строгий и добрый, сожалеющий. Ей почудилось, что в его лике есть что-то неуловимо знакомое. Разглядывая икону, пыталась сосредоточиться на молитве. Но никакие слова уже в голову не шли. Хаос мыслей. Хаос чувств. И ощущение, что она здесь лишняя.
Вскоре вернулся священник. Жестом показал поставить свечу в кандило перед иконой. Светлана послушалась. Вдвоем еще немного молча смотрели на образ, а Святой с него смотрел на них.
— Ну что, пойдем уже!? — предложил священник, нарушив молчание. — Поздно. Меня матушка ждет. Ужин стынет.
— Да! — согласилась она. — Пойдемте! Только… Я не знаю, как тут вызвать такси. Могли бы для меня заказать? Я совсем заблудилась.
— Куда тебе, милая?
— Гостиница «Негреско».
— Которая на Английской?.. Так это недалеко. Почти по пути. Давай, все закроем, и я тебя подвезу!
Священник пальцами загасил свечу, и они вышли из залы.
Судя по машине — черный «мерседес» S-класса, — салон которого еще сохранил запах нового авто, православные священнослужители в Ницце не бедствовали.
— Тебя как величать? — спросил священник, открыв Светлане дверь и приглашая сесть.
— Светлана.
— Очень приятно. Меня зовут отец Андрей, — представился он, усаживаясь за руль. — Можно обращаться Ваше Преподобие. Если для тебя это слишком непривычно, зови просто Андрей. Не обижусь.
— Спасибо. Мне тоже приятно с вами…
Тронулись. Отец Андрей лихо проходил крутые повороты узеньких улочек, не сбавляя скорости протискивался в щели, оставленные припаркованными машинами, и минут через пять уже сворачивал на Английскую набережную. Во время пути молчали, хотя Светлана с радостью бы поддержала какую-нибудь беседу, чтобы отвлечься от мыслей. Вернее, мыслей никаких не было. В голове вертелось по кругу, что все очень плохо и что с этим надо что-то делать.
— За кого молилась? — вдруг спросил отец Андрей, когда уже впереди показались знакомые огни гостиницы «Негреску».
Занятая своими бедами, Светлана не поняла вопроса и недоуменно посмотрела на него.
— Я спрашиваю, за кого свечку ставила? Имя назови! — настаивал священник.
— Николай, — бездумно ответила и тут же спохватилась, что ляпнула что-то лишнее. — А-а-а… зачем вам?
— Завтра его в молитвах помяну после заутрени.
— Спасибо, — еле слышно поблагодарила, но неискренне, чисто из вежливости.
— За здравие или за упокой? — опять спросил он.
— Что? — не поняла Светлана.
— Молитву читать за здравие или за упокой твоего Николая?
Хотела бы ответить «за упокой», но в такой ситуации врать не имело никакого смысла. Поэтому честно пожала плечами.
— Не знаешь? Эх-хэ-хэ, — Отец Андрей вздохнул. — И такое бывает. Ты правильную икону для молитвы выбрала. Николай Чудотворец — помощник путешественникам и пропавшим. Кому как не Святителю Николаю ставить свечку за Николая? Ты, главное, верь! Он поможет.
Приехали. Отец Андрей припарковался у обочины напротив отеля. Светлана поблагодарила, попрощалась и вышла из машины. Только сейчас до нее стало доходить, какая нелепица с ней случилась. Оказывается, она у одного Николая молила об избавлении от другого Николая, которого первый Николай, вроде как, должен оберегать. «И что же у меня все невпопад! Даже в молитвах! — думала она. — Ай! Ерунда это! Все равно не верю». Зря. Зря Светлана не верила. Ведь даже молитвы неверующих могут быть услышаны. Не только услышаны, но и исполнены. Хотя бы в части. Недаром же говорится: «Бойся своих желаний: они могут исполниться».
Казус с двумя Николаями Светлану донимал до стойки рецепции. Когда проходила мимо к двери лифта, ее окликнула девушка-портье.
— Мадмуазель Светлана! Мадмуазель Светлана! Можно вас на минуточку? — обратилась она по-английски.
Светлана обернулась. Миловидная портье стандартной внешности гостиничного клерка с именем «Klaris» на бейдже со стандартной же улыбкой протягивала ей сложенные листки бумаги. Что-то сказала еще. Но Светлана пока не была такой докой, чтобы понимать беглую английскую речь. Поэтому переспросила тоже по-английски:
— Что вы сказали?
Кларис повторила. Светлана снова не поняла.
— Простите, я плохо понимаю. Пожалуйста, говорите медленнее.
Опытная Кларис повторила медленно и внятно, проговаривая каждое слово, помогая себе выразительной артикуляцией:
— Извините, что так поздно. Мы пытались сегодня передать вам в номер. Но у вас на двери весь день висела табличка «не беспокоить».
— Что-то срочное? — спросила Светлана, когда до нее с третьего раза дошел смысл сказанного.
— Не очень. Но это желательно решить сегодня. Займет всего пару минут, — все так же медленно и внятно ответила Кларис.
— Хорошо. В чем проблема?
— У вас номер оплачен до двадцать пятого. Сегодня уже двадцать шестое.
— Вы думаете: я съеду, не заплатив? — с вызовом спросила Светлана.
— Нет-нет! Мы так не думаем. Но у нас есть правило: при расчетах наличными оплата вносится вперед.
— Хм! — хмыкнула Светлана и надменно, с высокомерием окинула взглядом девушку-портье. — Я продлеваю проживание еще на неделю. Сколько с меня?
— Очень сожалею, но мы можем продлить ваше проживание в номере только до одиннадцати часов двадцать девятого ноября. То есть, еще на три дня.
— Три дня?! — возмущенно воскликнула Светлана. — Только три дня? Почему?!
— Этот номер забронирован, и двадцать девятого в него въезжают другие люди.
— Почему не предупредили? Вы должны были предупредить!
— Еще раз извините, но не должны, — с улыбкой невозмутимо ответила портье Кларис. — Последний раз вы продлевали проживание до двадцать пятого ноября и больше никаких пожеланий о дальнейшем проживании нам не высказывали. А номер был забронирован еще летом.
Как же Светлану выбешивала эта корректная вежливость и издевательская улыбка гостиничного клерка!
— Я смогу взять другой номер? — раздраженно спросила она.
Кларис заглянула в компьютер, пощелкала мышкой и ответила:
— Да, есть два номера на втором этаже.
— Люксы?
— Нет. Обычные стандартные номера с видом на город.
— Стандартные номера?! И это вы предлагаете МНЕ?! — спросила Светлана таким возмущенным тоном, делая ударение на собственном местоимении, будто она не заурядная миллионерша, а член королевской семьи, как минимум.
— Нет, не предлагаю. Я назвала варианты.
Если бы Светлана обладала большим словарным запасом английского, особенно в части ругательств, то сейчас непременно бы высказала в это улыбающееся личико все, что о ней и об этом отеле думает. По счастью, нужных гадких слов не нашлось. Пришлось вскипевшие чувства оставить бурлить в себе. С трудом уняв гнев, изобразив на лице брезгливое высокомерие, надменно произнесла, старательно проговаривая каждое слово:
— Я вас поняла. Найду другой отель. Получше, чем этот. Сколько я должна?
Светлана полезла в сумочку, достала пачку пятисоток евро так, чтобы Кларис хорошо видела деньги. Правда, эта пачка уже изрядно похудела и не выглядела столь внушительно, как раньше. Но, тем не менее… Портье Кларис протянула счет на шесть тысяч девятьсот девяносто евро. Светлана нарочито небрежно отсчитала четырнадцать банкнот и со словами: «Сдачи не надо», положила их на стойку. Кларис подала еще листок.
— Это счет за мини-бар.
И еще пятисотка евро заскользила по стойке. Там, практически, без сдачи. Только собралась уходить, как Кларис остановила ее, протягивая следующий листок.
— Счет из ресторана. У вас не оплачено с понедельника. Просили оплатить.
Светлана презрительно хмыкнула, взяла двумя пальцами счет, на котором итоговой суммой значилось: «5 162,12 евро». Глянув на цифры, у нее мелькнуло удивленное: «Охренеть! Это мы за неделю на столько нажрали?» Но виду не подала. Также небрежно отсчитала из пачки одиннадцать банкнот. Немного помедлила. Появились сомнения: «Стоит ли им оставлять на чай более трехсот евро?» Сомневалась недолго. «Ну и хрен с ними! Зато теперь будут знать, какого клиента потеряли!» — подумала она, небрежно кинула деньги со счетом на стойку, развернулась и пошла к лифту. «Мадмуазель Светлана! Сдачу возьмите!» — послышалось вдогонку. Светлана, не оборачиваясь, махнула рукой, что означало: «Не надо! Подавитесь!»
Юрию очень повезло, что Светлана не застала его в номере. Иначе на него бы опрокинулся весь ушат эмоций от сегодняшних неприятностей. Ему бы досталось и за ресторанное быдло, пославшее ее на три буквы; и за портье Кларис, потребовавшей выселения через три дня; и за огромный счет ресторана; и за триста с хвостиком евро чаевых, которых все-таки было жалко; и за казус с молитвами; и за многое другое. Светлану распирало от злости. Но объекта, готового впитать ее излияния, рядом не оказалось. Опрокинутый столик и разбитая ваза не считаются. То предметы неодушевленные. Пришлось с душевной бурей справляться самостоятельно. Мини-бар тому в помощь. Только после третьей бутылочки и полпачки сигарет внутренний котел перестал бурлить, выдавая иногда лишь отдельные бульки эмоциональных приступов.
Юрий появился в номере далеко за полночь. Только зашел — и тут же в туалет. Через дверь, оставленную открытой, были хорошо слышны и процесс облегчения, и как он своеобразно напевает припев песенки из репертуара «Abba»: «Мани, мани, мани, трам-пам-пам-пам, трам-пам-пам-пам, пам!» Видать, настроение хорошее. «Поёшь?! Скотина носатая… Ну-ну, пой! Посмотрим, как дальше заливаться будешь?!» — думала Светлана, накручивая себя для дальнейшего скандала.
В белой рубашке, при галстуке и без брюк Юрий вышел из туалета, продолжая мычать через нос популярный мотивчик. С ходу плюхнулся на диванчик подле. Развязно: нога на ногу и руки в стороны по спинке. К его появлению Светлана уже приняла позу оскорбленного негодования. Попа на краешке диванчика, спина натянута, руки скрещены на груди, взгляд прямо, лицо каменно-холодное, как у надгробной статуи, губы недовольно поджаты. Беспроигрышный вариант в качестве прелюдии для скандала.
Тик-так. Минула минута, другая, пятая… Ничего не происходило. Ее никто и не думал успокаивать, выяснять, оправдываться. Странно, но раньше это действовало. Сегодня что-то пошло не так. Светлана, нарушив наигранную окаменелость лица, покосилась налево. Там развалившийся Юрий, фальшиво мыча через нос мотивчик, блуждающим взглядом рассматривал завитушки люстры. Он не замечал или не хотел замечать ее состояние. Проглотив и эту пилюлю, Светлана наконец не выдержала и процедила сквозь зубы:
— Ты где шлялся?
— Дарлинг, не поверишь! Деньги зарабатывал… Можешь меня поздравить: сегодня двух лохов с Прибалтики в преф нагрел на пятьсот евро. А?.. Как я их?!
По бледному лицу Юрия никогда не поймешь, выпивши он или нет. Другие краснеют рожей, глаза несинхронно моргают. У этого же все одинаково. Что до, что после. Только по развязной речи, по интонации можно догадаться, в какой степени он подшофе. И то лишь в том случае, если сам позволял себе расслабиться. Что бывало нечасто. Сегодня как раз тот случай, когда первая же фраза выдала Юрия: он заявился в подпитии, явно степени выше легкого.
— В баре познакомился с латышом и литовцем, — продолжил хвастать он. — Они сюда на какой-то шабаш зеленых приехали. Слово за слово. Туда-сюда. Намекаю, что, мол, скукотища тут, заняться вечером нечем. Они и позвали в картишки перекинуться. Сами напросились, между прочим! Поднялись в номер к Петерсу. Начали с дурака. Потом надоело на просто так. Гинтас предложил пулю в преф расписать. По евро за вист. Я чайником прикинулся, типа, плохо играю. Три партии подряд сдал. Семьдесят евро продул. Эти разошлись: вист до пятерки подняли. Думали общипать меня. Нашли, с кем связаться! Я, между прочим, еще в общаге, когда учился, префом кормился! За пять лет асом стал. В последней пуле эти придурки на двух стремных мизерах без семерок не поймали. Классно я их?! — Он в эмоциональном запале подтолкнул Светлану в плечо. — А напоследок — тотус им в гору! На, сука!.. Получай!.. — это он выкрикнул с кривой усмешкой и хлопнул ладонью о колено. Потом опять пренебрежительно спокойно: — Ты бы видела их рожи, когда подсчитывали! Сразу че-то расстроились, играть расхотели… Жаль, *блин*! А то без штанов оставил бы… Ну ниче, пятисотка — тоже деньги. А?!
Светлана понятия не имела, что такое преф, пуля, вист, мизер, тотус. Поняла лишь, что он кого-то обул в карты на пятьсот евро, часть из которых, наверняка, уже спустил в баре. Ей хотелось наорать на этого идиота. Еле удержала себя в руках. Осталась сидеть с непроницаемым лицом. Лишь немного повысила тон, стараясь быть язвительной.
— Так ты у нас кормилец?! Пятисотку заработал?.. Да?! А ты в курсе: мы на ресторан в день больше семисот тратим!
— Семисот?! — не понял он. — Дарлинг, семисот — чего?
— Ты дебил?! Не рублей же! Евро, естественно. Семьсот евро в день! Я сегодня счет из ресторана на пять с половиной штук оплатила. Это мы за неделю нажрали.
— Охренеть! — с усмешкой воскликнул он. — Это что, получается, мы с тобой за неделю новенький «Поло» скушали?.. Нормально так. Хороший у нас аппетит.
— Не у нас — у тебя. Это твои икра, трюфели, стейки и омары с пивом.
— Почему сразу мои? Ты тоже это ела.
— Я?! Ела?! — возмущенно воскликнула Светлана и перешла на повышенные тона. — Мне, *блин*, не до того было! Ты… Ты все заказывал! Цены что, не видел?!
— Нет. Я вообще не понимаю, что у них там написано. По картинкам брал. Это ты у нас по-заграничному ботаешь. Сама бы и проверяла.
Хотела бы возразить, да нечем. Пришлось искать новую тему для наезда.
— Что у нас с машиной?
— Делают.
— Ее уже третью неделю делают! Сколько можно?
— Дарлинг, там фигня такая… Этот барыга, ван Брут, подогнал нам машину, участвовавшую в гонках. Такие… любительские, по треку. В этих гонках движок и спалили.
— Как это — спалили?
— Элементарно. Гоняли на больших оборотах и перегрели. Потом присадок добавили, чтобы еще чуток поработал, и нам втюхали.
— А куда ты смотрел, когда покупали?
— Никуда не смотрел! Дарлинг, вспомни, я тогда никакой был. Ты осматривала. Я тут при чем? Снаружи все нормально, как новая. Вот движок… Кто ж знал?
— Выходит, я во всем виновата?!
— Нет, никто не виноват. Просто мы поторопились. Надо было сначала на диагностику отправить, потом брать. Это тебе ж приспичило в Ниццу на «Феррари» ехать. Я б и на «Бэхе» доехал.
— Все-таки делаешь меня крайней?! Да?!
— Дарлинг, да не делаю я тебя крайней! Ну… сглупили немного. С кем не бывает?
— И что теперь?
— Что-что? Ждем, когда из Италии новый движок придет. Нам, кстати, еще десять штук евро в сервисе доплатить надо.
— Сколько?! — воскликнула Светлана, вскочила на ноги и перешла на крик. Повод для скандала был найден. — Я уже тридцать пять дала! Сначала десять. Потом двадцать пять. Так и еще десятку?! Сорок пять тысяч — за ремонт сраной машины?! На эти деньги можно два новых «Мерса» купить!
Светлана, мечась из угла в угол гостиной, разразилась длиннющей гневной тирадой, повторявшей услышанную ею громкую брань бабушки, поносившей и в хвост и в гриву деда, когда тот, лет пятнадцать назад, без спроса купил себе спиннинг на заначку. Ее, тогда еще совсем маленькую, та образцовая ругань сильно впечатлила и засела в подкорке. Сейчас это всплыло из глубин сознания и воспроизводилось почти дословно с теми же интонациями и ударениями.
Обычно Юрию всегда удавалось скрывать свои эмоции. Но сегодня, пьяненький, он не смог сдержать улыбку. Чтобы ее не показывать, отвернулся. Еле не заржал в голос, когда Светлана, в пылу плагиатной брани, неосознанно, на полном серьезе заявила, как экономит буквально каждый цент. Но больше всего ему растягивало рот до ушей, что Светлана даже не догадывалась, что он сам на этом неплохо погрел руки. Пользуясь, что ей было не до того, хлопоты по ремонту машины взвалил на себя, совершенно не заморачиваясь, что находится в чужой стране и не знает языков. Как-то вышел на поляков, державших автомастерскую недалеко от города и немного владевших русским. Паны за пять тысяч взялись за ремонт. А он, чтобы случайно не засветить наличность, другие пять положил на свой счет в банке. Поляки движок сняли, разобрали, собрали, развели руками и, вздохнув с сожалением, вернули три тысячи, которые Юрий также положил в банк. Еще хлопче порекомендовали фирменный автоцентр, где ремонтируют и «Феррари». Там авансом затребовали двадцать за новый движок. Юрий взял у Светланы двадцать пять. Осталось оплатить сумму за работы по замене двигателя, из которой он надеялся отстегнуть себе не менее пары тысяч.
Минут через пятнадцать бурных эмоций и криков у Светланы совсем не осталось «собак». Всех спустила. Пар выпущен, давление в душевном котле спало, обороты поубавились. Перешла на обычный свой тон.
— Я что, по-твоему, деньги печатаю? Сколько можно?! — раздраженно и со злостью завершила свой длинный монолог.
Юрий убрал улыбку, выждал еще некоторое время, не последует ли продолжение. Не последовало. Можно было и отвечать.
— Дарлинг, в дорогих машинах и ремонт дорогой.
— И какого я плачу за ремонт?! Машина на гарантии! Ее бесплатно должны ремонтировать!
— Движок запороли из-за неправильной эксплуатации. А на это гарантия не распространяется, — еле подавив очередную улыбку, ответил Юрий.
Вообще-то, он был прав. Случай негарантийный. Но он даже и не пытался выяснить на этот счет. Ведь в случае ремонта по гарантии он не смог бы так удачно пополнять свои банковские накопления.
— Тогда надо выставить претензию тому бельгийцу, у которого машину купили! Ты это сделал?!
— Какая претензия? Ты о чем?
— Он должен вернуть нам деньги за ремонт! За то дерьмо, что нам продал!
— Ничего он не должен. Там в купчей черт ногу сломит. Он по ней ни за что не отвечает. Я тут у местного стряпчего, который по-русски шарит, консультировался. Не докопаться. Хрен, что получим!
— Суки! — процедила Светлана, встала, схватила сигареты, подошла к балконной двери, открыла, закурила, нервно выдохнула на улицу длинную струю дыма. — Какие все суки! Никому нельзя… Думала, здесь… Нет!.. Везде, везде *накалывают*!
Светлана выкурила полсигареты, не затушив, выбросила ее за балкон и, не оборачиваясь, спросила:
— Когда будет готово?
— Обещали ко вторнику.
— Что-о-о? — протянула она. — Ко вторнику?! А ты в курсе: нас выселяют?!
— Выселяют?.. Нас?.. Откуда?
— Отсюда, *блин*! Нам жить здесь до понедельника. Номер уже был забронирован другими.
— Фу! Я-то думал… Найдем другой отель. Мало ли их здесь, что ли?
— Я не хочу другой отель! Хочу домой вернуться!
— Дарлинг, я тоже хочу. Но… Сама понимаешь!
— Юра, — вскричала Светлана, — я ни хрена не понимаю! Столько бабла уплочено! Твоим, между прочим, людям! Где результат?!
— Ай!.. Результат есть, — отмахнулся Юрий. — Логистический центр, транспортные компании, магазины, офисы… Все твое. Мы очень удачно все провернули. Чего еще?
— Чего?! Ничего! Я не могу вернуться домой! Окопов пропал! Ты обещал разобраться с ним! Уже третья неделя пошла.
— Да сдох давно твой Окопов! Иначе давно бы… Че о нем? Все в порядке!
— В порядке?! Сколько раз говорила съездить туда, выяснить?! А?! Ссышь?!
— Фу, как грубо! Из-за кого ссать? Из-за Окопова, что ли? Там есть люди пострашнее…
Юрий, хоть и был в подпитии, прикусил язык, что ляпнул лишнего. Ему действительно было чего бояться. Это не только пропавший без вести бывший шеф, который, наверняка, жаждет его крови. Это еще и благодетель, подполковник Чижов. Юрий прекрасно осознавал, что является одним из концов, связывающих Чижова с мутной историей по захвату имущества господина Окопова. Если окажется, что Николай Анатольевич жив, то рано или поздно начнет выяснять обстоятельства. Поэтому самым логичным со стороны Чижова будет заранее принять меры по обрубке любых концов, ведущих к нему. Перспектива отказаться в морге с каким-нибудь из диагнозов типа «отравление метанолом», «самоповешение» или «жертва автомобильной аварии» для Юрия казалась куда реальней, чем случайная встреча с бывшим шефом.
— Дарлинг, а что, если?.. — Юрий попытался дезавуировать нечаянно вырвавшуюся фразу резкой переменой темы. Однако предмета для новой еще не придумал. — Что, если… Если… Если мы… Во! Если мы за голову Окопова назначим вознаграждение?!
— За голову?! В смысле?! — изумилась Светлана и повернулась к нему. — Не поняла!
— Я не так выразился. Не буквально. Это только так говорится. Обычная практика, когда за информацию о месте нахождения человека назначают вознаграждение. Я уже думал, что можно будет так сделать. Сейчас самое время.
— И о какой сумме идет речь?
— Не знаю… Такой… Чтобы заинтересовать. Скажем… тысяч триста?
— Триста чего? — насторожилась Светлана.
— Ну не евро же! Он столько не стоит. Рублей, естественно.
Светлана задумалась, взяла со столика пачку сигарет, но курить не стала. Идея ее заинтересовала.
— Что это нам даст? — спросила она.
— Ха, много чего! — Юрий оживился и пошел разглагольствовать в привычной манере, задавая вопросы и сам же отвечая на них. — Кто сейчас занимается розыском? А?.. Правильно — простые менты. Если они поймают Окопова, то что получат?.. Ничего. Только зарплату. Может, благодарность объявят. А если не поймают?.. Их что, зарплаты лишат?.. Хрен там! Получат то же самое. Так есть ли у них резон жопу рвать в поисках?.. Совершенно верно — никакого резона. Что так, что эдак. Все одинаково. А за вознаграждение?.. Почти две годовые зарплаты?.. Как думаешь, зашевелятся?.. Еще как зашевелятся. Землю начнут рыть. Найдут живого или мертвого!
Юрий, пришедший в возбуждение от своих идей, вскочил с дивана, заложил руки за спину и прошелся несколько раз по комнате, о чем-то размышляя. В рубашке с галстуком, без брюк, в одних носках он снова выглядел нелепо. Что-то придумал, что было видно по его просветленному лицу, и с ходу плюхнулся обратно на диванчик.
— Кроме того… — продолжил воодушевленно, повысив голос и воздев указательный палец. — Предположим, Окопов еще не сдох. Если его до сих пор не нашли, значит, у кого-то скрывается. Так?.. Та-а-ак. Спрашивается: у кого? Родственники?.. Их нет у него. Сама говорила. Друзья, приятели?.. Тоже не осталось. Что были, давно известны. Всех уже проверили. Остаются кто?.. — Юрий выждал паузу, ожидая ответа от Светланы. Она не ответила. Тогда он ответил сам: — Правильно, случайные люди. Теперь поставь себя на место этого случайного человека. У тебя скрывается беглый преступник. Он тебе ни кум, ни брат, ни сват. Тут ты узнаешь, что за твоего беглого назначено вознаграждение. Десятка штук баксов. Это не хрень какая-то! Машину купить можно… новую. Ты что, не сдашь его? А?.. Естественно, сдашь! Любой сдаст. Зачем кому-то лишний геморрой, когда можно бабки на халяву получить? Ведь Окопов им никто. Ты только представь: у тебя перед глазами каждый день маячит пачка зеленых! Что, не возьмешь?
Светлана задумалась. Идея Юрия казалась разумной и логичной. Но что-то в ней тревожило. Что именно — пока понять не могла.
— Юра, что значит — случайный человек?
— Элементарно, Дарлинг. Кого-нибудь встретил, поныл, разжалобил. Мало ли идиотов легковерных? Тот и согласился спрятать на время. И будет прятать, пока не надоест. Спросишь, почему будет?.. Все потому же, что и менты с поисками не усердствуют. Потому что за выдачу ничего не получит. Резону нет сдавать. Но как только объявим о вознаграждении, тут же резон появится. Тут же побежит сдавать, пока другие не опередили и денежки его не хапнули. Кто первый встал — того и тапки. Если, конечно, попадется не полный дурак или дура.
Услыхав слово «дура», у Светланы кольнуло сердце. Она поняла, что ее так тревожило.
— Точно… он у бабы, — еле слышно произнесла она. Лицо снова каменное, онемевшее, глаза расширенные, как от неприятного открытия. Пачка сигарет с хрустом смялась в ее кулаке.
— Юра! — воскликнула она, резко обернувшись к нему и сверкнув глазами. — Я знаю, где он!
— Кто? — не понял Юрий.
— Кто-кто?! Окопов, разумеется!
— Да-а-а?! — он оживился и вскочил с дивана. — Знаешь?! Ну и где?! Где он?!
— Он у бабы.
— У бабы?! У какой?
— Не знаю. Но он точно у бабы. У любовницы прячется. Больше негде.
— У какой любовницы? Ты ее знаешь?
— Нет.
— Но у тебя есть предположение, кто это может быть? Хотя бы гипотетически?
— Нет.
— Ты не знаешь ни одной его любовницы?
— Нет. Этот скот хорошо шифровался. Может, сейчас какую новую нашел.
Юрий с гримасой разочарования плюхнулся обратно на диванчик и принял прежнюю вальяжную позу. Нога на ногу и руки в стороны по спинке.
— Дарлинг, у какой, *нафиг*, бабы?! Чушь какая-то!.. Да кому он нужен?! Ты прикинь! Без денег, в розыске, в бегах… Сама говорила: Окопов козел редкостный. Кому такой *чудак* сдался? Да еще чтоб укрывать…
Светлана не ответила. Она вспомнила своих разведенных приятельниц по салону Мадам Элеоноры: Ольгу Унгурайте, Наташку Рюмину, Дину Дудину, Анжелу Лосеву, Женечку Шляхтину и многих, многих других. Хоть это было и очень неприятно, хоть это и никак не вязалось с ее отношением к этому подлецу, бывшему мужу, пришлось признать, что любая из этих озабоченных дам с огромным удовольствием пригрела бы на груди Окопова, даже нищего, даже в бегах, оберегала и прятала бы ото всех и никогда не выдала, даже под угрозой для собственной жизни. Нет, Юрий неправ. Окопов может быть кому-то нужен. От этого открытия душу сжало и защемило, словно в тисках. Не вздохнуть, не выдохнуть, и сердце заходится бешено.
В этот момент Светлана явственно осознала то, в чем отказывалась себе признаваться, считая полнейшим бредом. Оказывается, в ее душе по отношению к бывшему, кроме чувств ненависти, злости, презрения и брезгливости, присутствовало еще и другое, противоречащее остальным. Это чувство — ревность. Оно было неосознанным. Светлана никогда не считала, что ревнует. Просто ее бесила любая мысль, любое подозрение, что Окопов может быть с другой бабой, какой угодно, мнимой или реальной. Подобное с той или иной силой вспыхивало в ней постоянно, с момента знакомства и даже ранее, когда только узнала о нем, подслушав рассказ Насти, соседки по общаге, про браслетик от «Тиффани». Но это было тогда, до разрыва. После ничего подобного не должно остаться. «Да будь с кем угодно! — внушала себе вполне логичные мысли. — Какая мне разница, с кем ты!» Но душа не поддавалась подобному внушению. Душа не соглашалась с логикой мысли. Николай все еще был ей небезразличен. В феврале, только задумавшись над разводом, она уже считала себя абсолютно свободной от любых обязательств перед Окоповым. Однако такого же права на свободу она за ним никогда не признавала. Сама мысль, что другая может занять место, освобожденное ею добровольно, была невыносимой. Этот ублюдок не имеет право на счастье и должен быть либо ничей, либо мертвый. Никак иначе. Только так она может быть спокойной.
Светлана нервно сглотнула подступивший ком, несколько раз порывисто вздохнула, приложив ладонь к груди.
— Нет. Ты женщин не знаешь, — глухо произнесла она. — Может быть… нужен… Даже такой.
— Чего-о-о?! Это я-то не знаю?! Да что там знать?! — Юрий говорил все так же вальяжно, нравоучительно, скривив губы. — Ну… Ну, допустим, нашлась такая. Пригрела, спрятала. Так это до первого скандала. Он взбесит ее, как и тебя. Та и пойдет сдавать. А не пойдет — так не в лесу живет. Среди людей. Есть подруги, знакомые, соседи. Мужик — не иголка, под юбкой не спрячешь. Обязательно кто-нибудь заметит. Если заметит баба, то сдаст непременно. И денег заработает, и у подруги рожа уже не такая довольная будет. Чё, не так, что ли?
Светлана подумала, что в словах носатого была доля правды. Ведь даже они с Юрием, как бы тщательно ни шифровались, все равно попались. Ираида Андреевна заметила, как Юрий несколько раз садился к ней в машину. Заметила — и тут же доложила Мадам Элеоноре. Слава Богу, тогда обошлось без последствий. Мадам не дала хода этой сплетне. Если предположить, что Окопов прячется у какой-то бабы, то, вполне возможно, перед кем-нибудь да засветится, и этот кто-нибудь сдаст беглеца, тем более за вознаграждение. От этих мыслей на душе чуток полегчало. Но чувство, уж точно ревности, продолжало грызть. Желание, чтоб поскорее схватили этого кобеля, только усилилось.
— Хорошо! — жестко сказала она. — На этом деле не будем жмотиться. Назначим вознаграждение в пятьсот. Чтобы уже наверняка. Завтра вылетаешь в Москву, оттуда в Калининград. Организуешь, чтобы по всем, абсолютно всем каналам прошла информация о вознаграждении, и во всех газетах… Еще и по радио… И-и-и… Как его?.. Вылетело из головы… Во! Листовки по городу расклеить! Ты понял?!
— Нет, — с наглой ухмылкой ответил он. — Никуда не поеду. Как я тебя тут одну оставлю?
— Юра, — вскричала она, — хватит ссать! Быстро туда смотаешься, за день все организуешь и назад вернешься. Хошь, найми охрану себе!
— Да никуда я не поеду!
— Предлагаешь мне самой ехать?! Да?!
— Не предлагаю. Не надо никому ехать. Есть телефон. Позвонишь своему дяде. Этому… Гене. Зря его, что ли, генеральным назначили? Дашь указание, чтобы он там все организовал. И все. Делов-то…
— А деньги откуда он возьмет?
— Как — откуда?! Мы за все рассчитались. С первого ноября в компаниях прибыль уже в кассу пошла. Позвонишь ему, скажешь, чтобы оттуда пол-ляма взял. Заодно пусть отчитается.
— Как мы ему позвоним? Я свой телефон дома оставила. Тебя, блин, послушала! На твоем денег — кот наплакал. Здесь ни хрена не пополнишь! Хочешь вообще без связи остаться?
— Хм, — хмыкнул Юрий, пожал плечами и показал на позолоченный гостиничный телефон в ретро-стиле. — Позвони с этого.
— Ты *охренел*?! — вскричала Светлана. — Чтобы все узнали, где мы? Да?!
— Как? Как они узнают?
— Элементарно, Котя! — она саркастически передразнила Юрия. — Из телефонных счетов. Я по ним всегда выясняла, из какой страны мне Окопов звонит и из какого города. Хочешь, чтобы и про нас все знали, что мы в Ницце?!
— Тогда… Давай, симку на мобилу местную купим.
— Нет, ну ты полный идиот! По симке тоже можно определить код страны, где ее выдавали.
— Хорошо. Завтра возьмем такси, съездим в Италию. До Сан-Ремо около часа. Купим итальянскую симку. Пусть думают, что мы в Италии.
— Может, проще в Калининград съездить?
— Да на хрен нужно?!. — воскликнул Юрий, застыл, и его лицо опять просветлело от открытия. — Дарлинг, — продолжил воодушевленно, — не надо никуда ехать, не надо симок, не надо этого телефона! Можно звонить с компьютера. Задолбаются выяснять, откуда звонок.
— Как это — с компьютера? — не поняла Светлана.
— Сегодня, когда в преф играли, Петерс домой, в Ригу, звонил. Прям со своего ноутбука. Программа есть специальная. Новая совсем. В прошлом году вышла. Он минут десять с женой по-своему трындел. Нас просил сидеть тихо, чтобы не спалила. Я потом спросил в шутку: «Денег-то у тебя после звонка останется, чтобы в преф рассчитаться?» Он смеется, говорит: если в этой программе звонить, то бесплатно, а если на телефон, то разговор ему обойдется всего в пару центов. Прикинь! Можно в любую страну, на любой телефон через интернет звонить почти бесплатно, и хрен кто узнает, откуда ты звонишь.
— Правда?! Есть такая программа? — Светлана была явно заинтересована. — И где? Где ее взять?
— Петерс сказал, в интернете можно скачать. Бесплатно.
— Как? Как она называется?! — Светлана уже загорелась. Ей уже было невтерпеж.
— Ой… Я че-то… — Юрий поморщился и потер лоб, вспоминая.
— Можешь спросить у этого Петерса?
— Не. После сегодняшнего он со мной больше разговаривать не захочет… Постой. Простое такое название. Короткое совсем. На эс… С… С… С… — повторял он. — Ск…Ск… Во, вспомнил! «Скуп», вроде. Вот так пишется.
Он вскочил, открыл ящик тумбочки, достал фирменные гостиничные блокнот с ручкой и записал. Светлана прочитала.
— Так это не «скуп», а «Скайп» читается.
— Точно! Он так и сказал. Нехай будет «Скайп».
Юрий еще не успел договорить, а Светлана уже мчалась в спальню за ноутбуком.

Геннадий Арсентьевич Краснюк ужасно не любил внезапных телефонных звонков, особенно ночью, особенно накануне выходных, особенно после традиционной пятничной сауны. Правда, традиция завершать рабочую неделю ядреным паром, дубовыми и березовыми веничками, пивком, водочкой и экзотикой, типа джина с текилой, у него появилась недавно, всего пару месяцев как. А в компании с безотказными девочками — так вообще только вчера. Раньше ничего подобного Геннадий Арсентьевич позволить себе не мог. Даже в мечтах. Да и величаться по имени-отчеству стал не так давно. До этого, суки, — никакого уважения. Работая техником-механиком холодильно-компрессорной установки рыбообрабатывающего цеха, подчиненных не имел вовсе. Некому было высказать должное почтение, как бы ни пыжился, как бы ни делал серьезный и умный вид. Его начальство, значительно младшее по возрасту, обращалось панибратски, по имени или по фамилии: «Гена», «Ген», «Геныч», «Краснюк, твою мать!» и, в редких случаях, по отчеству «Арсенька!». До такого пренебрежения к собственной персоне довел себя сам, когда умудрился разморозить партию скумбрии и еле вымолил еще шанс. Что касаемо до семейных дел, то… Жена, тварь, и в грош не ставила. Пилила ежечасно. И не возразишь особо. Зарабатывала-то больше. И зарплату получала без задержек. Пара сыновей-оболтусов вторили мамаше. Никакого почтения. А ведь как хотелось услышать уважительное, почувствовать себя человеком значимым. К своему полтиннику Геннадий Арсентьевич уже смирился, что юношеским мечтам о головокружительной карьере Наполеона не суждено сбыться. Смирился и с тем, что большего, что сейчас имеет, уже не будет никогда. Это бы удержать. Ко второму юбилею нажил всего лишь трехкомнатную квартиру, дачу, машину. Но и эти богатства были получены уже давно, к первым двадцати пяти, в качестве приданного жены. Вот только машину сам пару раз менял, продавая и покупая посвежее. Женился на последнем курсе мореходки по залету. Тесть с тещей попались партийные функционеры, да такие, что и не рыпнешься. К тому же, и собственная мамаша плешь проела про выгодную партию. На свадьбе пузатую невесту и близко красавицей не назвать, даже под фатой. А как родила — лучше не стала. Еще через несколько лет «счастливого» брака каким-то образом сподобился сострогать очередного отпрыска, такого же интеллекта, что и первого. Сразу из-под венца скрылся от прелестей семейной жизни в морях. Полгода носом на волну. А если спарка, то и год. Месяц-два на берегу. И очередные полгода с чайками за бортом. Чудесная, счастливая семейная жизнь. Через десяток рейсов из машинистов дослужился до рефмеханика. Какой-никакой, а старший комсостав с прилагающимися подчиненными, с должной степенью уважения. Казалось, вот оно — безбедное и бесхлопотное будущее. Однако карьера начинающего рефмеханика СРТМ (средний рыболовный траулер-морозильник) оборвалась после первого же рейса. В девяносто третьем его база тралового флота приказала долго жить вследствие приватизации.
Списавшись с концами на берег, духом не пал. Возрождающийся капитализм давал кучу возможностей проявления частной инициативы. Бывший коллега, Сеня Варрава, такой же списанный на берег, предложил заняться бизнесом. Рюмочная в пролетарском районе. Вход в бизнес — всего-то двести долларов. Да, читатель, в те годы можно было начать бизнес с такой, по сегодняшним меркам, смехотворной суммы. Все это Геннадий Арсентьевич с негодованием отверг, считая ниже своего достоинства работу халдея в быдлячей забегаловке. К тому же у него имелось более перспективное предложение. Мелкооптовое снабжение на личном транспорте различных магазинчиков и киосков. Партнеры — ребята деловые, респектабельные, в строгих костюмах, с офисом в центре, упакованном компьютерами, ксероксами и печатями. А, главное, у них было безупречно почтительное отношение. Всё вежливо, корректно, по имени-отчеству. Месяца через два партнеры, тет-а-тет, строго конфиденциально, эксклюзивно, предложили перестать мелочиться и сразу вложиться в крупную партию товара, сулящую за пару недель до двухсот процентов прибыли. Согласился тут же. Ведь ребята зарекомендовали себя вполне надежными. Под это дело собрал все свои сбережения, да еще взаймы взял, да еще кредит в банке. Прошла неделя, другая. Товара нет. Респектабельные мальчики перестали выходить на связь, а их внезапно опустевший офис в центре осаждали такие же, как и Геннадий Арсентьевич, лохи. Полгода ушло на то, чтобы рассчитаться с долгами и закрыть кредит. И то, благодаря исключительно помощи тестя с тещей.
Сразу после, опять же, на связи и деньги родителей жены, замутил очередной бизнес по специальности. Открыл мастерскую по ремонту холодильников. Не задалось с самого начала. На рынок хлынул поток недорогой корейской техники. Ремонту старых советских холодильников народ предпочитал покупку новых. Бизнес не сложился. Даже не покрывал расходы на арендную плату обширного помещения. Через полгода жена, тесть и теща перестали датировать его мастерскую. Прогорел окончательно. Вспомнил про бывшего коллегу, Сеню Варраву, про его проект с рюмочной. Тот отказывать не стал, но заявил, что войти в его бизнес на правах партнера можно не иначе, как за пару десятков тысяч зеленых. К тому моменту Сеня, сволочь, уже имел три рюмочных и одно кафе. Дополнительные деньги ему нужны на открытие ресторана. И это он так раскрутился за какой-то год! Геннадию Арсентьевичу потребовались пара недель запоя, чтобы придушить собственную завистливую жабу.
Много еще куда Геннадий Арсентьевич прикладывал силы. Но все его бизнес-начинания дальше стадии прожектов не шли. Пытался работать и страховым, и рекламным агентом, риэлтером. Даже суперпылесосами торговал. Не пошло. Закончил курсы ландшафтного дизайна. Деньги на ветер. Так бы и мыкался неприкаянный, пока тесть не пристроил механиком холодильной установки в рыбообрабатывающем цеху. Работа знакомая. Зарплата сносная. За восемь лет свыкся и о большем, если и грезил, то только по выходным, вдали от людей, в гараже, в компании поллитровки беленькой и колечка дешевой колбаски. О том, что что-то идет не так, Геннадий Арсентьевич стал догадываться, когда ему уже пару лет не повышали зарплату. Инфляция оборотов не снижала. Реальная покупательная способность рубля падала, а его жалование не росло. Потом и это стали выплачивать нерегулярно, задерживая на несколько недель, а то и месяцев. Угроза лишиться работы стала как никогда актуальной. А ведь как же не хотелось накануне своего пятидесятилетия начинать все заново, с поисков работы. И годы уже не те. И прежней прыти не осталось. А на хребте — пара отпрысков-балбесов да мерный пилящий зуд женушки. Да, безнадёга.
В жизни людей случаются (редко, но случаются) крутые повороты. Когда однообразная, унылая тропа будней резко меняет направление, превращается в проселок, потом в шоссе, и идет в гору, все выше и выше. То, что произошло с Геннадием Арсентьевичем и поворотом-то назвать нельзя. На монотонно-безрадостном жизненном пути внезапно прямо перед носом распахнулись двери лифта, моментально вознесшего к вершинам, о которых и грезить уже перестал.
Мелодичный гонг, известивший о прибытии на его невысокий этаж карьерного лифта, дзинькнул утром, в майскую субботу. Все началось с внезапного пробуждения от нежного, увесистого удара по хребту и ласковых слов супружницы Люды: «Вставай! Вставай, скотина! Ада Пантелеевна звонит!»
Звонила мать, настоятельно требуя явиться через час в дом племянницы Светки. Было лень. Хотелось отоспаться в выходной, особенно после вчерашнего вечера в гараже в компании бутылочки беленькой с недорогой колбаской на закуску. Повторный ласковый пинок жены вышиб его из кровати и заставил окончательно проснуться. Благоверная хорошо ладила со свекровью.
Свою родную племяшку, Светку, Геннадий Арсентьевич, мягко сказать, недолюбливал. Особенно после того, как она выскочила замуж за миллионера и получила в подарок на свадьбу новенький «BMW» пятерочку, из-за ее шикарной четырехкомнатной квартиры, а потом еще и просторного особняка в престижном районе. Нелегко признать, но в жизни этой шалавы реализовались все его юношеские мечты. Как было ему ни неприятно тащиться в особняк племянницы, матери перечить не стал. Явился, как велели.
Только на подходе, встретив мать возле калитки особняка, узнал причину такой срочности визита. Светка подбирала кандидатуру на должность генерального директора в новую транспортную компанию «Эуро Ист-Вест Транс». Официальной версией необходимости открытия этой компании было то, что в прежней замгендиректора попался на контрабанде наркотиков, вследствие чего компанию внесли в черный список таможни. «Допустим, и так», — подумал Геннадий Арсентьевич и тут же загорелся идеей примерить корону генерального в новой крупной транспортной компании. Сватовством сыночка на должность перед внучкой занималась его мать. Геннадий Арсентьевич и слова не проронил, напуская на себя умный и значительный вид.
Еще три раза ему пришлось делать молчаливые визиты к племяннице в компании матери. Вертихвостка жеманилась, выпендривалась, но уже поддавалась. И вот не прошло и десяти дней — двери лифта распахнулись, выпуская его на верхние этажи иерархии, на те, что чуть выше облаков. Контраст разительный. Из тесной, темной подсобки, насквозь пропахшей рыбой, — в просторный кабинет. Современная дорогая офисная мебель, компьютеры, коммутаторы, телефоны, телевизор, бар с напитками, секретарша. И он в кресле во главе. Только от одной этой обстановки голова должна пойти кругом. Так еще и зарплата чуть ли не в восемь раз большая, так еще и со всех сторон уважение, заискивающие взгляды, подобострастие, приятная лесть. Что ни произнеси, слушают внимательно, не перебивая. Пошутишь — смеются дружно. И кто это раньше говорил, что с чувством юмора туговато? Дома также ощущались перемены. Жена, Людка, пилить перестала. Лишь иногда ворчала, когда выпивший заявлялся. Но уже не перечила так рьяно. Тесть с тещей подобрели. Никаких нравоучений. Чуть ли не на «вы», и тоже заискивают. Только в поведении сыновей ничего не изменилось. Как были оболтусами, так и остались. Но за деньгами стали чаще подходить к нему, а не к матери.
Привыкнуть к хорошему — хватило пары недель. Привыкнув, освоился и захотелось, чтобы продолжалось. Но это «продолжалось» находилось под большим вопросом. Трон генерального оказался колченогим, шатким, без пары ножек, как минимум. Контракт-то с ним заключили всего до конца года. В ноябре вернется муж племяшки и потребует освободить свой кабинет. А дальше что? Геннадий Арсентьевич вообще подозревал, что его взяли на должность лишь для того, чтобы при его участии перевести все активы со старой фирмы на новую, в которой племяшка обладала лишь половиной доли, после чего выкинуть, как использованную туалетную бумагу.
Таким выводам немало поспособствовало, что его власть над вверенными фирмами не была абсолютной. Это как у зиц-председателя Фунта в «Золотом теленке». Племяшка Светка еженедельно наведывалась с инспекционными проверками, требовала отчетов. Коробило, но приходилось перед ней заискивать, подхалимничать, принижаться в глазах подчиненных. Пару раз в месяц заявлялся неулыбчивый, неразговорчивый, бледный и сухой, словно мумия, аудитор Петр Петрович, ставивший на уши бухгалтерию и выгребавший из кассы всю прибыль компаний, учтенную и неучтенную. Перед этим аудитором заискивал даже юрист Юрий Захарко, значившийся в фирме на особом положении. И слова носатому не сказать. Наоборот, вроде, согласно штатному расписанию, и подчиненный, он позволял себе давать распоряжения, указания, которые, не дай Бог, не выполнить. Геннадий Арсентьевич предполагал, что такое особое положение Юрий Арнольдович заслужил исключительно благодаря близости к телу хозяйки фирмы, его племянницы. (Впоследствии эти предположения подтвердились). Но тогда в сложность и запутанность семейных дел племяшки его никто не посвящал. Да и собственная мать, знавшая о положении вещей гораздо больше, в курс дела не ставила. Пришлось додумывать и прикидывать все самому.
В июне, как гром среди ясного неба, появилась статейка в газете, обличающая зятька по племяннице во всех смертных грехах. «Это ж-ж-ж неспроста!» — подумал тогда Геннадий Арсентьевич, и затеплилась надежда на сохранение собственного трона генерального.
В августе Геннадий Арсентьевич узнал, что племяшка развелась с мужем. Узнал только потому, что Юрий Захарко принес ему на подпись учредительные документы фирм, в которых у племяшки фамилия менялась с Окоповой на ее девичью, Исакова. Еще через неделю вновь подписывал документы, согласно которым, все доли Окопова в фирмах переходили на Светку на основании решения суда. Ставя подписи, Геннадий Арсентьевич ничего не сказал, лишь истончил губы в широкой улыбке, несколько раз погладил себя по уже редеющей челке и подумал: «Ай да племяшка! Ай да сука! Уделала-таки хряка!.. Молодец! Наша порода… *блин*!» Надежда, ранее маячившая на горизонте, моментально приблизилась, уже не казалась туманной. К собственному трону генерального будто ножку приколотили. Уже не так качался. Да и племяшке ее еженедельные инспекции, видать, поднадоели. Почти не появлялась. Была занята другим. Юрист Юрик приходил на работу не более пары раз за месяц и уже не совал так дотошно свой большой нос в дела фирмы. Смирительная рубашка ослабила путы. В самый раз расправить крылья. Но этому пока мешал занудливый аудитор Петр Петрович, все так же, два раза в месяц, донимавший своими посещениями, собирая ясак из кассы. Однако Геннадий Арсентьевич уже почувствовал вкус власти и потихоньку стал наводить в фирме свои порядки. За это время у него скопилась целая очередь из свояков, племяшек, шуринов, крестных и просто очень хороших знакомых, которым обещал пристроить на должности самих, или их отпрысков.
Наконец вечером во вторник, второго ноября, без стука и оповещения к нему в кабинет вошел аудитор Петр Петрович и, впервые изобразив на бледных, обескровленных губах улыбку, произнес: «Геннадий Арсентьевич, мы в расчете. Полмиллиона баксов выплачено полностью. Там у вас по кассе триста тысяч в рублях засветилось. Советую перекинуть на семьдесят первый счет. Сэкономите на налогах». С этими словами аудитор Петр Петрович кивнул головой, развернулся, вышел из кабинета, и больше его никогда не видели.
Накануне праздников, вечером пятого ноября, позвонил Юрий и предупредил, что на следующей неделе может появиться Окопов и попытаться проникнуть в свои бывшие владения, в частности, в офис и логистический центр. Нужно, чтобы охрана была готова к этому и выпроводила экс-хозяина, но вежливо, корректно и, если получится, без мордобоя. Еще просил до конца следующей недели не искать ни его, ни Светлану, так как их в городе не будет. Геннадий Арсентьевич не стал уточнять, куда отбывают. Для него главное, что начальство в лице племянницы и ее носатого любовника сваливает и он остается один полновластным правителем в компаниях, хотя бы на неделю.
Прошла неделя. В офис компаний несколько раз наведывались опера, расспрашивали работников, тех немногих, кто остался с прежней фирмы. Выпытывали о бывшем шефе, где может находиться. Оказывается, Окопова объявили в розыск. Его везде ищут как опасного преступника. Переполоха наделали много. Племяшка Светка с Юриком куда-то запропастились. Должны, вроде, давно уже быть. Ан нет. Меж тем, в кои-то веки в сейфе скопилась пара десятков тысяч зелеными прибыли. Отдал бы, да некому.
Наверное, даром мать всегда сомневалась в его интеллектуальных способностях, называя балбесом, умишком пошедшим в отца. Геннадию Арсентьевичу хватило сообразительности, чтобы увязать эти два события: исчезновение Окопова и невозвращение в срок племяшки. Поставив себя на место Светланы, Геннадий Арсентьевич подумал: после того, что она сделала со своим бывшим мужем, ей бы не хотелось где-нибудь случайно с ним столкнуться. Так как опасно. То же касается и ее любовничка, Юрия. Напрашивался вывод: пока Окопов на свободе и не будет схвачен, племяшка вряд ли здесь появится. Стало быть, чем дольше будут ловить беглеца, тем ему лучше, тем устойчивее трон генерального, тем меньше будут совать нос в дела фирм, которые он уже начал считать своими. Он сам тоже опасался случайной встречи с Окоповым. Но не до такой степени. Ведь он Николаю Анатольевичу ничего не сделал. Всего-то предложили должность, от которой не отказался. Вот и вся вина. Но, на всякий случай, обзавелся телохранителем.
«Как было бы здорово, — частенько думал Геннадий Арсентьевич, — если бы все они исчезли с концами: и племяшка Светка, и ее любовник, и Окопов! Жить стало бы веселей, а главное — надежнее».
«Арсентич!.. Арсентич!..» — услышал он сквозь сон, отмахнулся и категорически не захотел просыпаться. Ведь снилось чудное. Он гонится за обнаженной девушкой с распущенными волосами. Девушка, петляя меж кустами, убегает, заливаясь смехом, оборачивается, строит глазки, машет призывно рукой. Шикарная грудь третьего размера и округлая, упругая жопка так аппетитно подпрыгивают во время ее бега!.. Загляденье! И волосы убирает, чтоб лучше было видно. Он знает эту девицу. Задорная Муся-проказница, одна из трех проституток, которых накануне вечером он заказал в сауну. Муся досталась ему, а остальные две — корешам, Льву Андреевичу, замначальника регистрационного отдела ГИБДД, и Рафику Мамедовичу, замначальника пожарной части. (До тесного знакомства с непосредственно начальством Геннадий Арсентьевич еще не дорос. Пока только замы.) Муся забежала на круглую полянку, окруженную стеной кустов, заметалась: деваться некуда, в притворном ужасе схватилась за щеки. Ага-а-а! Попалась!
«Арсентич! Арсентич!» — послышалось из-за кустов, и его кто-то затряс за плечо. Муся исчезла, за ней и кусты. «У-у-у!» — с досады простонал Геннадий Арсентьевич и нехотя разомкнул веки. Перед глазами вместо румяной хохотушки Муси — грубое, мужиковатое лицо жены Люды с крупным, мясистым носом и усиками под ним. «У-у-у!» — еще раз простонал он и отвернулся.
Люда продолжала несильно трясти его за плечо и звать: «Арсентич! Арсентич,!.. Тебя к телефону!.. Светка!» Услыхав имя племянницы, проснулся окончательно, сел в кровати, протянул руку, в которую вложили телефонную трубку. Заметил: часы показывали половину третьего.
— Ал-л-л… — сипло еле выговорил в трубку, прокашлялся и продолжил бодро: — Алё, Светочка?! Ты?
— Да, дядя Гена, я, — послышался в ответ знакомый голос племяшки. Показалось: ее тон взволнованный, и настроение не очень.
— Куда ты пропала? Все беспокоятся. Бабушка каждый день звонит. Вика, мать, переживает. Мы тут с Людой места себе не находим. Что случилось? — Геннадий Арсентьевич говорил приторно-ласковым тоном, таким, каким раньше сюсюкался с племяшкой, когда ей было лет шесть.
— Дядя Ген, ничего не случилось. Мы… Мы немного задержались по делам. Тут связи не было, чтобы предупредить.
— Где? Где ты сейчас?
— Мы в Ни… Ни-и-важно. За границей. Сейчас тут связь появилась. Теперь буду звонить каждый день.
Геннадий Арсеньевич поморщился, убрал от уха трубку и с неприязнью покосился на нее. Люда, присевшая рядом на кровать и внимательно слушавшая разговор, изменившимся голосом, чуть ли не на два тона выше своего обычного, участливо поинтересовалась:
— Как ты там, доченька? Со здоровьем всё нормально? Мы тут все испереживались!
Геннадий Арсентьевич жестом показал супруге заткнуться и опять приложил трубку к уху.
— Все нормально, тетя Люда! Не переживайте… — прокричала Светлана. — Але!.. Дядя Ген?.. Слушаешь?!
— Да-да! Очень внимательно.
— У нас там в кассе есть что-нибудь?
— Есть, конечно! Пятьдесят пять тысяч баксов. В сейфе. Это за этот месяц. Тебя ждут.
— Как пятьдесят пять?! Все время больше шестидесяти было!
— Ну-у-у, Светка… — протянул Геннадий Арсентьевич и потер свой большой нос, соображая. — Месяц такой. Ноябрь. С перевозками че-то…
— Чем вы там занимаетесь?! — с возмущением выкрикнула Светлана. — Пятьдесят пять! Это ж ни в какие ворота!
— Работаем, Светик, работаем. К тому же, месяц еще не кончился. С двух магазинов за аренду не получил.
— Хорошо, — после паузы коротко сказала Светлана уже не таким грозным и возмущенным тоном. — Отчет на почту мне вышлешь. Да?
— Да-да. Первого числа. Непременно.
— И-и-и… Хотела узнать об этом… м-м-м… Что-нибудь слышно?
— О чем?
— Ну, об этом… об Окопове. Есть известия?
— Как же! Его в розыск объявили. Дела уголовные против него.
— Это я знаю. Еще что?
— Милиция в офис приходила. В Центр тоже. Шухеру тут навели. Допросили тех, кто при нем работал. В отделе кадров адреса взяли, кто уволился. Его ищут.
— И все?
— Еще-о-о… А-а-а, на следующий день, как ты уехала, он в офис заходил и в наш Центр. Его охрана не пустила.
— Нет, я имею в виду после? После его видели?
Геннадий Арсентьевич задумался, почесывая нос. Секунд пять молчал.
— Дядя Ген? — не выдержала Светлана. — Алё! Дядя Ген?!
— Да-да! Видели! — наконец ответил он во все том же приторно-ласковом тоне. — На прошлой неделе. Пару раз на Дзержинского, в районе рынка. И один — возле «Виктории» на острове.
— Кто?! — взволнованно воскликнула Светлана. — Кто видел?!
— Ну-у-у, так… Водила один. Он на Дзержинского за переездом живет. Рассказал Палычу, главному инженеру нашему, тот мне. А на острове его Леська видела, диспетчер.
— Почему не задержали?
— Так мельком. Тут же в толпе затерялся.
— Это точно был он?!
— Он-он! Бежевый плащ, синяк под глазом. Он!
— Видели одного?
— Нет. На острове, вроде, с женщиной какой-то.
— С женщиной?! — воскликнула Светлана.
В телефонной трубке что-то зашуршало, грохнуло, послышался приглушенный ее возглас: «*Блин*, так и знала!» Потом тоном немного на взводе последовали отрывистые команды:
— Так, дядя Гена, слушай внимательно! Завтра надо дать объявление. По всем местным каналам, во всех газетах и на радио. Еще по городу расклеить. Назначаем вознаграждение за… — опять в трубке послышалось шуршание и приглушенный голос Светланы: «Юра, как правильно сказать, за голову?» Мужской голос ей ответил, и она продолжила: — Вознаграждение за информацию о месте нахождения Окопова. Пятьсот тысяч... этих… как его… рублей! Деньги возьмешь в кассе. И чтоб завтра же объявления!.. И-и-и… И везде его портреты! Понятно?!
— Понятно, — ответил Геннадий Арсентьевич. — Только… Завтра не получится. Сегодня уже суббота. Завтра воскресенье. Лишь в понедельник смогу заказать. В типографии тоже. Так что не раньше вторника.
Он умолк, ожидая ответа. И Светлана молчала. В трубке лишь еле слышно ее частое дыхание через нос.
— Хорошо! — наконец ответила она. — Но чтоб во вторник объявление было! Не позже!
— Сделаю-сделаю. Сама-то когда будешь?
— Буду?.. Пока не знаю… Скорее всего… Э-э-э… До Нового года вернусь… И еще. Съезди проверить мой дом. Все ли там в порядке. Заходить не надо. Снаружи глянь. Я дам телефон. Это кинолог. Его собачки дом охраняют. Свяжись с ним, заплати за прошлые две недели. И еще за месяц вперед. Сейчас номер продиктую.
Светлана продиктовала номер, спросила: «Записал?» — и тут же послышались короткие гудки.
— Во сучка! — прошипела Людмила, принимая обратно у мужа телефонную трубку. — Звонит посреди ночи. Ни здрасьте, ни до свидания. Как со слугами. Раскомандовалась, потаскуха! Никакого уважения. Ее надо поучить, как со старшими разговаривать!
— Поу-у-учим… Поу-у-учим… — негромко протянул Геннадий Арсентьевич, покачиваясь и в задумчивости теребя свой нос.
— Гена, это правда, что Окопова видели?
— Ви-и-идели… Ви-и-идели…
— А что за пятьдесят пять тысяч в сейфе? Это прибыль такая?
— При-и-ибыль…
— За месяц?!. И все этой прошмандовке?!
— …
— Гена, ты тут как папа Карло вкалываешь! Без продыху! С утра до ночи. Вон, сегодня пришел за полночь с совещания. Ответственность у тебя какая! А она ж ни хрена не делает. Шляется черт-те где. И ей всю прибыль отдавать?!
— Посмо-о-отрим… — протянул Геннадий Арсентьевич, перестал теребить нос, кряхтя свесил ноги с кровати и зевнул во всю глотку, с хрустом потянувшись. — А-а-э-у-у! Разбудила-а-у, су-у-чка-а-а-э-э… Бр-р-р!.. Людок, там, в баре, бутылка бурбона. Организуй быстренько стаканчик. Огурчик там построгай на закуску. Хряпну соточку-другую. Может, еще засну. Иди, сейчас подойду!
Люда ушла на кухню, а Геннадий Арсентьевич опять схватился за свой нос, размышляя. Соврал он, что кто-то там видел Окопова. Про внешний вид Николая Анатольевича — синяк под глазом и бежевый плащ — узнал от охранников. Соврал потому, что, похоже, угадал в своих предположениях. Пока Окопова не поймают, Светка в Калининград не сунется. И это хорошо. Нужно как можно дольше держать племяшку в уверенности, что ее бывший муженек где-то здесь шляется. Нечего ей тут под ногами путаться! Соврал и по поводу пятидесяти пяти тысяч долларов в сейфе. Он сам не знал, сколько там. Но, точно, меньше. С прекращением контроля аудитора Петра Петровича месяц оказался провальным. Да еще и несколько раз запускал туда лапку. В частности, вчера на сауну и девочек. Как покрыть недостачу, Геннадий Арсентьевич еще не придумал. Но надеялся придумать потом. Ведь времени у него теперь будет достаточно. Сколько? Только от него зависит.

Оказывается, Ницца — не такой уж и унылый городишко. Когда тепло и солнечно, здесь попадаются очень и очень симпатичные места. Старинные улочки, скверы, пальмы как с картинок, а рядом — наши обычные елки. Магазинчики, лавки, кафешки со столиками на узких тротуарах. Аккордеон уличного музыканта ненавязчиво переливает мелодию «Под небом Парижа», добавляя расслабленности, безмятежности и меланхолии. И город вовсе не вымер. Под неяркое, но теплое для конца ноября солнышко народ повылазил из своих квартирок и гостиничных номеров. Улицы заметно оживились. Поодиночке, парами, небольшими компаниями туристы да местные чинно и не спеша шляются по городу с одной лишь целью: вздохнуть и надышаться этим чудесным морским воздухом, впитать в себя неповторимую атмосферу Лазурного берега. Только иногда попадаются шумные организованные группы китайцев, нарушающие плавную размеренность этого субботнего дня.
Вскоре Светлана вписалась в жиденький людской поток улиц. Шла неспешно, никого не обгоняя, и ее никто. Сегодня с плащом погорячилась. В нем было жарко, даже нараспашку. Погода, как у нас в конце апреля. А в гардеробе чего-нибудь среднего между плащом и коротеньким трикотажным платьем у нее не оказалось. Строгий серый костюм, в котором сюда приехала, не считается. Вообще не подходит под настроение. А настроение… Не то чтобы отличное, но и скверным назвать нельзя. По крайней мере, много лучше того, что с ней творилось последние три недели.
Получив возможность безопасной телефонной связи через компьютер, когда ее местоположения не вычислить, после ночного звонка дяде Гене, Светлана обзвонила не менее двадцати своих подруг. Но если дяде могла позволить себе позвонить посреди ночи, то остальным — только дождавшись утра. Там могут попасться привередливые и не так понять ее внезапного порыва к ночному общению. Поспала всего пару часов. Проснулась в шесть и еле дождалась восьми, когда в Калининграде будет уже девять, когда настанет минимально приличное время для звонка в субботу. Как же радостно было слышать знакомые голоса, что ее не забыли, соскучились, ждут! Оказывается, за время ее отсутствия в Калининграде произошла целая масса интереснейших событий: Наташка с Вадимом разбежались, а Стерхина, наоборот, опять сошлась со своим банкиром; Марта залетела непонятно от кого; Букина подстриглась налысо и, вроде как, похорошела; Синицкая раскрутила своего на шубу после его загула; Бубнова уже два раза выводила в свет какого-то бугая, лет на десять моложе ее; кого-то кем-то там назначили, а кого-то сняли; еще куча других интереснейших мелочей, вплоть до интерпретации отдельных фраз, намеков, выражений лиц и угаданных мыслей собеседников. С каждой Светлана общалась не менее четверти часа. С первыми только выслушивала новости, так как своих не имела. С последующими уже не только внимала, но и делилась сплетнями, только что услышанными от предыдущих. Раз от раза беседы становились насыщеннее, интереснее, дольше. С утра и до позднего обеда в гостиничном номере раздавалось ее громкое: «Да ты что-о-о!.. А-бал-де-е-еть!.. Да ладно! Во дает! Не может быть! А ты знаешь?..» Юрик, которого эти возгласы разбудили в десять, проворочался в постели до одиннадцати, встал, заказал завтрак в номер, поел и куда-то свалил, чтоб не подслушивать, вернее, не слышать ее трескотню. Он ничего не понимал в сленге высшего общества. Помимо всего прочего, Светлане рассказали, что ее бывший муж, Окопов, на некоторое время вновь стал объектом сплетен, так как оказался не только опустившимся негодяем и бабником, но и закоренелым преступником, объявленным в розыск. Некоторые даже утверждали, что кто-то там мельком видел в городе его или человека очень похожего. А вот Ольга Унгурайте клятвенно заверяла, что лично лицезрела Николая Анатольевича не далее, как вчера, в машине, управляемой какой-то женщиной. Машину не запомнила. Только что белая. Женщина же — медное удлиненное каре, деловая, в очках, лет тридцати. От этого сообщения Светлану вновь полоснуло по сердцу ревностью, добавившей ненависти к этому похотливому кобелю. При этом ее ничуть не смутило, что та же Оленька Унгурайте, с ее минус три зрения, на мартовском девичнике утверждала, что видела Окопова в прошлом году на майские праздники в Монте Карло в компании с какой-то малолеткой. Хотя там его точно не было.
Последний перед обедом звонок Светлана сделала Галке, оставшейся за старшую в меховом салоне. С ней болтала чуток. Галка не была в курсе дел высшего света. Посплетничать не о чем. Выслушала отчет о делах в салоне. Торговля шубками оживилась. Но до уровня прошлого года не дотягивала. Всего каких-то шестьсот с хвостиком долларов дохода за месяц.
Часам к двум Светлана выговорилась. Язык уже устал от болтовни. Как-никак, почти пять часов без перерыва. А за окном погода разгулялась не на шутку. Солнышко, море переливается бликами. Из распахнутых балконных дверей — теплый ветерок, и пальмы Английской набережной зазывно покачивают лапами, приглашая на улицу. Чего б не прогуляться? Тем более Ниццу днем еще не видела. Случайно повстречать здесь бывшего мужа уже не боялась. Он в Калининграде. Несколько раз там замечали. К тому же, Окопов вряд ли знает, где она сейчас находится. Ведь и дома никто не знает. По телефону всем говорила, что застряла на далеком острове, откуда из-за штормов не может выбраться. Стало быть, можно без опаски прошвырнуться по городу, подыскать другой симпатичный отель, поглазеть на достопримечательности и перекусить в том самом кафе, где уже два раза бывала, где ей понравились и еда, и обстановка, после чего пробежаться по магазинам, купить что-нибудь по погоде и обратно в номер: продолжить общаться, с кем не успела.
Казалось, время ланча уже прошло, а ужина еще не настало, но все столики на террасе ее кафе оказались заняты. В такую чудную погоду идти обедать в зал ужасно не хотелось. Там ведь и не покуришь. Светлана не успела расстроиться, как, с шумом отодвинув стулья, из-за лучшего столика возле перил поднялась компания из четырех негр… — ой, простите, нетолерантно — афроевропейцев. Среагировала мгновенно. Короткий бросок спешным шагом, и… Светлана первая уселась на освободившееся место, чем, вероятно, очень расстроила девушку в объемном бордово-белом кепи в полоску зигзагами, с выглядывающей из-под него темно-каштановой прической «сессон». Та девушка уже вскочила из-за своего не очень удобного столика в глубине террасы, в проходе, перед дверью в зал, чтобы поменять место. Не успела. Светлана оказалась проворнее.
На сей раз официант не подскочил тут же, чтобы принять заказ. Слишком много народу. Но это ничего. Можно и подождать. Погода хорошая. Невысокое солнышко над крышами в лицо. Сигаретка на аперитив. И блюз Би Би Кинга негромко фоном, от которого возникло чувство ностальгии по чему-то далекому, давно забытому, но такому приятному. Хоть Светлана и находилась в некоторой прострации от нахлынувшего, сегодня-таки почувствовала пристальный взгляд. Обернулась, огляделась и ничего не заметила. Но легчайший щекочущий зуд на затылке от чужого взгляда все-таки остался.
Пристальный взгляд принадлежал той самой девушке в кепи, претендентке на столик, занятый Светланой. Красавицей ее не назовешь. Лет двадцати пяти. Угловатое лицо скандинавского типа со слегка вытянутым трапециевидным подбородком. Небольшие серые глаза. Прямой удлиненный нос. Губки чуток скошены набок, от чего создавалось впечатление, что она все время слегка ухмыляется одной стороной рта. Тем не менее, в девушке чувствовался определенный шарм, притягивающий взгляды. Это и тщательный макияж в меру. Это и обаяние мимики, присущей тем, коих Бог обделил внешними данными, и которую тренируют годами в борьбе за внимание противоположного пола. Это и стильная, модная одежда. На ней упомянутое кепи, легкий кардиган и юбка до колен. Все в одной бордово-белой расцветке, одного узора. Под кардиганом — алая кофточка со свободным вырезом под горло. На шее — неброская гирлянда разнотипных бус разной длины. Деревяная брошь на лацкане. Составной пояс из плашек красного дерева на цепочках. Но это не все. У девушки был еще один недостаток. Из-за родовой травмы ее правая ступня была несколько вывернута внутрь, от чего слегка прихрамывала. Большие пуховые помпоны на бордовых сапожках служили, чтобы скрыть косолапость. Однако даже и из этого изъяна она извлекала пользу. Прихрамывала очень изящно, плавно и, можно сказать, стильно.
Звали девушку Жужу Волофф. При этом звук «у» в имени надо произносить по-французски, чтобы слегка слышалось и «ю». «Жь-й-у». Вообще-то, по паспорту ее имя даже близко не «Жюли», а Ксения Воловсен, в девичестве — Козина. Родилась в захолустном Вышнем Волочке, что в Калининской области. После десятого класса сбежала в Санкт-Петербург учиться и даже поступила в Педагогический университет. На третьем курсе сменила фамилию на Борисова, выскочив замуж по любви, тоже за студента. Прошел год. Разбежались. Причиной тому — незрелая молодость, неустроенность, неумение и нежелание притереться. Сразу после развода подцепила финна Хеикки Воловсен, еще раз поменяла фамилию и уехала со вторым супругом к нему на родину. Полтора года честно пыталась стать добропорядочной руова (в Финляндии обращение к замужней женщине). Не вышло. Но гражданство таки получила. Очередной развод. Пользуясь свободой передвижения, предоставляемой финским паспортом, от второго мужа сбежала в Италию, в Милан, где устроилась маникюршей. Вскоре вспомнила первого мужа, соскучилась и вызвала его к себе. Повторно вышла за него. Но фамилию менять не стала. В этот раз продержались два года. Опять развод и побег от дважды бывшего мужа во Францию, в Ниццу. Тот остался в Италии.
Еще в Милане Ксюша пробовала себя в новомодной профессии шоппера, консультанта по покупкам, специализируясь на одежде. Для этого пришлось подкорректировать имя, чтобы звучало более по-французски. Всем представлялась Жужу Волофф. Так проще заслужить доверие клиенток — сплошь непритязательными и неискушенными гражданками России, Белорусии, Украины и других бывших республик Советского Союза. В Милане раскрутиться в новом бизнесе получилось не очень. Слишком большая конкуренция таких же, как и она, шопперов. Весьма сложно создать свою клиентскую базу. Вот зато Ницца пока была свободна. К тому же народ сюда ездил не целенаправленно за шмотками, а отдыхать. Стало быть, расслаблен и не начеку. В короткий срок Жужу свела знакомство со многими продавцами бутиков и универмагов одежды в Ницце, а также других городов Лазурного Берега, что было нетрудно. Ведь польза от таких знакомств была взаимная. Жужу поставляла небедных покупателей, за что имела свой бонус и персональные скидки. Пользуясь своим нестандартным обаянием, ей ничего не стоило убедить бывшую соотечественницу приобрести что-нибудь залежавшееся, из коллекций прошлого и даже позапрошлого года, вешая лапшу про последний писк, за что получала от благодарных продавцов бонусы, иногда чуть ли не до пятидесяти процентов. Плюс, разумеется, гонорар от лохушек за труды. Клиентов находила посредством сарафанного радио. Прежние рекомендовали ее другим, собирающимся посетить Лазурный Берег. В таком способе продвижения услуг были и свои недостатки. Жужу приходилось тратить очень много времени на поддержание отношений со всеми своими клиентками. Общалась по телефону или посредством электронной переписки, да еще в только набирающих силу социальных сетях. Каждой минимум раз в месяц надо уделять внимание, чтобы не забывала. А таких уже набралось с полтораста. В мертвый сезон, когда в Ницце с туристами напряженка, Жужу выходила на свободную охоту. Подыскивала зазевавшуюся даму славянских кровей, отбившуюся от своих, и завязывала знакомство.
Вот и сейчас Жужу наблюдала из-за своего столика в глубине террасы за молодой женщиной с волосами «платиновый блонд», уложенными сзади в завитушку, с вульгарно ярким макияжем, в нелепом фиолетовом плаще-колокольчике, под которым короткое синее трикотажное платье, уже давно вышедшее из моды. За той самой шустрячкой, которая ее опередила и успела занять лучший здесь столик.
От наблюдения Жужу отвлек поцелуй в шею. Это сзади подошел, склонился и поцеловал высокий молодой мужчина, лет тридцати, светло-русый, курносый, с округлым веснушчатым лицом и несколько наивной улыбкой сельского увальня. Одет модно. Короткий, узкий пиджак с закатанными рукавами, под которым красная футболка. На шее повязан платок, такой же бордово-белой расцветки, что и кепи Жужу. Вместе их наряды очень хорошо гармонировали. И не случайно. Ведь мужчину зовут Леня Борисов — первый, он же и третий муж Жужу. На этот раз соскучился он и весной приехал к дважды бывшей женушке повидаться. Повидавшись, остался при условии, что они не будут усложнять себе отношения регистрацией третьего брака. Здесь и ему Жужу поменяла имя. Теперь Леня для всех звался Лео Бо. В Ницце Лео нашел работу по специальности, которую приобрел еще в Питере, в Техническом университете, на факультете судостроения. Устроился в мастерскую по ремонту двигателей катеров и яхт.
— Салют, Жу! — поприветствовал Бо, оторвавшись от поцелуя и присев рядом.
— Салют! — ответила она, мельком глянула и продолжила наблюдать за дамой в фиолетовом плаще.
— Получше мест не было? — спросил он.
— Сам не видишь?! Все занято. Вон та Клава прям из-под носа наш столик увела.
— Почему — Клава?
Жужу выразительно посмотрела на Бо, как на идиота.
— Посмотри, как одета! Все вразнобой. Ничего не сочетается. А макияж?.. Будто только с дойки пришла и в сельский клуб собралась. Колхозница.
— С чего сразу колхозница? Может, она вообще не из России.
— Чего-о-о?.. Поучи меня! Этих ни с кем не спутаешь и за версту. Я уже третий раз ее тут наблюдаю. Видел бы ты ее вчера вечером! Представь: на ней все то же самое, только на голове еще вуалетка серая. Пошленькая такая, от Диор. В «Лафайет», в бутике у Ирен купила… А на ужин вчера сколько заказала!.. Нам бы двоим за глаза хватило. Думала, лопнет! Черта с два — даже не подавилась. Так еще коньяк после бордо лакала. Ну, не колхоз ли?
— Да. Градус повышать — это по-нашему. Может, что еще про нее скажешь?
— И скажу. Давай, как обычно, по трем пунктам?
— …
— Э-э-э… — Жужу закатила глаза к потолку. — Первое… Родом она откуда-нибудь из глуши… Из деревни… Из Сибири… Второе. Как-то выбралась в город, и там выскочила… Нет. Не выскочила. Кольца нет… Скорее, подцепила… Да, подцепила папика. Какого-нибудь нефтяника или газовика. Тот купил ей квартиру. От жены таскает с собой по заграницам. Третье. Здесь она живет, как минимум, в люксе на Английской. Сейчас мается без дела, поджидая папика, который где-то задерживается. Ходит-то все время одна… — Жужу задумалась, потерла пальцами лоб. — И еще, вне конкурса… Наверняка, кидает понты, что вся такая деловая, успешная, всего сама добилась… Ну, как тебе? Согласен? Нет?.. Тогда выкладывай свои три пункта! Забьемся на двадцатку?
— Как понял, ты ее выцеливаешь?
— Да. Хочу подогнать Сюзи из «Валле». У нее со вчерашней пятницы осталась куча нераспроданного. Сюзи обещала тридцать процентов бонусов. Так как насчет двадцатки?
— Не, Жу. Я тебе и так уже сотку продул. С тобой биться на эту тему…
— Али! — Жужу перебила Бо возгласом, подняв руку, привлекая внимание пробежавшего мимо молодого чернявого официанта.
Официант вернулся, подошел к их столику. Жужу достала из сумочки десять евро и продемонстрировала, зажав между указательным и средним пальцами.
— Жужу, Лео! Салют! — поздоровался официант с радостной улыбкой, не отрывая взгляда от купюры.
— Салют, Али! Сделаешь мне вон ту даму, с третьего столика? — попросила Жужу по-французски.
Али потянулся за деньгами, но тут же спохватился и с гримасой разочарования убрал руку за спину.
— Прости, Жу, не смогу. Этот столик я не обслуживаю.
— Как?! Это же все время твой был!
— Я эту даму проиграл в карты Этьену.
— Как это — «проиграл»?
— Вчера, после смены поставил на клиента на выбор. Этьен выбрал ее.
— Почему ее?
— Чаевые, Жу. Чаевые, — ответил Али и грустно вздохнул. — Эта русская дама уже третий раз здесь.
Жужу бросила на Бо торжествующий, победный взгляд и обратилась к Али:
— Хорошо. Тогда попроси Этьена подойти ко мне.
Сегодня Светлана была куда воздержаннее в еде, чем в прошлый раз. Заказала опять салат «Нисуаз» с анчоусами, суп-пюре из шампиньонов, сыр рокфор с запеченной грушей на десерт да бокальчик ликера Бенедикт на дижестив. И никаких круассанов. Пообедала, рассчиталась, добавив двадцать евро чаевых. Уже стала выбираться из-за стола, как услышала громкий возглас ее официанта: «Пардон, мадам!» Заметно подкаченный, высокий паренек в черном фартуке, такой прилизанный и гладкий, что только губной помады не хватало, стоял рядом и, насупив тонкие брови, рассматривал раскрытую папочку для счета, куда Светлана только что положила деньги. Он начал что-то быстро, эмоционально говорить по-французски. В его скорой, сердитой речи Светлана улавливала лишь отдельные, все время повторяющиеся слова: «Ле… Же… Ву… Турнер… Рю… Плэс». Ничего не понятно, но ясно одно: этот педик чем-то недоволен. «Может, неправильно рассчиталась? Недоплатила?» — подумала Светлана, смутилась, покраснела и протянула руку, чтобы взять счет. Официант не отдавал и продолжал что-то недовольно тараторить по-французски. От этого еще сильнее смутилась и, вжав голову в плечи, пролепетала одну из немногих заученных французских фраз: «Же… неком… пром па!» Потом по-русски: «Я вас не понимаю!» Спросила по-английски: «Do you speak english?» Официант никак не отреагировал и продолжал наседать своим французским.
Эх, если бы Светлана знала язык Мольера, Гюго и маркиза де Сада, то поняла бы, что ее опять посылают. Но не туда, куда Вы подумали. Официант Этьен посылал ее на «rue des Roses», улицу Роз, подробно объясняя, как туда пройти. Это один из трюков Жужу. Расплатившейся клиентке, не знающей французского, официант ни с того ни с сего начинал громко объяснять подробный маршрут до какого-нибудь места, при этом делая очень недовольный и сердитый вид. Со стороны посетителям казалось, что официант никак не может втолковать тупой даме, как добраться до нужной ей улицы. Поэтому и такой недовольный. Дама же, под напором непонятных речей, понемногу доходила до состояния легкой паники, уже уверенная, что сделала что-то ужасное. Вот тогда наступал момент, чтобы прийти на помощь, а заодно и познакомиться.
Жужу выждала этот момент. Подошла, когда взгляд молодой дамы в фиолетовом плаще уже беспомощно метался по сторонам.
— Что здесь случилось? Вам помочь? — Жужу через плечо официанта обратилась по-русски к Светлане.
— Да! — воскликнула Светлана и с надеждой посмотрела на девушку в стильном бордово-белом кепи. — Я не знаю французского и не понимаю, что он от меня хочет! Я что, счет неправильно оплатила?
Жужу тронула за руку официанта, привлекая внимание. Что-то сказала ему по-французски. Он ответил. Она еще что-то. Тот опять ответил, раскрыл папку со счетом, в который Жужу заглянула и ткнула пальчиком. Официант поднял голову, недоуменно посмотрел на Светлану и расплылся в виноватой улыбке. Кивая головой и пятясь назад, смущенно произнес: «Je vous en prie!» Потом быстро развернулся и скрылся в дверях в зал. Светлана, провожая его взглядом, с облегчением выдохнула. Еще не совсем придя в себя, кивком и улыбкой поблагодарила свою спасительницу. Светлана подумала, официант перед ней извинился за какое-то недоразумение. На самом деле его последнюю фразу можно перевести как «Не стоит благодарности!» Да, господа, учите языки!
Девушка в стильненьком бордово-белом ансамбле уже собралась отойти, как Светлана опомнилась.
— Простите, — обратилась она к девушке. — А чё он хотел?
Девушка очень мило улыбнулась и приблизилась вплотную к столику.
— Ай, не обращайте внимание. Совсем неопытный. Наверное, только первый раз вышел. Счета перепутал.
— Да-а-а?!
— Да, такое бывает. Сегодня тут аншлаг, суматоха. Забыл из-под клапана папочки вытащить чеки от прежних. Они смешались. Он все перепутал. Спрашивал, что вы заказывали. Не мог догадаться на время в чеке посмотреть. Я ему показала. Сразу разобрался.
— Ой, даже не знаю, как вас благодарить! Он мне что-то говорит, говорит. А я не понимаю. Думаю, че ему надо?! Фу-у-у! — Светлана еще раз облегченно выдохнула, схватилась за полу плаща, поднесла к лицу и затрясла ею обмахиваясь.
— Жарко? — участливо спросила девушка.
— Да, у-у-уф! Я так перепугалась. Подумала, неправильно оплатила или еще что-то не так сделала. Аж в жар бросило. Эх, фу-у-у!
— Не переживайте так! Ведь все утряслось… Да?!
— Да-да! Еще раз спасибо вам!
— Не стоит. Пустяки. Кстати, меня Жужу зовут, — представилась девушка и протянула руку.
— Как?! — переспросила Светлана, думая, что ослышалась.
— Жужу. Имя такое.
— Необычное.
— Ничего необычного. Во Франции очень распространено. Как в России Наташа или Света.
— Ой! А вы угадали. Меня Светлана зовут.
— Правда!? — Жужу просияла искренней улыбкой. — Честно, я нечаянно. Очень приятно познакомиться. И давай на «ты». Во Франции тут все просто, без церемоний.
— Давай! — тут же согласилась Светлана и пожала протянутую руку с не менее искренней улыбкой.
Жужу сразу понравилась Светлане. Вся такая стильная, обаятельная, непосредственная. Ну, прям истинная француженка. Вдобавок, Светлана ужасно соскучилась по живому, глаза в глаза, общению. Уже три недели никого не видела, кроме большого носа Юрия. Поэтому новому знакомству чрезвычайно обрадовалась.
— Ты очень хорошо говоришь по-русски. Где выучила? — спросила Светлана.
— И не учила особо. До десяти лет жила в России. Вернее, тогда это был Советский Союз. Папа работал в консульстве, в Ленинграде, — в слове «папа» Жужу сделала ударение по-французски, на второй слог. — Маман русская. Я там в школу пошла. Когда в девяностом вернулись во Францию, мне французский пришлось подучивать. Забыла совсем. Даже когда уже училась в Исмод, говорили, у меня русский акцент.
— Прости. Где училась?
— Исмод, Высшая школа искусств и моды в Париже.
«Высшая школа моды», «Париж»… Еще с детства для Светланы эти понятия были какими-то заоблачно-божественными, из другого, недосягаемого мира затертых до дыр глянцевых журналов. Она, как ребенок, широко распахнув глаза, с восхищением глянула на Жужу и спросила.
— Так ты кутюрье?
— О-о-о! К сожалению, нет! Господь талантами обделил. Я всего лишь шоппер.
— Как ты сказала? Шо…
— Шоппер, консультант по покупкам модной одежды.
— То есть, ты консультируешь по покупкам? — Светлана не смогла скрыть гримасы разочарования. — А-а-а… зачем это нужно?
От Жужу не ускользнула реакция Светланы. Но ничуть не обиделась, не смутилась, лишь на мгновение сверкнула хищной улыбкой лисы Алисы.
— Хм! Зря ты так скептически. Поверь, у меня нужная профессия. Ведь зачастую невозможно сделать выбор именно из-за огромного разнообразия выбора. Сотни брэндов, тысячи магазинов, коллекции меняются каждый сезон. Как обычному человеку за этим уследить? А ведь хочется приобрести самое модное, нестандартное. Пробегутся по двум-трем бутикам — и уже сил нет. И уже не знают, чего хотят. В результате берут первое попавшееся, уже давно немодное, залежалое, которое втюхали продавцы по бешеным ценам новых коллекций. К примеру, этот твой плащ от Бербери. Ты ж его купила в «Галерее Лафайет»?
— Да! — изумилась Светлана. — Как ты узнала?
Жужу состроила снисходительную, но необидную гримасу.
— Как раз это и есть моя работа, чтобы знать. Этот плащ висел там уже полтора года. Из коллекции две тысячи второго. Ретро-стиль шестидесятых. Так, неудачная попытка реинкарнации. Ему красная цена — двести евро в базарный день. А выставили за полторы тысячи в надежде на неискушенных покупателей. Как оказалось, не зря. Его купили.
От этих слов Светлана почувствовала, что щеки опять стали пульсировать наливающейся краской. Ее только что ткнули носом в собственный ляп с покупкой немодной, залежалой вещи. Жужу заметила это и поспешила сгладить неприятную реакцию собеседницы:
— Только, ради Бога, не надо обижаться на меня! Я сказала, как есть. И уж тем более, не надо корить себя за неосмотрительность покупки. Ты же не знала. Тут без должной подготовки не разобраться. Я просто хотела наглядно объяснить необходимость и важность моей профессии. Мне известны все магазины в округе. Знаю, что нового и куда поступило. Могу проследить, чтобы не впарили турецкую подделку вместо фирменной вещи. Также договориться с продавцами о скидках. Посоветовать что-нибудь в стиль. Это моя работа.
Светлана перестала краснеть и опять улыбнулась.
— Жужу, как здорово, что тебя встретила! Мне как раз нужна помощь такого специалиста, как ты. Я сейчас собралась в «Лафайет», подобрать что-нибудь для умеренной погоды. В этом, — Светлана с неприязненной гримасой задрала подол своего плаща, — очень жарко. Можешь пойти со мной, что-нибудь посоветовать?
— В «Лафайет»? Нет, там ловить нечего. После Черной пятницы ничего не осталось стоящего. Вот в «Валле» еще есть хороший выбор с коллекций этой осени.
— Что такое «Валле»?
— Торговый центр на Мимун, недалеко.
— Так ты мне поможешь?
В ответ обаятельная улыбка, означающая согласие. Жужу достала из сумочки мобильник и жестом показала, что ей надо позвонить. С минуту разговаривала с кем-то по-французски с такой выразительной, радостной мимикой, будто собеседник мог ее видеть. Из ее эмоциональной речи слух Светланы зацепил только одно слово, повторенное несколько раз и показавшееся отдаленно знакомым: «Кольхузе».

И снова вечер в оранжевой дымке уличных фонарей. Заметно похолодало. Легкий бриз нагнал с моря туман, моментально выхолодивший прогретый за день город. На полупустой террасе кафе мерцают желтовато-голубым газовые обогреватели. Народ, в основном, заседает в зале. Лео Бо, с накинутым на плечи пледом, сидит за тем самым столиком, за которым днем обедала Светлана, потягивая чай с лимоном из узкого стеклянного стакана. С шумом распахнулись двери, и на террасу, прихрамывая, ворвалась Жужу. Лео предупредительно встал, два раза чмокнул ее в щеки, поприветствовал: «Салют, Жу!» и подставил стул. Жужу ответила: «Салют!», рухнула на место и, не поднимая рук, с театральным размахом стукнулась лбом об стол.
— О-о-о! — фальшиво вымученным тоном она гортанно прорычала в столешницу, хотя губы слегка улыбались и глаза возбужденно блестели. — Это *капе-е-ец*!
— Фи, Жу! Где твои манеры? — спросил Лео по-французски, поморщившись, но несерьезно, с улыбкой. Снял с себя плед и накинул ей на плечи.
— Там такой колхо-о-оз! *Блин*, ни в чем меры! М-м-м! — промычала она, выпрямилась и заговорила эмоционально. — У Сюзи подобрала ей костюмчик от Киаби. Тот, фисташковый? Помнишь, показывала?.. Ну?!. Жакет и бриджи до колен? Коллекция весны… Ай, никогда ничего не помнишь! К нему — кулон от Гоззи. Дерево с кожей. Так эта уперлась. Захотела колье и брошь от Венета туда прицепить. А они огромные, для бабы в центнер! Еле отговорила. У Жака прицепилась, подавай ей такой же комплект, как на мне. Я ей не стала говорить: «Ты что, дура, чтоб в одинаковом ходить?!» А потом, как с цепи сорвалась. Как из голодного края. Бегает по бутикам, меряет все подряд, мне показывает. Я ей говорю: «Не трожь! Не подойдет!» А она все равно берет, меряет и спрашивает: «Ну как мне? Ну как мне?» — Жужу изобразила противный тонкий голос через нос. — Затрахала совсем! —закатила глаза и громко выдохнула: — У-у-уф!.. Отвела ее к Люку. Мы с ним вдвоем эту Клаву уламывали, что платиновый блонд ей не подходит ни под глаза, ни под кожу. Если блонд, то только медовый. *Блин*, еле уломали. Перекрасили и макияж ей нормальный сделали.
Жужу еще пару раз глубоко вздохнула и сказала спокойнее:
— Хоть на человека стала похожа. Представляешь, тот костюмчик от Киаби как померила, так и снимать не стала. В нем пошла. А свой плащ за полторы штуки в примерочной оставила. Мол, не нужен он ей. Я предложила забрать или чтоб упаковали и в гостиницу доставили. Ведь всего два раза надевала. Пофиг! Я Сюзи шепнула, чтоб припрятала. Завтра заберу и Люси обратно отдам. Пусть выставит со скидкой. Навар поделим... Вот откуда у таких дур столько денег?! — воскликнула она и хлопнула ладонью по столу.
— Сама говорила: папик.
— Хрен там! Нет у нее папика! Зря двадцатку не поставил. Может, и выиграл бы. Она не из Сибири, а из Калининграда. Это тот, что на западе, который анклав. Но я все равно подозреваю, что она туда из деревни приехала. Повадки такие. Вроде как не замужем. С другом здесь, с молодым. Судя по тому, как принимает решения, она у них рулит. Просила посоветовать гостиницу с люксовыми номерами, чтоб на берегу. Они в «Негреско» живут до понедельника. Потом все, съезжать надо. А в Ницце сейчас Всеевропейский съезд партий зеленых проходит. Все люксы заняты. Предложила ей вместо гостиницы снять виллу. На Кап Ферра сдается одна такая симпатичная. Огромный холл с панорамой на море. Терраса, балконы, четыре спальни. Давно на нее глаз положила. Так она тут же согласилась, не глядя. Я ей: «Может, с другом сначала посоветуешься? Как-никак, три с половиной штуки за сутки!» Она мне с такими понтами: «Че это буду с ним советоваться, когда я за все плачу!» Завтра уже идем с ней к Реми договариваться насчет съема. Это через его контору сдается.
— Как завтра?! Подожди! У нас же пикник на весь день. На Агел едем. Я обещал шашлык забабахать. Забыла?
— Нет, не забыла. Мы не едем.
— Почему?! Из-за этой колхозницы?
— Да, из-за этой колхозницы.
— Жу, на кой она тебе? Дала адрес — и пусть сама топает договариваться. Что мы ребятам скажем?
— Ничего. Болею я. Успеем с ними.
Тут Жужу увидела официанта в дверях, призывно взметнула руку и позвала громко:
— Али! Али!
Чернявый официант мигом подскочил.
— Жужу, Лео, салют! — поприветствовал он.
— Салют! — ответила Жу и перешла на французский. — Али, как у нас нынче с устрицами?
— Свежие. Сегодняшний улов.
— Класс! Для начала нам дюжину и бутылочку шампанского. Э-э-э… «Роже» есть? Отлично. Тогда его. Еще сырный сет. После мой салатик, ребрышки на гриле и-и-и… А-а-а, черт с ним! Плошку икры лососевой, — повернулась к Бо и сказала по-русски: — Соскучила-а-ась. Ложкой буду есть. — И опять к Али по-французски: — Только быстро! У меня волчий голод. Без обеда сегодня. Бо, ты что будешь?
— Пожалуй, тоже салат, ребрышки и картошку фри на гарнир. Устрицами и икрой поделишься?
Официант ушел. А Бо воскликнул радостно:
— О-ля-ля! Так мы сегодня шикуем?!
Жужу с самодовольной ужимкой показала из сумочки краешек банкноты в пятьсот евро.
— Как?! Неплохо за четыре часа? Я ей сказала: мои услуги стоят пятьдесят в час. Так она пятихатку сунула и от сдачи категорически отказалась. *Блин*, чтоб я так жила! Еще в «Валле» штук на десять закупилась барахлом.
— Ого! Получается, у тебя еще три штуки бонусов?
— Нет. Меньше. Это только у Сюзи бонусы в тридцать процентов. У остальных десять-двенадцать. Я прикидывала: около тысячи шестисот получится. В понедельник переведут.
— Тоже неплохо! Живем?!
— Живем, живем. Только давай о деле! Не знаешь, где в Ницце могут ремонтировать «феррари»?
— Хм-м-м, — задумался Бо, взявшись за подбородок. — «Ферра-а-ари»… Пожалуй, только в «Азор» или в «Нидо». Хотя… В «Нидо» вряд ли возьмутся.
— У тебя в «Азор» знакомые есть?
— Да. Рюзгяр, старший мастер.
— Отлично! У них там сейчас должен быть «феррари» на ремонте, красный кабриолет. Обещали в начале следующей недели сделать. Можешь попросить, чтобы до субботы задержали?
— Так там турки! И просить не надо. Никогда к сроку не делают. Только зачем тебе?
— Эта колхозница уже третью неделю здесь. А собиралась всего на пару дней. У нее есть «феррари». Прикинь! Сломался по дороге сюда. Сейчас ждет, пока отремонтируют. Обещали: в начале недели будет готов. Мне надо, чтобы машину сделали не раньше шестого.
— Это как в «Формуле любви» с каретой?
— Какая карета?! Забыл, что у нас пятого?
— А что у нас пятого?
— Ну ни фига себе! — возмущенно воскликнула Жужу, взметнув бровки.
Бо тут же спохватился и поправился:
— Разумеется, помню! Как я мог забыть о твоем дне рождения!
— Не просто день рождения, а тридцатник. Будь он неладен! Черт, четвертый десяток меняю! — она выразительно поморщилась.
— Жу, перестань! Тебе никто не даст.
— Я! Я дам! Я же знаю, сколько мне!.. Ладно, не об этом. Празднуем в субботу, шестого. У нас гостей будет — под тридцать. Ты, между прочим, зазывал!
— Я-а-а?!
— Да-да! Ты! Не помнишь, как пьяным на прощание всем говорил: «У Жужучки в начале декабря юбилей. Не забудьте!»
— Я так говорил?!
— Говорил-говорил. Так вот, человек двадцать пять будут наверняка. Это если еще пятеро из Питера не приедут и трое из Москвы. Они, между прочим, собирались на следующие выходные. Плюс еще кто-то позвонит, поздравит. Тоже надо будет приглашать. Мы же пока не определились с местом.
— Как?! Вроде, у Жака или у Карла собирались?
— У Жака зал маленький. Семь столиков всего.
— Веранда еще.
— Это если погода будет нормальная. Как опять заштормит? Обещали циклон. А у Карла на банкеты ценник — минимум семьдесят на человека. И зал у него неудобный, сдвоенный. Туда-сюда бегать прикажешь? И танцевать у него негде.
— Так при чем здесь «феррари»?
— Эта Клава сказала, что жаждет вписаться в местное общество. Познакомиться со всеми. Скучно ей тут, одиноко. Че-то плела про высший свет там, у себя дома. Я намекнула, что самый лучший способ влиться — это устроить хорошую вечеринку. Так эта загорелась. Чуть не описалась от радости. В ладоши хлопала, дура! Хотела уже в среду. Я сказала, что в среду не успею всех собрать. Рабочий день. Только в субботу. Задумалась. Сказала, боится, что к этому времени вынуждена будет уже уехать. Какого-то известия ждет к среде или четвергу. Говорит, если не получится сейчас, то обязательно устроит вечеринку на Рождественских каникулах, когда снова сюда приедет. А на Рождественские она мне здесь и нафиг не сдалась. Но пока машину не сделают, никуда не уедет. Так что можно будет уломать на субботу.
— Как понял, ты хочешь за ее счет юбилей отпраздновать?
— Правильно понял. На вилле. Думаешь, зря я вписалась подыскивать ей? Идеальное место. Все наши будут в восторге. Еще раскрутим на диджея, хороший фуршет из ресторана и фейерверк.
— Жу, это как-то некрасиво получается.
— Чего там некрасивого? У этой дуры денег куры не клюют. Не считает. Для нее это тьфу, не обеднеет. Хочет вечеринку? Получит. Гостей для нее понаприглашаю. Ну и что такого, что это будут и мои тоже гости?
— Как ей объяснишь, что на ее вечеринке все будут поздравлять тебя?
— Никак не объясню. Подберу ей какой-нибудь наряд, чтобы выделялась. Всех наших проинструктирую быть поаккуратней и в присутствии этой колхозницы петь ей дифирамбы. К тому же она во французском ни бум-бум. При ней все что угодно можно говорить. Все равно не поймет. А тех, кто из России приедет, заранее предупрежу о розыгрыше. Вернее… Во! Придумала! Всем объявим о тематической вечеринке по Мольеру «Мещанин…», нет — «Мещанка во дворянстве». Будут перед ней изображать каких-нибудь важных шишек или титулованных особ. Вот увидишь, у нас еще и клоунесса бесплатная будет!
— Жу, если наши не согласятся?
— Чего-о-о?! Все будут счастливы поучаствовать в этом спектакле! Ведь такого еще не было! Поржем от души! А?!
— Не. Мне че-то эта затея совсем не нравится. Как-то это все… Неудобно. Вдруг она все поймет? Что тогда?
— Как?! Как она поймет?! Даже если и поймет, то что сделает?!. В полицию пойдет? Или скандал закатит?.. И пусть! Даст лишний повод поржать. Да эта дура вообще не догадается! Ну? Бо, соглашайся!
— Нет… Нет… Это как-то… Не так… Нехорошо.
— Вот что ты за зануда?! Тут такой шанс! А он все бухтит, бухтит! — Жужу замолчала, задумалась, потом игриво покосилась на Лео. — Ладно, если хочешь, можешь там ее трахнуть. Разрешаю… О, *блин*! Посмотрите на него! Про потрахушки услыхал, сразу заулыбался, хвостиком завилял, слюнки потекли. Кобель, твою мать!.. Так ты согласен?
Лео действительно улыбался. Он еще покривлялся для видимости, но в конце концов кивнул в знак согласия. Радостная Жужу вытянула губы в трубочку, обозначив поцелуй, и продолжила:
— Завтра организуем у Люка вечеринку для затравки. У нас тесно, а у него студия большая. И вообще— стильненько так. Я с Люком уже договорилась, пока эту перекрашивали. Только одно условие: закуска и выпивка наши. Так что днем сбегаешь в «Либерик» и закупишься по-скромному. Багетики, сыр, ветчина на тосты, фрукты и на десерт чего-нибудь. Бутылок шесть вина недорогого, типа «Viu Manent». Ей рекомендуем, как коллекционное, выдержанное. Все равно не поймет. После обеда отнесешь все к Люку, поможешь приготовить, накрыть и останешься ждать нас. К трем часам мы с ней пойдем насчет виллы договариваться. У Люка собираемся в пять. Будет еще Анна со своим. Я ее как владелицу бутика представлю. И Антуан с двумя девчонками. Он у нас будет директором туристической компании. Тебя же представлю как отпрыска русских эмигрантов дворянских кровей, как друга Люка. Так что побудешь геем.
— Я!.. Геем?!. Почему сразу геем?! Я не хочу быть геем! — возмутился Лео и вытаращил глаза.
— Не хочешь — не будь им! — изменившимся голосом, резко и сердито воскликнула Жужу.
— Что ты имеешь в виду?
— Ничего. Думаешь, в темноте не было видно, чем ты с Симоном и Густавом в углу, на софе, занимались? В июле, на вечеринке у Сиси, когда оргию устроили?
— Ты… Т… Т… Та… — Лео смутился и стал заикаться, подыскивая слова оправдания. Потом прорвало и выпалил, возмущенно: — Так это несерьезно было! Мы дурачились пьяные!
— О-ля-ля! — воскликнула Жужу в притворном удивлении. — И это называешь — дурачились?! Ни фига себе! Даже представить не могу, что еще такого можно вытворять, когда по-серьезному будет?! А как ты с Симоном в трейлере закрылся? В кемпинге? В сентябре? Не помнишь?! Мне, между прочим, Сара рассказала, что вы там вдвоем с ее мужем делали.
— Но… Но… Жу… Это не то, что ты… Там… Симон захотел…
— Да не напрягайся так! Мне вообще пофиг! Мы ж в Европе. Че здесь такого? Подумаешь?! Это сейчас модно.
— Ага! А как, по-твоему, я ее трахну, если буду геем?
— Дурачок ты, Бо! Элементарно. Любая женщина будет счастлива, если за ней приударит гей. Подумает, она такая неотразимая, что ради нее готовы ориентацию поменять. Подставится тебе, будь уверен, чтобы результат закрепить!
— Ладно, Жу. Можно и геем, по приколу. Только давай я буду каким-нибудь графом или князем!
— В зеркало глянь! Какой из тебя, нафиг, граф? Максимум уездный дворянин, помещичий отпрыск.
— Ну и что? Так солиднее было бы. И-и-и… Зачем вообще нужна эта завтрашняя вечеринка?
— Во-первых, она боится, что не сможет вписаться в местное общество. С иностранцами мало общалась. Пусть немного освоится, поймет, что заводить знакомства здесь очень просто. Во-вторых, я тебе говорила, она вся такая на понтах, повыеживаться любит. Увидит эту вечеринку и захочет выпендриться. Показать, как надо гулять по-настоящему. Ты понял?
Тут хлопнула дверь. Жужу чуть привстала, обернулась и воскликнула радостно:
— А-а-а, вот и Али с нашим шампанским и устрицами! Наконец-то! Какая я голодная!

В воскресенье, за пятнадцать минут до полуночи, возле гостиницы «Негреску» остановилось такси. Из машины вылез Юрий в черном костюме с пиджаком нараспашку и белой рубашке без галстука. Помог выбраться Светлане, заливающейся хохотом. Светло-золотистые волосы зачесаны назад и собраны в гулю с воткнутыми двумя перекрещивающимися спицами. Одета в элегантное темное серо-коричневое приталенное платье со скошенным подолом, скромное, под горло, спереди и с глубоким, чуть ли не до копчика, вырезом сзади. Голубой широкий пояс — свободно на бедрах. На груди — овальный, в цвет поясу, кулон. Выглядела очень стильно. Выйдя из машины, не переставая смеяться, она схватила под локоть Юрия, чтобы удержать равновесие. Ее заметно пошатывало. Юрий тоже улыбался. До дверей отеля шли зигзагами, странными мелкими шажками, обняв друг друга за талии, дружно напевая какой-то мотивчик: «Тра-ляля, ляля, ляля! Трам-папам, папам, пам, пам!». Иногда притормаживали и с возгласами: «Опа!» синхронно выбрасывали вперед то левые, то правые ноги, словно продолжали какой-то танец. Вечеринка у Люка, стилиста Жужу, обоим чрезвычайно понравилась. Всё легко и непринужденно. В незнакомую компанию вписались тут же, не прошло и пяти минут. Попались очень милые и приятные ребята. Юрия окружили своим вниманием две девушки, пришедшие с Антуаном, которого представили, как директора крупной туристической фирмы. За Светланой же волочился Лео, голубой друг хозяина квартиры, потомок дворян-эмигрантов, который единственный в этой компании, кроме Жужу, знал русский. Светлана, впервые столкнувшаяся с явным геем, поначалу и не знала, как себя с ним вести. Потом немного освоилась и стала благосклонно принимать ухаживания педика. Вино и очень сексуальные для слуха французские слова: «belle, charmante, d;licieuse, kolkhoze», — вскружили голову. Какие-то не очень понятные, но безумно смешные игры с перебрасыванием друг другу тряпичной куколки. Забавные конкурсы и, разумеется, танцы. Светлану вновь признали лучшей в сольном. Давненько так не веселились.
Возле самых дверей гостиницы Светлана вдруг остановилась. На лице все еще улыбка. Но в остекленевших, расширенных зрачках ужас, и лицо побелело. Она только что явственно услышала жуткий стон, полный злобы и ненависти. Взгляд округлившихся от страха глаз заметался по сторонам. Кроме них и швейцара, на широком крыльце гостиницы никого. Юрий как ни в чем не бывало продолжал напевать и тянул ее за талию к двери. Пожилой швейцар по-прежнему придерживал открытую дверь и почтительно улыбался им. Страшный сдавленный стон слышала только она.
Несколько секунд назад, в теплоузле на заброшенной стройке, издав стон и немой вопль отчаяния, Николай Анатольевич Окопов провалился в пьяное беспамятство, завершив первый день своей новой жизни в роли бедолаги-бомжа с неблагозвучным прозвищем «Бабасук».

Глава 3. Азы выживания

Мерный, хлопающий шелест привлек внимание. Бабасук поднял голову. На кирпичной стене угла здания, на высоте глаз, ветер трепал лист какого-то объявления формата обычной писчей бумаги. Правая его часть добротно приклеена. А вот левая отлипла и хлобысталась туда-сюда по ветру, сгибаясь вдоль пополам, то открывая, то закрывая текст. Глянул на нее из-под капюшона и побрел дальше, понурившись. Шагов через десять остановился. До него наконец дошел смысл заголовка, запечатленного зрением, но не осознанного сразу: «Внимание! Розыск». Не спеша вернулся, отодрал со стены листовку и вошел в конус света под фонарным столбом, чтобы лучше рассмотреть.
Сразу под заголовком — черно-белая фотография какого-то мужика. Вернее, не черно-белая, а голубовато-желтая, так как напечатана голубым на бледно-желтой бумаге. Ниже текст, тоже голубым шрифтом: «По обвинению в совершении тяжких преступлений разыскивается гражданин Окопов Николай Анатольевич, 1970 года рождения. Национальность — русский. Рост — ниже среднего, телосложение плотное, волосы светло-русые, глаза карие, нос прямой. Особые приметы: на левой щеке, под глазом, родимое пятно овальной формы. Склонен к мошенничеству. Легко входит в доверие, представляясь руководителем крупных коммерческих организаций или госструктур. За информацию о месте нахождения указанного лица назначено вознаграждение в 500 000 рублей. Граждан, имеющих какую-либо информацию об данном человеке, просим сообщить…». Далее указан адрес отдела милиции и несколько телефонных номеров.
Бабасук не поверил глазам и еще раз прочитал текст. Потом всмотрелся в фотографию. У каждого есть неудачные снимки. Но то, что было отпечатано на листовке, можно назвать самым его неудачным. Нечеткое фото анфас, прищурившегося и сморщившегося, как от натуги. Он помнил эту фотографию, которая лежала в отдельной папке в его кабинете, в офисе, вместе с другими. Снимок был сделан то ли в девяносто седьмом, то ли в девяносто восьмом году на рыбалке. Он тогда вытащил на спиннинг здоровенного сома, чуть ли не в пуд весом. Мужики таки заставили с ним сфотографироваться. Еще помнил, как тужился от немалого веса рыбины. А фотограф будто издевался, все не мог поймать ракурс. Когда принесли этот снимок, сам себя узнал не сразу, и оставил только как память о рыбацком трофее. В изображение на листовке сом не вошел. Лишь портрет по плечи.
Ладно бы только фото! Так еще и приметы! Допустим, рост в сто семьдесят восемь сантиметров кто-то считает ниже среднего. Но вот телосложение?! Его можно назвать плотным, только если рядом поставить дистрофика. Особенно сейчас, когда исхудал в экспедиции. И с чего ему быть светло-русым, когда всю жизнь ходил шатеном? Из-за седины на висках? Глаза зеленоватые, светлые, но никак не чисто карие. И можно ли его слегка вздернутый нос считать прямым? Вот насчет особой приметы… То да, родимое пятно имелось. Вернее, не пятно, а точечка, около миллиметра, форму которой и не определить. Никогда в зеркале в нее особо не вглядывался. Быть может, и овальная. Но не под левым, а под правым глазом.
Бабасук который раз вглядывался в фотографию, вчитывался в текст — и ничего не мог понять. Фамилия, имя, отчество — его. Год рождения — его. Вот все остальное… Непонятно, чьи. Складывалось впечатление: описание примет давал человек, никогда в глаза его не видевший, со слов другого человека, который, в свою очередь, услышал это еще от кого-то. Он никак не мог взять в толк, зачем для его розыска использовали именно эту фотографию, шести-семилетней давности, когда в той же папке лежали другие, более свежие и удачные. Привыкший мыслить логично, он и другим не отказывал в праве на то же самое. Но эта листовка не поддавалась какой-либо логике. Его разыскивали по таким приметам, что, глянув в зеркало, сам бы воскликнул: «Да ну его нафиг! Это не я!» С одной стороны, обнадеживало. С такими вводными его найти будет куда сложнее. С другой — чертовщина какая-то. Опять ищут как бы его — и не его. Подобное уже было. Сразу, как очухался после ранения, отставной судья, Федор Иванович, сказал, что накануне милиция разыскивала человека с его приметами, но с другим именем. Сейчас же — с точностью до наоборот. Имя его. Вот все остальное…
Зря Бабасук выворачивал мозги, пытаясь понять непонятное. С того дна, где оказался, он никак не мог окинуть взглядом чью-то шахматную партию, в которой был всего лишь пешкой, где и сами шахматисты уже не очень-то и понимали, что творится на доске. Каждая фигура ходила, куда ей вздумается, наплевав на гроссмейстеров и на правила. Не иначе как ангел-хранитель решил вмешаться, прикрыв своими крылами несчастного изгоя?
Все началось с того, что генеральному директору ООО «Эуро Ист-Вест Трас», Геннадию Арсентьевичу Краснюку, однажды посреди ночи позвонила племяшка Светка. Являясь единоличной собственницей возглавляемой им компании, она дала указание срочно распространить информацию во всех СМИ о вознаграждении за голову ее бывшего мужа, Окопова Николая Анатольевича. Весь следующий день Геннадий Арсентьевич провел в офисе, у себя в кабинете, подбирая фотографию разыскиваемого и составляя его словесный потрет. Только по одной ему ведомой причине был выбран именно такой снимок и дано такое описание.
В понедельник с утра Геннадий Арсентьевич послал своего сынка, Сергея, числящегося в фирме консультантом, объехать редакции всех газет города, всех телеканалов и радиостанций, чтобы подать объявления о вознаграждении. Однако без санкции компетентных органов публиковать подобную информацию никто не согласился. За санкцией Сергей потащился в отдел по борьбе с экономическими преступлениями к следователю, старшему лейтенанту Вахнову Павлу Васильевичу. Именно в его производстве находились дела в отношении Окопова. Старлей Вахнов чрезвычайно обрадовался подобной сознательности руководства крупной транспортной компании, предложившей финансовую помощь в поимке опасного преступника. Пару недель назад по указанию свыше он в спешке возбудил уголовные дела в отношении Окопова без каких-либо материалов доследственных проверок. У него даже не было нормальной фотографии обвиняемого, кроме совсем маленькой из паспортного стола. Следователь Вахнов уже взялся за перо, чтобы наложить резолюцию, разрешающую публикации, как спохватился. Ведь в этих краях практики назначения вознаграждений за поимку преступников почти не было. А проявлять в таком вопросе инициативу без санкций начальства чревато. Старлей решил проконсультироваться с подполковником Чижовым Антоном Яковлевичем из Областного управления, лично курировавшим это дело.
Идея подполковнику не очень-то и понравилась. Ему не хотелось поднимать лишней шумихи вокруг дела, в котором лично был замешан. Подполковник рассчитывал все утрясти по-тихому, аккуратно подчистив концы, ведущие к нему. Однако дело Окопова и так получило огласку. Кроме того, Чижов прекрасно знал, с кем в родстве состоит старший лейтенант Вахнов. Не исключено, его запрет на публикацию кое-кто потом может как-то использовать против. Пришлось соглашаться. Для начала Чижов затребовал материалы, подлежащие публикации. Приложенная фотография Антону Яковлевичу сразу не понравилась. Но о сходстве с оригиналом судить не мог, так как сам никогда не видел гражданина Окопова. Только на фотографии в газете. А гражданка Исакова, бывшая жена разыскиваемого, которая могла бы предоставить другие фотоматериалы, куда-то бесследно исчезла вместе с его бывшим подчиненным, Юриком Захарко. Чтобы не показывать свою излишнюю осведомленность в этом деле, Чижов предложил дополнительно согласовать публикуемые материалы с капитаном Красавкиным из Ленинградского отдела, лично допрашивавшим Окопова в начале ноября.
Капитан Красавкин мельком глянул на фотографию, пробежал текст с приметами, ненадолго задумался и твердо заявил: «Да, это Окопов». Как только обрадованный Вахнов покинул кабинет, капитан Красавкин достал из шкафа бутылочку беленькой, налил в стакан, в качестве тоста протянул его вслед вышедшему, слегка улыбнулся и со словами: «Удачи тебе, Павлик!» в два глотка осушил весь, даже не поморщившись.
Причины для такой подставы у капитана были. За две недели до его вызвал начальник райотдела полковник Тараканов и приказал все имеющиеся материалы на Окопова передать в отдел по борьбе с экономическими преступлениями старшему лейтенанту Вахнову. Капитан приказ выполнил тут же. Тем более там материалов всего-то в несколько листочков. Через день ему позвонил Паша Вахнов, числящийся у сослуживцев в «позвонках» (то есть получивших место по звонку), и начал нагло выговаривать, что в представленных материалах нет ни дактилокарты, ни фотографии преступника. Капитан вежливо заметил этому выскочке, что при административном задержании не предусмотрена процедура снятия отпечатков пальцев и фотографирования. Казалось, должен был понять. Ан нет. Нажаловался. На следующий день капитана Красавкина вызвал шеф и целый час орал благим матом за то, что не проявил должной предусмотрительности. Полковника Тараканова тоже можно понять. Ведь перед этим он и сам получил такой же нагоняй в Управе. Но вот Паша, сволочь!.. «Теперь ищи своего Окопова! — думал капитан, все больше наливаясь хорошим настроением и от выпитого стаканчика, и от свершенной маленькой гадости. — Еще посмотрим, как через неделю заскулишь, гаденыш!»
Последним представителем правоохранительных органов, кто смог бы указать на явное несоответствие опубликованных примет разыскиваемого, был заместитель прокурора области Гринько Петр Устинович, числившийся когда-то в друзьях у Окопова. Однако он этого делать не стал, так как еще в мае получил от прокурора прямое указание: никоим образом — ни прямо, ни косвенно — не вмешиваться в дела своего приятеля, как в личные, так и по бизнесу. Петр Устинович указание выполнил. Более того, деликатно отшил Николая Анатольевича, когда тот обратился за помощью после возвращения в Калининград. Поэтому Гринько и в публикацию о вознаграждении не стал вмешиваться.
Что касаемо следователя ОБЭП Вахнова Павла Васильевича, то прав оказался капитан Красавкин. Даже не через неделю, а через три дня после публикации старший лейтенант проклял все и вся. В первый же день в девять утра в его кабинете раздался телефонный звонок. Звонил некий гражданин Полторашкин с сообщением, что разыскиваемый Окопов скрывается в квартире у его соседки, Москвиной Риты Семеновны. Бдительный гражданин настоятельно требовал немедленно задержать преступника и выплатить обещанное вознаграждение. Получив сообщение, следователь Вахнов очень обрадовался своей нерасторопности. В суете, он все еще не оформил как следует розыскное дело для передачи оперативникам. Зато теперь преступника возьмет сам. На горизонте замаячили новые звездочки на погонах.
Следователь Вахнов тут же выехал с опергруппой по указанному адресу для задержания. Ворвавшись в квартиру, бойцы уложили «мордами в пол» и саму хозяйку, и ее гостя, совершенно голого, только что из душа. Эти двое, смертельно напуганные, пролежали под дулами автоматов минут десять, пока не выяснилось, что скрученный мужчина даже отдаленно не подходит ни под описание, ни под фото разыскиваемого. Им оказался гражданин Галковский, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, занимавший должность начальника отдела коммунального хозяйства в районной администрации. Официально он находился в недельной командировке. Но вместо этого решил отдохнуть душой у любовницы, Риты Семеновны. Да, оконфузились так оконфузились. Галковской так был впечатлен устроенным ему «маски-шоу», что пришлось вызывать скорую. Разгневанный Вахнов под насмешливыми взглядами бойцов опергруппы обрушил на доносчика Полторашкина всю свою ярость. После десятка подзатыльников и пинков тот, трясущийся, испуганно что-то блеял в свое оправдание и еще имел наглости требовать на опохмелку хотя бы двадцать три рубля за бдительность.
Когда Вахнов вернулся в отдел после неудачной операции, лейтенант Шибаев, деливший с ним кабинет, с издевательской ухмылкой сообщил, что поступило еще пять звонков с информацией о месте нахождения разыскиваемого Окопова. Причем, двое из звонивших готовы дать координаты только после получения вознаграждения. За три следующих дня таких звонков набралось уже несколько десятков. А ведь на каждый из них надо было реагировать, проверять информацию. Но это еще не все. Полдня пришлось потратить на гражданина, который утверждал, что он и есть разыскиваемый Окопов. Этот гражданин требовал перечислить вознаграждение за собственную поимку в счет погашения его кредита в банке. Первые два дня начальник оперов выделял Вахнову сотрудников для проверки поступающей информации. Потом, когда опера возроптали, перестал. Теперь бедному старлею Вахнову приходилось в одиночку мотаться по адресам, проклиная все и вся, особенно гендиректора ООО «Эуро Ист-Вест Транс», затеявшего эту авантюру. Так что, контора с грозным названием ОБЭП оказалась не такой уж и страшной в плане розыска преступников.
Куда серьезнее для разыскиваемого были простые участковые, тихие и незаметные. Польстившись обещанным вознаграждением, они поднапрягли своих информаторов предоставлять данные о всех недавно появившихся людях, пусть даже их внешность и не совпадала с фотографией и описанием в объявлениях. А вдруг получится? Они-то прекрасно знали цену словесным портретам и субъективному восприятию изображений.
Бабасук еще раз просмотрел текст. На мгновение возникло паническое желание помчаться по улицам, срывая по пути все расклеенные листовки с объявлением о вознаграждении за его голову. Паника продолжалась недолго, пару секунд. На этот раз логика взяла верх над чувствами и говорила, что эти нелепые телодвижения без толку, что все листовки не сорвешь, лишь только привлечешь к себе внимание.
Огляделся, есть ли кто рядом. Никого. Улица пуста. Неспешно, даже обстоятельно, разорвал листовку, сложил половинки, еще раз разорвал, еще, еще и еще, пока всё не превратилось в ворох мелких клочков. Разжал кулак. Ветер прерывистой струйкой сдул с ладони бумажные ошметки и унес в темноту пустынной улицы. Вспомнил слова отставного судьи: «Живой Николай Анатольевич Окопов никогда не входил в их планы. И сейчас не входит… Если они скоро тебя не найдут, то награду объявят. Это будет верный признак, что голова твоя нужна. Ведь награду объявляют, когда с человека можно взять что-то или чтобы замолчал навсегда. С тебя брать уже нечего».
«Обложили… Су-у-уки-и-и!» — выдохнул Бабасук, сжимая челюсти в бессильной ненависти. Если и оставались еще какие иллюзии по отношению к той, которой верил, доверял, которую так сильно любил, то они развеялись окончательно, словно по ветру шлейф клочков объявления о награде за его голову.
Он сунул руки в карманы, побрел дальше. Из-за угла навстречу парочка со здоровенной собакой на поводке. Тут же свернул в темный проулок, чтобы не попасться им на глаза. Мало ли? Его больше испугала собака, чем люди. Как будто псина могла читать и распознать беглого по приметам. Дождался, пока пройдут мимо. Вышел из тени и поплелся дальше. На стене следующего дома увидел еще два таких же объявления. И после попадались часто. Город был обклеен листовками гораздо гуще, чем плакатами кандидатов в предвыборную компанию, чем афишами о гастролях популярного артиста. Чуть ли не на каждом углу имелась. И пусть указанные приметы несколько не соответствовали его портрету, находиться здесь, среди людей, стало куда опаснее. Ведь могут попасться, которые знали его лично. Те же бывшие сотрудники. Не устоят перед соблазном легких денег. Донесут тут же.
Ему показалось, однообразно унылые улицы окраин вдруг окрасились в мрачно-напряженные красновато-желтые тона, как в фильмах Алана Паркера. Жуткую расцветку городу придавали отнюдь не стены домов, не тротуары и дороги. Даже не расклеенные повсюду объявления за его голову. Зловещими стали обычные людские лица: женские, мужские, детские, хмурые и улыбающиеся, беззаботные и деловые, мелькающие повсюду. Угроза исходила от каждого встречного. Любой прохожий, попадавшийся навстречу, заставлял внутренне напрягаться, сворачивать, а если не получалось, прятать взгляд в землю. Даже благополучно разминувшись, чувство опасности. Все время внутренне готов был услышать вслед: «Окопов! Вот он! Держи вора!» Чувство — словно заклеймен бубновым тузом на спине, который хорошо различим в темноте, и в который так удобно целиться.
«Сколько сейчас? Часов шесть?» — думал Бабасук, оглядываясь по сторонам, выискивая ориентир, по которому можно было бы определить время. Одно окошко какой-то конторы на первом этаже пятиэтажки светилось слабым зеленоватым светом. Обычно такой свет дает циферблат электронных часов. Пригляделся. Так и есть. Сквозь неплотно сомкнутые жалюзи можно различить фрагменты больших цифр из светящихся зеленых точек. Пришлось несколько раз пройтись влево-вправо чтобы через щели разобрать показываемое там время. Восемнадцать ноль семь. До возвращения в теплопункт надо еще пошляться часик-полтора. За те четыре дня, что стал постояльцем «Гвианы», Бабасук вписался в ритм жизни ее обитателей, выработал свой распорядок и старался его придерживаться.
На тридцать пятом году жизни понял, что, оказывается, у него есть самое нелюбимое время суток. Раньше, в прошлой жизни, когда был Окоповым Николаем Анатольевичем, никогда не задумывался, что ему нравится больше: утро, день, вечер или ночь. Каждое время было прекрасно по-своему. Сейчас же все смешалось в однообразно-унылую гадость, медленно переползающую из одного в другое, и необязательно в той последовательности, которую заложила природа. Сразу вслед за утром мог настать вечер, а то и вообще снова утро, которое в этой неразберихе суточных чередований оставалось единственно неизменным, которое и заслужило звания самого гадкого времени суток.
В каком бы состоянии ни засыпал, по многолетней привычке просыпался рано, много раньше остальных обитателей «Гвианы». Во сколько? А черт его знает! Часов-то нет. Почему-то перед пробуждением всегда видел один и тот же сон. Сон яркий, цветной, как наяву. Снился наполовину скошенный потолок его комнатки в мансарде родительского дома. Солнечные лучики в глаза сквозь колышущуюся листву яблони за окном. Рядом с тахтой, на тумбочке, старинный графин, полный воды, переливается в гранях радужными бликами всходящего светила. Пить! Очень хочется пить! Стоит руку протянуть и… И не смеешь. Ведь знаешь: стоит пошевелиться, как сладостное видение родного дома исчезнет. Так и лежишь, смотришь на манящую воду. А жажда все сильнее. Пересохший, непослушный язык уже корябает по шершавому нёбу, и привкус горечи все сильнее. Нету больше мочи терпеть. Не выдерживаешь и тянешь руку графину. Всё моментально исчезает в беспросветной мгле. С трудом размыкаешь веки. Светлее не становится. Все та же чернота перед глазами. Ни зги! Некоторое время без толку хлопаешь глазами, соображая, где ты. Потом начинаешь улавливать звуки: шелест воды в трубах коллекторов; мерные, глухие шлепки капель из неплотного стыка; переливистый храп или чье-то сопение рядом. Эти-то звуки и возвращают к отвратительной реальности. Ты нищий бомж с обидным прозвищем Бабасук, потерявший способность разговаривать после неудачной попытки самоубийства. Ты лежишь на полу, на деревянных поддонах, служащих кроватью, в тесном темном помещении с нагромождением труб, задвижек и коллекторов, в вонючем теплоузле на заброшенной стройке. Голова болит и плохо соображает. Во рту сухая горечь, и нестерпимо хочется пить, так как вчера весь вечер бухал с другими бомжами, такими же обездоленными, как и ты. Желание напиться уже такое сильное, что заслоняет собой все другие чувства и мысли. Шаришь рукой в щели между стеной и поддоном. Нащупываешь пластиковую бутылку с водой, которую предусмотрительно приготовил вчера, еще до пьянки. Скручиваешь пробку и жадно пьешь большими глотками. Никак не можешь напиться. Стоит прерваться, как жажда возвращается с новой силой. Перестаешь только тогда, когда в полуторалитровой бутылке остается чуть-чуть. Пить уже больше не можешь, но сушняк еще не отпустил, хотя стало немного полегче. Теперь другая напасть. Мочевой пузырь переполнен до рези и вот-вот лопнет. Но все равно еще некоторое время лежишь, приходя в себя, собираясь духом чтобы подняться и выйти на улицу облегчиться. Встаешь, опираясь о стену, достаешь из кармана меленький дешевый китайский фонарик-брелок. В его тусклом свете видишь, что выход перегораживает тело дрыхнущего мужика. Пытаешься вспомнить, кто это. Никак. Знаешь только, это кто-то из гостей «Гвианы», получивший приют и ночлег за вчерашнюю проставу к вечернему застолью. Перешагиваешь храпящее тело, пробираешься к выходу.
Только облегчившись, вдыхаешь полной грудью холодный воздух. После спертого духа в теплоузле он кажется необычайно свежим. Задираешь голову и подставляешь лицо моросящему дождю. Омывшись таким образом, оглядываешься. В близлежащих домах уже позажигались редкие окна. Настало утро. Промозглое утро очередного однообразно-унылого декабрьского дня.
Но не само пробуждение делало таким гадким каждое утро. Остальные обитатели «Гвианы» просыпались поздно, когда уже светло, не ранее десяти. До этого времени там лучше не шуметь, никого не будить. Они и так все просыпались с бодунища, мягко сказать, в скверном настроении, мучимые похмельем. Так если еще и пораньше разбудить, то вообще озвереют. Приходилось подчиняться законам стаи и ждать побудки коллектива. По крайней мере, чтобы хотя бы половина его очухалась. А это часа четыре, не меньше. И не знаешь, куда все это время себя деть. Часика полтора поторчишь на улице, пока не начинаешь замерзать. Опять спустишься в теплоузел согреться. Ведь потом весь день на свежем воздухе. Уляжешься в свой угол и ждешь пробуждения остальных. А в раскалывающуюся с похмелья башку лезут разные дурные, бестолковые, совершенно бесполезные мысли, лишь только теребящие душу, от которых ничем не отвлечься: о судьбе-злодейке, о жестоком и несправедливом мире, о людях-скотах. От этих дум накатывала либо жалость к себе чуть ли не до слез, либо лютая, до зубовного скрежета, ненависть ко всем тем, из-за которых оказался здесь, в вонючем бомжатнике.
Остальные обитатели «Гвианы» просыпались к тому неопределенному времени, когда истинные джентльмены уже созревают для второго завтрака. То есть ближе к одиннадцати. Здесь не было единой команды «Подъем!». Все вразнобой. Но каким-то образом процесс побудки был синхронизирован так, что между первым и последним проснувшимся не проходило и получаса. Ритуал встречи нового дня начинался с того, что у кого-то храп переходил в стоны мучаемого похмельем, потом слышалось невнятное ворчание с отдельными руладами отборной матерной брани. На кого матерились? Непонятно. На что-то неопределенное среднего рода с местоимением «оно», типа: «Как оно всё!.. А пошло оно всё!..»
Надо отдать должное здешним постояльцам, Кандагару, Андрону и Булкину: как бы ни было плохо после вчерашнего, они никогда не забывали о личной гигиене. Проснувшись и справив нужду на улице, сразу мыться и чистить зубы. В центральном, самом маленьком помещении теплоузла было устроено нечто вроде помывочной, совмещенной с кухней. Там из труб и коллекторов выведено несколько кранов с горячей и холодной водой. Можно и помыться, и кипятка набрать для приготовления пищи. Одно неудобство: кран с кипятком находился на некотором расстоянии от крана с холодной водой. Приходилось постоянно двигать руками влево-вправо, чтобы получилась теплая. Но это ничего. Привыкнуть можно. Англичане же так всю жизнь моются.
Как правило, первым просыпался Андрон. Желтый свет его фонарика не спутаешь. Судя по звукам, он долго и тщательно умывался, чистил зубы, затем набирал в миску воду и выходил на улицу побриться при свете дня. Тогда и Бабасук наконец мог встать, как следует умыться, простирнуть смену белья и приготовить завтрак.
Совместные застолья в «Гвиане» практиковались только на ужин. В редких случаях — и после пробуждения. Это когда что-то оставалось на опохмелку. Правда, утром никогда ничего не оставалось. На памяти Бабасук всего пару раз было. Один — когда после первой ночевки сам проставил бутылку вина. Ту из трех бутылок-«пропусков» в сообщество бомжей, которую не стал накануне вечером выставлять на стол, так как посчитал, что всем уже хватит. Вот отсутствие этого внутреннего «хватит» и не давало обитателям «Гвианы» шансов поправить утром здоровье хотя бы малой дозой. Сколько бы ни было спиртного, как бы уже ни лезло, на вечернем застолье все выпивалось под корень. Бабасук еще удивлялся про себя: «Вроде бывалые люди, вроде алкаши со стажем… Должны бы уж давно понять, что утром обязательно будет плохо. А лекарством может стать чуток, на донышке, оставленное с вечера. Так нет же! Все до последней капли. Будто завтра не настанет никогда». Много позже Бабасук понял: эти люди, может, и стали бомжам только потому, что жили одним днем, каждый раз надеясь, что настанет счастливое завтра, которое все изменит, ничего не предпринимая для этого сегодня. В общем, обитатели «Гвианы» завтракали каждый своим и по отдельности. Кто чем. Но горячее обязательно. В качестве такового, в основном, выступали разного рода недорогие бульонные кубики, пюре и вермишель быстрого приготовления. Благо, на это воду кипятить не надо. Лишь кран открыть.
И Бабасук со своим завтраком не оригинальничал. В кружке вермишель быстрого приготовления, заваренная на бульонном кубике для сытности. Кусок подсоленного черного хлеба с колечками репчатого лука. Пакетик чая — в той же кружке — залитый кипятком из крана. Пустая булочка на десерт. Если не было дождя, завтракать выходил на улицу, используя крышу теплоузла в качестве барной стойки.
После завтрака Бабасук собирал все свои пожитки в вещмешок и покидал «Гвиану» по-английски, не прощаясь. Уходил, будто навсегда. С каким бы удовольствием так бы и сделал. Но других мест переночевать в тепле и сравнительной безопасности у него не было. Знал: вечером сюда все равно притащится, выставив на общий стол пару пластиковых бутылок вина в качестве оплаты за следующий ночлег.
Еще до объявления о вознаграждении за его голову Бабасук и так с опаской передвигался по городу. Старался быть там, где поменьше народу, но не совсем пусто. Ведь одинокая фигура в безлюдном месте сразу бросается в глаза и может привлечь к себе внимание не только случайного прохожего, но и патруля ДПС. Всё по окраинам, по задворкам, обходя стороной магазины и автобусные остановки. Его шатания по городу не были бесцельными. Он искал. Искал способ добыть средства существования в сложившейся ситуации.
Деньги, что на прощание всучил отставной судья, стремительно заканчивались. За три дня из трех тысяч рублей осталось две пятьсот пятьдесят семь рубликов с копейками. Как бы ни экономил, но меньше ста рублей в сутки не выходило. Ежедневно делал в уме калькуляцию расходов. А толку-то?! Бульонный кубик по два двадцать, брикет вермишели быстрого приготовления по четыре тридцать, два куска хлеба на рупь семьдесят, пакетик чая на шестьдесят четыре копейки из расчета шестнадцати рублей за двадцать пять в пачке, булочка по рубль двадцать, два кусочка сахара на тридцать копеек. Итого, завтрак обходился в десять рублей и тридцать четыре копейки. Часам к двум, пошлявшись на холоде по городу, организм снова требовал пищи. Ну никак не мог отвыкнуть от дурной привычки, привитой с рождения, принимать пищу в обед. Обедал холодным: плавленый сырок по семь пятьдесят, или «братская могила» (килька в томатном соусе) по восемь семьдесят, или шпротный паштет, тоже по восемь семьдесят. К этому пару кусочков хлеба на рупь семьдесят и бутылка лимонада за два сорок. Очень экономный холодный обед выходил в одиннадцать шестьдесят. Но наибольшие траты приходились на ужин. К нему надо купить пойло, которое выставить в «Гвиане» на общий стол в качестве платы за очередной ночлег. Всегда покупал портвейн в полуторалитровом пластике. Названия и этикетки разные: «Кавказ», «777», «72», «Агдам», «Солнцедар», даже цвет иногда отличается. Но на вкус — как из одной бочки. Это, с позволения сказать, вино алкаши жаловали за ярко выраженный тройной эффект, которого так добивались на своих вечерних застольях. Вдаряло в голову, в ноги и по печени. Дешево и сердито. Конечно, можно было и здесь сэкономить. Брать не две, а одну бутылку. Но пока там не освоился и не стал своим, в этом вопросе лучше не жмотиться. В «Гвиане» приветствовали любую бутылку, выставленную на стол. Но если выставят больше одной, радость непропорционально сильнее. Так что, как ни крути, а семьдесят три рублика за два пузыря в расход. Плюс пачка «Примы» за четыре пятьдесят, чтобы самому покурить между тостами и других угостить. Благо, на ужин больше не надо тратиться. Еду на общую трапезу выставляли другие.
Бабасук уже подсчитал, что если ничего не придумать, то его денег и до конца декабря не хватит. А вот придумать что-нибудь дельное никак не выходило. Пытался перенять опыт выживания у более опытных собратьев по ремеслу бомжа. В силу своей вынужденной немоты он не участвовал в ежевечерних застольных дискуссиях. Был лишь слушателем пьяных разглагольствований собутыльников. Он не просто слушал, а слышал. В несвязных, нетрезвых речах среди прочей словесной шелухи нет-нет, а проскакивала какая-то крупица информации, которая сама по себе отдельно ничего не значила. Но если собрать эти крупицы в кучку, упорядочить и проанализировать, то о человеке можно составить цельную картину, некоторые фрагменты которой не подлежали огласке и тщательно скрывались. И не надо лезть с настораживающими расспросами. Лишь набраться терпения. Со временем сам все разболтает. Умей только слышать. Слушать Бабасук умел хорошо (другого-то ничего не оставалось). А на анализ времени имелось предостаточно.
К примеру, Кандагар чуть ли не на каждом застолье, как только дойдет до определенной кондиции, обязательно рассказывал одну и ту же печальную историю о превратностях своей жизни. Как начал карьеру со срочной службы, угодив после учебки в Афганистан. В качестве подтверждения показывал наколку на левом плече: парашют на фоне гор с надписью снизу на ленте «Кандагар». От этого и кличка у него такая, которой очень гордился и сердился, если обращались иначе. Отслужив, остался на сверхсрочную. Женился. Получил прапорщика и сразу был командирован в Дрезден, в Группу Советских войск в Германии. Три с половиной года, что там служил, оказались самыми счастливыми в его жизни. Потом был вывод войск. Вывели в Поволжскую степь, в чистое поле. Жена жить в бараках не захотела. Ушла, забрав дочку. Через полтора года его краснознаменную дивизию расформировали. Дальше служить перевели в Ленинградскую область. Еще через два года попал под сокращение и был уволен со службы без жилья и пенсии. Перебрался к Калининград, где пытался восстановиться на службе. Не вышло. Здесь тоже всех сокращали. Пробовал устроиться на гражданке. И там че-то не пошло. С горя запил и оказался в бомжах. В позапрошлом году за бутылочкой познакомился с сантехником Димой, у которого в ведении находился действующий теплоузел на территории заброшенной стройки. Много с этим теплоузлом проблем было. Теплое, сокрытое от посторонних взглядов место облюбовали наркоманы. За одну только зиму оттуда достали три трупа с передозировкой. Руководство ЖЭКа замучалось объяснительные писать в прокуратуру. И главное: какой замок ни поставь, все равно взламывали. Надо было придумать что-нибудь экстраординарное. Дима и придумал. Решил запустить жить туда бомжей, которые бы и охраняли от наркош свое пристанище. Так Кандагар и оказался практически легальным постояльцем и хранителем теплоузла под названием «Гвиана».
Эта история жизни, хорошо заученная в результате постоянных повторений, на деле была лишь полуправдой. Нет-нет, а с пьяного языка Кандагара срывались отдельные факты о себе, делающие его биографию не такой уж героической и трагичной. Срочную он служил не в Афганистане, а под Астраханью, в роте обеспечения мотострелковой дивизии. В конце 1988 года, накануне дембеля, его направили в Афганистан для сопровождения груза. Откомандированные туда офицеры его части перед выводом войск вывозили кое-какое барахлишко невоенного характера. Проехали через Кушку в Герат, загрузились — и сразу обратно. Так что он пробыл в Афганистане, на войне, ровно один световой день, что не мешало ему называть себя полноправным участником боевых действий и указывать это во всех анкетах. Афганскую наколку с надписью «Кандагар», где никогда и не был, ему сделали много позже, после вывода из Германии, в степи, когда маялись от пьянства и безделья.
За несколько месяцев до дембеля закрутил роман с местной девчонкой. Ну как роман? Бегал к ней в самоволку перепихнуться на свежем воздухе. Перед самой демобилизацией девчонка «обрадовала», что он скоро станет папой. Подобный оборот совсем не устраивал. Уже стал подсчитывать денечки до дембеля еще и из-за желания поскорее смыться от ненаглядной. Тут его вызывает замполит части и делает заманчивое предложение, что если останется на сверхсрочную, то через несколько месяцев сможет попасть служить в Группу Советских войск в Германии. Ротация там какая-то у них. На халяву побывать за границей?! Такого шанса Кандагар упустить не мог. Согласился, не думая. Правда, имелось одно условие. Кандидат на отправку должен быть женат. В отличие от других претендентов, с этим-то у Кандагара как раз проблем никаких. Беременность подружки оказалась как нельзя кстати. Да и благородство свое можно показать.
В Германии, в части, Кандагара определили в караульную службу. Охранял территорию и КПП. Служба нудная и поначалу неблагодарная. Постоянные дежурства, разводы караулов, проверки постов. В девяностом, после объединения Германии, в части начался бардак. Все шло к тому, что скоро выведут в Союз. Офицеры и прапорщики стали потихоньку сбывать местным жителям со складов различное военное имущество. В основном, запчасти к автотехнике и горюче-смазочные материалы. Чем дальше, тем меньше стеснения. Уж чуть ли не в открытую, посреди белого дня. Кандагару на своей должности нечего было продавать аборигенам. Складами и мастерскими не заведовал. Но заведовал другим, не менее важным. Воротами, через которые все это выносилось и вывозилось. Без оплаты соответствующей пошлины начальнику смены караула за территорию части ничего не вынести. Сначала размер ее составлял пару бутылок шнапса. Потом и марками стал брать. Правда, и те тратил, в основном, на выпивку. Вскоре жена Кандагара подала на развод и уехала с дочкой на родину. Не выдержала постоянного пьянства мужа.
В начале девяносто третьего часть вывели из Германии, расквартировав в чистом поле, в Поволжской степи. Здесь Кандагар про себя почти ничего не соврал. Полтора года беспробудного пьянства. Благо, спирта на складах было предостаточно.
В девяносто пятом дивизию расформировали, и Кандагара определили служить в Усть-Лугу, что в Ленинградской области, опять же в караульную службу. Привыкнув к степной вольнице, Кандагар так и не смог перестроиться обратно под требования армейских уставов. Продолжал пьянствовать даже на дежурстве. Несколько раз попадался. Обходилось выговором. Чашу терпения начальства переполнило, когда, очередной раз забухав с разводящим караула, позабыл сменить дальний пост. Солдатик провел четыре часа на двадцатиградусном морозе, обморозил щеки и получил воспаление легких. Его мамаша через Комитет солдатских матерей подняла большой скандал. Грозили трибуналом. Кандагару ничего не оставалось, как подать рапорт об увольнении. Так он оказался на улице без жилья и профессии, без каких-либо навыков самостоятельной гражданской жизни.
Промыкавшись год в Петербурге, приехал в Калининград, где пытался восстановиться на службе. Отказали. Вакансий не нашлось. Перебивался случайными заработками грузчика и сторожа. Другого-то ничего не умел. Нигде долго не задерживался. Сначала жил у женщины много старше, с которой случайно познакомился. Выгнала через несколько месяцев. Потом еще были попытки пристроиться у дам. Результат тот же. Изгнание. Никого не устраивал пьющий трутень, весьма посредственный и нерегулярный в интимном плане. Окончательно стал бомжом. Подвалы, подсобки, чердаки, заброшенные стройки, пока не повезло оказаться хранителем теплоузла под названием «Гвиана».
На первых порах на еду и выпивку зарабатывал сбором металлолома, бутылок и разовыми подработками, не требующими квалификации. Как стал ответственным за теплоузел, бросил побираться и жил за счет того, что добудут другие бомжи, выставлявшие на стол еду и выпивку в качестве платы за ночлег в тепле. Но, видать, не только этим жил. Вчера Бабасук вернулся к теплоузлу несколько раньше своего времени, часам к четырем. На улице лил дождь. Он не стал сразу заходить в «Гвиану». Решил дождаться своих обычных семи, укрывшись от дождя на стройке. Оттуда-то, с четвертого этажа, хорошо видел, как к теплоузлу подошли двое в кожаных куртках, по виду, явно не бомжи, условным стуком в дверь вызвали Кандагара, не заходя внутрь, передали ему какой-то сверток и, показалось, несколько сложенных купюр. Так что, похоже, кой-какие деньги у Кандагара имелись. Ведь он никогда сам не выставлял продукты и выпивку к вечернему застолью.
Булкин попал в бомжи по собственной невероятной тупости. В отличие от Кандагара, о себе ничего не скрывал, не приукрашивал. Если и пытался приврать, его сразу поправлял Андрон, закадычный друг. Булкин местный, из Калининграда. Рано лишился родителей. Жил с бабушкой в самом центре города, в трехкомнатной квартире, оставшейся ей от второго мужа, контр-адмирала. После школы пытался поступить в ВУЗ. Как пытался, так и поступил. Провалил экзамены с треском. Естественно, загремел в армию. Отслужил. В конце девяносто второго демобилизовался и через год осиротел окончательно. Бабушка померла. Булкин стал единственным владельцем просторной, богато обставленной квартиры.
С момента демобилизации и до самой смерти бабушки Булкин изображал активный поиск работы. А как бабушка скончалась, то и изображать перестал. Не перед кем было уже. Девять дней отметил грандиозной гулянкой в квартире той, чью память должны были там почтить. После вечеринки пропали почти все бабушкины драгоценности, а его квартира стала называться «Булкин-хата» — злачное место для друзей и приятелей, которых с каждым днем становилось все больше. Чтобы как-то существовать и соответствовать другим, Булкин понемногу распродавал оставшиеся антикварную мебель, книги, картины, другие вещи. Когда барахлишко закончилась, стало совсем грустно. Тут подсуетился какой-то приятель. Предложил помощь в приватизации квартиры, которую можно будет заложить банку, а деньги вложить в акции «МММ». Идеей загорелся моментально. После непродолжительных вычислений с калькулятором, Булкин подсчитал, что при такой динамике котировок он за год не только отобьет кредит с процентами, так еще и останется столько же. Договор залога на квартиру подписал с легкостью и не думая. От банка получил одиннадцать тысяч триста долларов. Восемь тысяч из них вложил в «МММ». На полторы купил подержанную иномарку. Оставшиеся оставил на жизнь. На год должно было хватить с лихвой. Тогда средняя зарплата по стране составляла чуть более пятидесяти баксов в месяц. Не прошло и полгода, а курс его акций подскочил так, что хватило бы и на возврат кредита, и на машину получше, и на путешествие за границу. Как говорят инвесторы, следовало бы закрыть позиции и зафиксировать прибыль. Да жадность подвела. Его акции продолжали стремительный рост. Надеялся сорвать куш побольше. Не успел. В августе девяносто четвертого акции «МММ» внезапно обвалились. Теперь его цветные фантики с изображением Мавроди не стоили и бумаги, на которой напечатаны. Тут как раз подошел срок погашения кредита банку. А нечем. Лучшего не придумал, как еще раз подергать судьбу за хвост. Продал с большим дисконтом свою иномарку и на вырученные деньги пошел отыгрываться в казино. Хватило одного вечера, чтобы стать полнейшим банкротом. Даже на трамвай денег не осталось. Еще через месяц банк выселил из квартиры. Некоторое время ночевал и столовался у знакомых, пока все это им не осточертело. Принимать перестали и даже дверей не открывали. К лету устроился разнорабочим в ремонтные мастерские. Рассчитывал на первую же зарплату снять хотя бы комнатку. Как получил жалование, подумал, что летом тратиться на съем жилья глупо. Можно переночевать и в шалашике, в лесочке, на окраине у реки. Романтика! И девчонки, зачастую, не отказывались провести с ним ночь у костра. Так было до сентября. Потом деньки укоротились, и по ночам прохладно. Барышни на такую романтику уже не соглашались ни в какую. Самое время снять жилье. Только собрался, как поперли с работы. Другой найти не смог. Теперь его приютом стали подвалы, чердаки, пустующие до весны дачные домики. Уже не до девочек. На пропитание зарабатывал сбором металлолома, бутылок и прочей мелочью. Однако бомжом себя не считал. Так, всего лишь временно не устроенным. В течение двух лет чуть ли не каждое утро встречал надеждой, что сегодня все изменится, подвернется случай, и он вылезет из той трясины, в которой оказался. Вместо случая подвернулся Андрон, такой же временно не устроенный, как и он. Сдружились. Далее мечтать о светлом будущем стали уже вдвоем. Так, по крайней мере, веселее и безопаснее.
В позапрошлом году к нему и Андрону обратился знакомый бомж по кличке Кандагар, которому требовались компаньоны, молодые и крепкие парни, для охраны теплопункта от наркоманов и прочей шушеры. В одиночку там не совладать. Так у Булкина появился теплый угол, который он уже два года считал временным.
В основном, средства к существованию Булкин добывал своим способом. Еще в детстве, забавляясь играми в казаков и разбойников, ковбоев и индейцев, дворовые пацаны наткнулись на окраине на немецкую довоенную мусорную свалку, присыпанную землей. Особо там не копались. Собирали с поверхности по мелочи, что выдавило из-под земли. Больше всего у ребят ценились керамические пробки от пивных бутылок с надписями и гербами. У Булкина была целая коллекция таких. С тех пор прошло много времени. История забылась. Но несколько лет назад, бесцельно шляясь по Центральному рынку, Булкин случайно обратил внимание на лотки уличных антикваров, на которых выставлены разные старинные бутылочки, пробки, посуда и прочее, чего на той свалке навалом. Стоило только покопаться. Этим-то Булкин и стал промышлять. Ходил туда несколько раз в неделю и занимался раскопками. Даром немцев называют экономной и прижимистой нацией. На старинной свалке попадались дельные вещи, обладающие определенной ценностью. Небитая посуда с имперскими орлами и свастикой, фарфоровые да бронзовые статуэтки, бутылки разных калибров и цветов, керамические пробки к ним, иногда серебряные столовые приборы, монеты, награды, значки и прочая всячина. Найденное Булкин очищал от грязи и сдавал мелким оптом все тем же уличным антикварам с рынка. Невесть какие деньги. В среднем, три-четыре сотни за раз. Но на пропитание и выпивку хватало. Мечтал, что когда-нибудь наткнется на действительно что-нибудь стоящее: на клад, за который получит кучу денег, на которые купит домик за городом и будет жить там в тепле и сытости с дородной молодкой.
Еще Булкин поддерживал хорошие, можно сказать, близкие отношения с заведующей небольшого магазинчика неподалеку. Женщина за сорок, замужем, двое детей. От доброты душевной или еще из-за чего, она иногда давала Булкину небольшие подработки по магазину вроде: поднести, разгрузить, убрать, подкрутить — за что расплачивалась продуктами, срок годности которых уже истек или вот-вот закончится.
С Андроном-то все понятно. После секс-скандала с девятиклассницей тесть выставил его из квартиры. На прощание посоветовал немедленно убраться подальше, предупредив, что если заметят ближе тысячи километров от его дочери, то кастрируют. А тесть, он такой — слов на ветер не бросает. Нисколько не сомневаясь в реальности угроз, Андрон сразу отправился в аэропорт и на последние купил билет на первый же рейс. Рейс оказался до Калининграда. Чужой город, денег нет. Есть диплом ВУЗа и запись в трудовой книжке об увольнении за аморальный проступок. По специальности тренера или физрука уже не устроишься. Имея неплохие внешние данные, мог бы пригреться у какой-нибудь одинокой дамы с квартирой и через это как-то наладить дальнейшую жизнь. Но он так сильно был впечатлен полуторамесячным пребыванием в СИЗО по обвинению в изнасиловании малолетней, да еще и вынужденным разлучением с любимой женой, что еще пару лет не мог воспринимать женщин как объект желаний. Так называемая психологическая импотенция. Когда со временем с этим делом понемногу нормализовалось, было уже поздно. Прочно обосновался в бомжах. Теперь его сексуальными подружками изредка бывали такие же, как и он, обитательницы дна, непривередливые и легко доступные в пьяном состоянии, до которого хватало довести стаканчиком какого-нибудь дешевого пойла.
На существование Андрон добывал себе тем же, что и другие бомжи. Сбор металлолома, бутылок, разовые необременительные подработки. Был у него еще один оригинальный источник дохода. В силу специфики, пользовался им нечасто, не более одного-двух раз в неделю. Тщательно выбритый и умытый, он облачался в то, что осталось в чемодане от прежней жизни. Рубашка с галстуком, поистертый костюм, длинный плащ, фетровая широкополая шляпа, немного облупленные лакированные туфли. Вечером, в сумерках, выглядел вполне презентабельно. Таким вот нарядным Андрон выходил к какому-нибудь магазину и стрелял денег, вежливо и культурно обращаясь к прохожим. Психологически все выверено четко. Одно дело, когда к тебе обращается грязный забулдыга, которому явно требуется на опохмелку или чтобы догнаться. Другое — когда просит трезвый, вполне прилично одетый человек, такой же, как и ты. Сразу возникают мысли, что у этого человека произошло, действительно, что-то ужасное, от чего он дошел до унижения клянчить мелочь у прохожих. Не все, но многие подавали. Самое странное — получал больше от женщин. При том, что всегда обращался к мужчинам. Дамы, оказавшиеся поблизости и случайно слышавшие просьбу прилично одетого, интеллигентного мужчины в очках, сердобольно откликались, подходили и молча совали в руку купюры, первые попавшиеся в кошельке. Такой способ добычи средств к существованию был, безусловно, эффективный и несильно обременительный. Однако, в силу своей специфичности, часто им не воспользуешься. Не более пары раз в неделю. И то исключительно в разных местах. В противном случае примелькаешься, тебя запомнят и подавать перестанут. А таких людных мест в районе не очень-то и много. В другой район не сунешься. От конкурентов по ремеслу можно и огрести.
Помимо того, чем промышляли Кандагар, Булкин и Андрон, были и другие примеры способов добывания бомжами средств к существованию: мелкое воровство, церковная паперть, мытье стекол машин на светофоре, неумелое уличное музицирование на расхристанной гармошке, тележки отгонять на стоянках супермаркетов и даже бродячий фокусник. Еще пару раз в неделю можно получить бесплатный обед, который привозят волонтеры благотворительных обществ. Об этих способах Бабасук узнал от гостей «Гвианы», получавших ночлег в тепле за вечернюю проставу к общему столу. Однако, как ни ломал голову, ни один из этих способов для него не годился. И все потому, что в розыске. Будь то сбор металлолома, бутылок, попрошайничество или уличное музицирование, не говоря уже о мелких разовых подработках, — все требовало непосредственного общения с людьми. Но именно от людей сейчас исходила наибольшая опасность. Особенно после того как сегодня узнал о объявленном вознаграждении за его голову. Из сотни или даже всего лишь из десятка встреченных может попасться один, который случайно его признает. И этого уже будет достаточно, чтобы начать читать по себе отходную молитву, так как признавший тут же сдаст, польстившись деньгами. Схватят, запрут в камеру, где, заметая следы, удавят в первую же ночь. По поводу такого исхода Бабасук уже и не сомневался.
Даже в воровском промысле общения с людьми не избежать. Те же скупщики краденного. Если только не воровать сразу еду и выпивку, которые самому же и потреблять. Можно еще и деньги. С деньгами проще избежать ненужных встреч. Ведь продукты покупал исключительно в одиноких уличных киосках, когда возле никого. А сквозь витрину продавец не очень-то и разглядит его рожу под капюшоном.
Шляясь по городу в поисках средств к существованию, избегая людных мест и сторонясь прохожих, Бабасук уже отчаялся что-нибудь придумать. Из всех возможных вариантов тайное хищение чужого имущества, то есть кража, в сложившейся ситуации стало казаться единственно возможным. Однако опыта в этом деле никакого. Участие в детстве в набегах пацанов на соседские сады не считаются. Да и какие могут быть сады в декабре? Вертелся в голове вариант. Как-нибудь проникнуть в собственный дом, где в подвале, в винном погребе, хранились запасы в несколько сотен бутылок различного элитного алкоголя: виски, коньяк, вино, шампанское. Если придумать способ вытащить оттуда пару-тройку коробок с бутылками, то хотя бы месяц не надо будет тратиться на выпивку, ежедневно проставляемую в «Гвиане» за ночлег. Да и совесть останется чиста. Потому как не кража вовсе. Заберет хоть что-то свое у твари, обокравшей его дочиста.
Как попасть в собственный дом, обойдя сигнализацию, знал. Через ворота гаража. Ворота секционные, с электроприводом, управляемым дистанционно пультом. Но можно открыть и без. Это на случай, если электричества не будет. Под одной плиткой облицовки спрятано устройство ручного привода. Если приподнять ворота на высоту не выше двадцати пяти сантиметров, то сигнализация не сработает. Проверено. Снять куртку, свитер, лечь и протиснуться в щель. Вот и все. Гараж и весь подвал в полном твоем распоряжении. Там датчиков движения нет. Но не все так просто. К воротам гаража не подобраться. Участок по-прежнему круглосуточно охраняют два здоровенных ротвейлера, хорошо обученные твари, с которыми не договориться.
«Что же делать? — думал Бабасук, понуро шаркая по тротуару. — Этих псин ни снотворным усыпить, ни отравить. Вчера сквозь ограду бросил кусок колбасы. Так даже не понюхали. Выдрессированы, суки, с земли не брать. Хотя… Может, и не суки вовсе, кобели. Ай, без разницы! Восемнадцать рублей на ветер. Лучше бы сам съел. Эти собачки не такие, что на Окружной склады охраняют. Там три дворняжки безобидные. Даже кусаться, наверное, не умеют. Сторожа завели. Способны лишь брехать громко, когда чужого рядом с забором учуют. За это и держат. Но стоит кинуть несколько печенек, сказать что-нибудь ласковым тоном, так затыкаются, хвостами начинают вилять. Уже свой для них. Народу ж там много разного шляется. А к тем двум зверюгам, что у дома, и не подступиться. Ни словом, ни колбаской. Да уж, хорошие собачки. Чтоб их… Стоп! — мысленно воскликнул он, и его осенило. — Заплатка! И че это меня на доме всё зациклило?! Заплатка! Заплатка же есть на складах!»
Дерзкий план возник моментально. В девяносто четвертом купил по случаю сравнительно недорого базу разваливающегося Горпромторга. Огороженная территория в два гектара с удобными подъездами и отдельной веткой железной дороги, с пятью обширными каркасным складами, оборудованными кран-балками. Сначала сомневался в целесообразности этой покупки и приобрел только потому, что имелись свободные средства, которые нужно было куда-то вложить. Потом, когда стал развивать свой транспортный и логистический бизнес, понял, какой бриллиант нечаянно приобрел. Постепенно навел там порядок. Четвертый и пятый склады реконструировал под хранение продуктов питания. На них заменили обшивку на теплоизолирующие сэндвич-панели. В четвертом складе устроили холодильник с морозильником для скоропортящихся продуктов. А вот в пятом, наоборот, поставили систему подогрева, чтобы поддерживать зимой положительную температуру. Иначе от мороза там все бутылки полопаются. Именно туда сгружались для хранения напитки, алкогольные и без. У всех складов имелся только один вход с торца, обращенного к центральным воротам с будкой охраны. Площадка перед ними освещалась прожекторами и находилась под видеонаблюдением. По бокам и с тыльной стороны складов глухие стены. На первый взгляд — не подобраться. Но это только на первый взгляд. В позапрошлом году, весной, проводя инспекцию, случайно обошел склады вокруг и обратил внимание на свежую заплатку в низу дальнего угла пятого склада, того, который с напитками. Вызвал главного инженера, Фролова Артура Леонидовича, приказал разобраться. Тот на следующий день доложил, что еще осенью один рабочий с какого-то поехал на погрузчике к ограде, стал разворачиваться и вилкой пропорол обшивку склада. Чтобы скрыть свое безобразие, этот работяга вырезал болгаркой кусок поврежденной сэндвич-панели и залатал его таким же куском из оставшихся после реконструкции, прикрутив саморезами. В наказание Леонидович заставил этого деятеля покрасить всю стену склада, чтобы заплатка не выделялась.
Именно эта заплатка на стене склада и пришла сейчас на ум. Оказывается, можно! Есть сравнительно безопасный способ обворовать собственный склад! Воодушевленный идеей, Бабасук тут же развернулся и заспешил к знакомому киоску возле заправки, торгующим всяким мелким инструментом, прикидывая на ходу, какие головки могут быть у саморезов, которыми прикреплена заплатка, и какой инструмент еще понадобится.
Саморезы поддались легко и бесшумно. Заплатка, сдвинутая вбок, осталась висеть на одном. Наблюдавшие за этим собачки, сидели рядом, вытянув морды, ожидая еще подачки. В пять утра они никак не предполагали, что им окажут знаки внимания и угостят. После пары ласковых слов и нескольких кусочков ливерной колбаски псинки таки признали бывшего владельца этого хозяйства, перед которым когда-то раболепствовали их хозяева, сторожа.
Страха не было. Была воодушевленная решимость человека, которому терять уже нечего, и это его последний шанс. Только пролез на склад через дырку, как что-то задел носком ноги. Глухое «бам» гулко вдарило по складу. От этого грохота у Бабасук сердце ёкнуло так, что чуть инфаркт не случился. Весь скукожился, затаился, не смея вздохнуть. Холодный пот прошиб и собрался в струйку по хребту. Минут пять выждал, не шевелясь, в позе Горгульи на соборе Парижской Богоматери, с такой же страшной гримасой. Обошлось. Всё тихо. Включил фонарик. Осмотрелся. Слева — металлические бочки вертикально в два ряда. Именно одну из них задел ногой, когда сюда забирался. «Странно, — подумал он. — Что за бочки? Что они тут делают? Здесь вроде только бутилированная продукция хранится?» Не став ломать над этим голову, Бабасук направился по проходам склада, освещая фонариком слева и справа стопки картонных ящиков на поддонах, прикидывая на ходу, что бы такого тут стырить получше и побольше. Как обычно в преддверии Новогодних праздников, склад был заполнен спиртным чуть ли не под завязку. Здесь имелось все, что угодно и на любой вкус. Вино, водка, шампанское, ликеры, виски, коньяк, ром, текила и даже японское саке для гурманов. Отдельные ряды с пивом всевозможных сортов со всех концов света. Про соки, лимонады, минералку, колу, другой безалкоголь и говорить не стоит. Есть где разгуляться нищему бомжу. Однако Бабасук не стал кидаться на все подряд. Он заранее определил то, что ему нужно. А ему нужны литровые бутылки различного крепкого алкоголя не очень высокого качества, которые он потом по одной бы проставлял ежедневно в Гвиане за постой. Жадничать нельзя. Взять не более тридцати штук. Этот бы дзинькающий груз, под сорок килограммов весом, вытащить отсюда.
Времени определяться мало. Бабасук скоренько прошвырнулся по рядам, извлекая из верхних коробок нужные бутылки: из каждой по одной. Добычу сложил в два холщовых мешка и двинулся с ними к дыре, откуда залез. Подойдя к бочкам, остановился. Еще раз внимательно оглядел то, чего тут никак не должно быть. Всего насчитал двадцать четыре бочки. Ни надписей, ни наклеек. Странно. Как ни спешил, любопытство взяло свое. Не зря покупал плоскогубцы. Они сейчас оказались кстати. Взобрался наверх и открутил ими пробку бочки второго яруса. В нос ударил концентрированный дух крепленого вина. «Все ясно, — подумал он. — Бутлегеры. И бочки спрятали в дальний угол подальше от глаз. Неужели они до такого дошли, что стали предоставлять склад подпольным винокурням для хранения их товара? Идиоты! Какие же идиоты! Так рисковать!»
Бабасук еще раз нюхнул из горловины, завинтил пробку и спешно потащил свою добычу обратно на склад, возвращать по местам изъятые бутылки. Планы внезапно поменялись. «Недостачу бутылок в коробках рано или поздно обнаружат, — рассуждал он. — Могут и сегодня, могут и через месяц. Обнаружив, свалят на грузчиков и рабочих. А те уж постараются, найдут лазейку, через которую пробрался вор. Следовательно, второй раз на этот склад уже не сунешься. Слишком опасно. Вот если вместо бутылок стащить отсюда вино из бочек, то недостачи не обнаружат. Уровень то в них никто не проверяет. Поэтому можно будет наведаться сюда тем же маршрутом еще раз и еще. Так и зиму переживу. Если бочки вывезут раньше, вот тогда возьму бутылки. Но это будет уже последний раз… Так… Мне понадобятся… канистры… Две… Лучше пластиковые. Металлические громыхают сильно. Кажется, знаю место, где их можно свистнуть. Практически бесхозные. Да еще найти метра три шланга, чтобы сливать самотеком». На этот раз Бабасук покинул склад с пустыми руками, но с хорошей идеей.
Следующим утром, таким ранним, что в это время года можно смело называть еще ночью, из черной прямоугольной дыры в стене склада бесшумно вылез человек в темном одеянии под капюшоном, сунулся обратно в дыру и вытащил оттуда по одной две большие пластиковые фляги. Три собачки, сидевшие рядом, увидав вылезающего человека, вскочили на ноги и завиляли хвостами. Человек бросил им несколько кусков колбасы, а сам прикрыл дырку куском профилированного металла с утеплителем, отверткой вкрутил несколько саморезов по периметру. Дыры как будто и не было. Человек подхватил фляги и, сгибаясь под тяжестью, дотащил их до забора рядом. Забрался на него, за веревки втянул фляги наверх, спустил с другой стороны. А собачки еще долго стояли у забора, через который скрылся человек, ожидая подачки. Это и был единственный след, оставленный утренним воришкой.
Свою добычу Бабасук не собирался тащить до «Гвианы». Во-первых, за пару километров пути с таким подозрительным и тяжелым грузом кому-нибудь нежелательному да попадешься на глаза. А во-вторых, пятьдесят литров вина разойдутся там за три дня беспробудного пьянства без каких-либо зачетов за следующие ночевки. Поэтому фляги спрятал неподалеку от места хищения, в схрон, в овраге, в норе под корнями завалившегося дерева. На близлежащих полянах, вокруг пикниковых летних кострищ, было во множестве разбросано пустых полуторалитровых пластиковых бутылок с винными этикетками. Всегда можно выбрать парочку поприличнее, сполоснуть, наполнить вином из фляги, а пробку приплавить к ободку нагретым на зажигалке кончиком ножика, чтобы при открывании раздавался характерный хруст, как у новой.
Теперь, когда появилась возможность экономии на спиртном, у Бабасук отпала острая необходимость поисков средств к существованию. Оставшихся двух тысяч трехсот рублей хватало, чтобы перезимовать. Уже не надо шляться по улицам, придумывая способы выжить, подвергаясь постоянному риску быть кем-нибудь опознанным и схваченным. Можно спрятаться, затаиться, пока не утихнет активная фаза розыска, пока не начнут забывать о его существовании, выбираясь на улицу лишь раз в день в потемках к своему тайнику, набрать в бутылки вина из фляг. Однако сидеть весь день в теплоузле — не выход. Темно, душно и тоска. В других местах тоже тоска, но не такая мрачная и беспросветная, как там. Да и вопросы могут возникнуть: «Каким это промыслом занимаешься, брат, что за полтора часа отсутствия на два пузыря зарабатываешь?»
Как и раньше, Бабасук покидал «Гвиану» сразу после завтрака. Одевался, собирал пожитки и уходил по-английски, будто навсегда. Задворками пробирался на окраину, где на пустыре, посреди луж и грязи стоял полуразрушенный кирпичный дом. Там, на втором этаже, с которого хорошо видны все подходы, он коротал день, полулежа на обгорелом диване без ножек, укутавшись от сквозняков большим куском целлофана. Не особо комфортное место. Зато хоть как-то укрыт от дождя и основательно спрятан от людских глаз. Чуть скрасить одиночество помогал карманный радиоприемник, на который разорился на девяносто рублей. Слушал музыку, новости да объявления о награде за собственную голову, транслируемые каждые полчаса всеми местными радиостанциями в рекламных блоках. Еще читал газеты, подобранные по пути из мусорных контейнеров. Почти в каждой газетенке под заголовком: «Внимание. Розыск» был отпечатан его портрет, такой же неудачный, что и на листовках. Чтобы как-то ускорить застывшее время и унять регулярно вспыхивающее желание действий, потихоньку прикладывался к бутылке вина, которое мог теперь себе позволить посреди дня без ущерба для весьма скромного бюджета. Вино у бутлегеров оказалось не такое, что покупал в пластиковых бутылках. Гораздо более насыщенное, терпкое, темное и крепкое. Градусов под двадцать пять, не меньше. Но на вкус до такой степени гадость, что ею брезговали даже грузчики и рабочие со складов. Иначе бы много оттуда отпили. Видать, подпольные виноделы его чем-то бодяжили перед розливом по бутылкам. Для себя это мерзкое пойло Бабасук не разбавлял. Так быстрее и сильнее цепляло, скорее появлялось чувство злобного воодушевления и эйфории от пьяных грез о грядущей мести. Если бы Томас де Тарквемада, самый жестокий инквизитор Испанской церкви, узнал о всех способах пыток и казней, которые он там в пьяных мечтах понапридумывал для своей бывшей женушки, то смиренно бы оголил выбритую лысину, преклонил колени и стал умолять Бабасук взять себе в ученики. Так проходил день. Медленный, тоскливый, однообразный и бестолковый. Уже в густых сумерках Бабасук выползал из своего укрытия и направлялся к схрону, где были спрятаны фляги с вином. Наполнял три бутылки, из которых две на треть разбавлял водой из ручья. Они сегодня пойдут на стол в «Гвиане». Третья, неразбавленная, останется в качестве компаньона и собеседника на весь завтрашний нудный день.
На первый взгляд, обывательская жизнь города никак не касалась постояльцев «Гвианы». Словно две параллельные вселенные, не пересекающиеся между собой. Но это только на первый взгляд. Как оказалось, обитатели дна были осведомлены, что творится за пределами их мира. Через три дня после появления объявлений о награде за его голову Бабасук узнал, что в «Гвиане» были уже в курсе.
В субботу Бабасук припозднился. Разморенный вином и сравнительно теплой погодой, закемарил в своем укрытии. Проснулся, когда было уже совсем темно. В «Гвиану» пришел часа на полтора позже своего обычного, ближе к девяти. На условный стук — три длинных и два коротких ногой — входную дверь открыл Булкин. Увидав гостя, он расплылся в улыбке, кивнул в знак приветствия, тут же развернулся и побежал внутрь оповещать других: «Мужики, Бабасук!» Из глубины теплоузла, справа, раздалось зычное басом Кандагара: «*Ёк*… наконец-то!» Похоже, его тут ждали. А как иначе? За неделю, что там жил, обитатели Гвианы уже привыкли, что их новый постоялец ежевечерне выставлял по две бутылки вина. Привыкли до такой степени, что сегодня уже обеспокоились его долгим отсутствием. Вернее, не его самого, а выпивки, которую приносил.
Бабасук хватило беглого взгляда, чтобы понять: сегодняшний вечер у мужиков выдался тухленький. На столе, еле освещенном огарком свечи, из развлечений только три пустых аптечных пузырька настойки боярышника. Даже стаканов не выставили. Однако, поужинали более-менее нормально. Об этом свидетельствовали пара открытых, чисто вылизанных банок от консервов «Гречневая каша со свининой» с торчащими из них ложками да разбросанные шкурки от копченой колбасы вперемешку с хлебными крошками. Из съедобного на столе остались лишь половина батона, на котором уже проступили белесые следы плесени, да пара кусков обветренного сыра неестественно желтого цвета в раскрытом кульке пергаментной бумаги. Вряд ли обитатели Гвианы тратились на это вечернее угощение. Им даже на выпивку сегодня не хватило. Это, скорее всего, Булкин притащил просрочку от своей Любани Александровны, заведующей магазином.
Кандагар, неизменно восседавший в кресле во главе стола, увидав вошедшего, с надеждой глянул на него, протянув вопросительно: «Ну-у-у?» Бабасук не стал мучить мужиков неопределенностью. Уж больно лица у всех напряжены, и тревожный, алчущий блеск в глазах. Скинул свой мешок, поставил на табуретку, развязал и достал две бутылки вина. Три глотки разом облегченно выдохнули. Тут же вокруг засуетились, зажгли еще одну свечку, выставили стаканы. Но закуски на столе не прибавилось. Все те же неаппетитные подплесневелый хлеб и обветренный сыр. Не густо для ужина. Не успел выставить на стол, как Кандагар схватил бутылку, мигом скрутил пробку и трясущейся рукой разлил вино по стаканам, которые все расхватали и выпили залпом без обычного тоста. Некоторое время стояла гробовая тишина, и застывшие фигуры вокруг стола с пустыми стаканами в руках. Первым зашевелился Кандагар. Поставил стакан на стол, откинулся на спинку кресла и расплылся в блаженной улыбке.
— У-у-уф, *блин*! Хорошо пошла-а-а! — протянул он, поглаживая себе пузо. — Это бухло буде получше, чем вчера… А?! Мужики?!
— Да, — подтвердил Андрон.
— Да-да! — радостно вторил Булкин. — *Блин*, никакого сравнения! *Охренительное*!
На это Бабасук даже не улыбнулся. Вино, что сегодня, что вчера — из одной бочки.
— Курить, есть? — спросил Кандагар. — Угостишь?
Бабасук выложил на стол открытую пачку «Примы». Увидав сигареты, все опять пришли в радостное возбуждение. С разных сторон к куреву потянулись руки. Да, несладкий вечерок выдался у мужиков. Выпивки практически никакой. Еще и без сигарет. Так и озвереть можно. Бабасук не стал курить со всеми. Хотелось есть. Сегодня на обед, на закуску к вину, были только дешевые чипсы по три сорок за пакетик. Особо не наешься, а в комбинации с вином отвратительная изжога и позывы к рвоте. Подплесневелый хлеб и обветренный сыр выглядели не очень-то аппетитно. Но другого ничего не осталось. Как говорится, нефиг на ужин опаздывать.
Бабасук достал складной нож, придвинул к себе половинку батона и почти всё настрогал ломтями, с которых срезал корочку со следами плесени. Потом взялся за сыр. С этим оказалось сложнее. Твердый, как мыло. Еле отковырял кусок с краю. Попробовал. Вроде, вкусный, но зубы можно сломать. Их там и так на один меньше. Курившие мужики с усмешкой смотрели на его попытки разгрызть сыр. Эти молчаливые ухмылки ужасно бесили. «Они-то уже поужинали? — думал Бабасук. — Мне оставили, что сами не стали. Скоты! Ну ничего! Посмотрим, как дальше лыбиться будете. Я и из этого ужин состряпаю». Белый хлеб, отвердевший сыр и смекалка. Большего и не надо. Бабасук встал, оторвал лоскут пергаментной бумаги, в которую был завернут сыр, взял нарезанный батон, кусок сыра, который побольше, и с этим вышел в дальний от стола угол комнаты. Там, сокрытый ото всех переплетением труб, разгладил пергаментную бумагу на горячем коллекторе, сверху выложил в ряд ломти батона, сыр и вернулся к столу. Мужики недоуменно переглянулись, но ничего не сказали. Кандагар лишь покрутил пальцем у виска. Минут через десять, когда уже выпили по второму стакану, Бабасук опять вышел из-за стола в другой конец комнаты, где подогревался на коллекторе его ужин. Сыр снизу основательно подплавился и стал тягучим, как мед. Батон немного подсушился и снова заблагоухал хлебом, а не плесенью. Бабасук не стал выносить свою стряпню к столу. Там найдутся желающие попробовать и будут клянчить. А они и так уже все поужинали. Чтобы ни с кем не делиться, приготовленное решил съесть на месте, спрятавшись за трубами. Тягучий, горячий сыр на хрустящий хлеб… Чертовски вкусно получилось. Чему только не научишься за восемь месяцев жизни в лесу, в лагере артельщиков? Даже из просрочки можно деликатес состряпать.
Бабасук вернулся к столу более-менее насытившийся, держа в руках последний кусок подвяленного батона с толстым слоем горячего, расплавленного сыра. Сел на место и демонстративно с хрустом откусил. Тонкие сырные нити, прилипшие к зубам, аппетитно тянулись вслед за бутербродом. Мужики за столом разом заткнулись, переглянулись, сглотнули слюни и недоуменно уставились на жующего Бабасук. Они наконец учуяли приятный хлебно-сырный аромат. Только никак не могли взять в толк, откуда тут взялся такой вот кулинарный изыск.
— Это у тя чё? — спросил Кандагар, косясь на с аппетитом жующего Бабасук.
Тот в ответ очередной раз хрустнул бутербродом и запил вином из своего стакана.
— А-а-а! Понял! — воскликнул радостно Андрон. — Он сыр на горячей трубе расплавил и батон подсушил. Да?! Бабасук?! Так ведь?!
— *Нихрена* себе! — удивился Кандагар. — *Блин*, а чё, так можно было?
— Да, можно! — еще радостней подтвердил Андрон. — Сейчас только вспомнил! Блюдо такое есть. Шведское, вроде. Читал где-то… Его пастухи придумали. Называется… Как его?.. На «фэ», кажись.
— Не на «фэ», а на «фу», дярёвня! — поправил Булкин. — Фугра. Хлеб натыкают палочкой и в расплавленный сыр макают. По телеку видел.
Бабасук захотелось постебаться над этими двумя балбесами и с издевкой объяснить им разницу между Швецией и Швейцарией, между фуа-гра и фондю. Но не стал. Мысли опять убежали далеко вперед языка. Да и толку-то объяснять? Уж коли это назвали шведской фугрой, то пусть так и будет. Вряд ли кто из присутствующих когда-нибудь позволит себе заказывать это блюдо в ресторане и потом расстроится из-за того, что вместо расплавленного сыра в фондюшнице, подогреваемой снизу горелкой, подадут гусиный паштет.
— Э! — Кандагар обратился к Бабасук. — Сваргань и мне такую же хрень из этого! Уж больно вкусно хрустишь.
Бабасук запихал в рот последний кусок, не спеша, прожевал и облизал пальцы. Кандагар терял терпение:
— Ну?! Че сидишь? Сгонял по-бырому!
В ответ Бабасук придвинул к Кандагару остатки батона и кусок сыра, слегка кивнул головой и посмотрел так выразительно твердо, что все поняли ответ: «На! Сам делай по-быстрому!» Кандагар даже не поверил такому категоричному ответу. Склонил голову, покосился исподлобья. Не ошибся. Ему все так же отвечал дерзкий, наглый, с вызовом взгляд гостя. Кандагар поджал губы, покраснел рожей, выложил перед собой на стол обе руки, сжал кулаки и уставился на них, переводя взгляд с одного на другой. Снова поднял глаза. Угрожающие манипуляции не действовали.
— Давай, я сделаю! — вызвался Булкин, вскочил с места и уже потянулся за продуктами.
Кандагар прикрыл их рукой.
— Сиди! Знаю тебя, *блин*! Сам все сожрешь! Это я забил. И *нефиг* мне тут! — он встал, кряхтя, выбрался из-за стола, взял хлеб с сыром и направился с этим к проходу между трубами, еще раз недобро покосившись на Бабасук. По ходу предупредил: — Не вздумайте тут бухать без меня! Я все слышу!
Когда Кандагар скрылся за переплетениями труб, Бабасук заметил сложенную пополам листовку с объявлением о награде за его голову. Она лежала на сидушке кресла председательствующего портретом вверх. Андрон со своей тахты тоже ее заметил, взял в руки, развернул и, подставив свету свечей, бегло просмотрел. Бабасук обратил внимание: обратная сторона листовки была чистая, без следов клея.
— О! Глянь!.. Кандагар охотником за головами заделался! — весело оповестил Андрон.
— Каким, *нахрен*, охотником? У него ж ружья нет, — Булкин подал голос из-под стола, где был занят шнуровкой развязавшегося ботинка.
— При чем здесь ружье? «Охотниками за головами» в Америке называют, кто за вознаграждение беглых преступников ловит.
— У них что, *блин*, ружей нет?
— Ружей?.. Не знаю. Может… В кино больше с пистолетами бегают.
— Так у Кандагара и пистолета нет. Или я че-то не знаю?
— Булкин, придурок! Ты про лохотронщика слыхал, которого в розыск объявили?
— Какой, *нахрен*, лохотронщик?!
— Ты че, слепой?! По всему городу объявления расклеены.
— Мне, *блин*, делать больше *нефиг*, как на столбы таращиться!
— Мог бы иногда. А то вообще читать разучишься.
— Не *свисти*! — огрызнулся Булкин.
Он наконец привел в порядок свои шнурки и выпрямился на табурете. Андрон сунул ему листовку. Булкин взял, сощурился, поднес к глазам:
— Темно. *Ни фига* не разобрать. Че там?
— Барыгу одного, мошенника ищут, — ответил Андрон.
— И каким *хреном* здесь Кандагар?
— Никаким! Эта листовка у него в кресле, под жопой лежала.
— И че?
— Ты тупой?! Я тебе говорю, Кандагар решил заделаться охотником за головами. Барыгу этого хочет поймать и ментам сдать.
— Андрон! — из-за труб послышался грозный бас Кандагара. — Фильтруй базар! Я все слышу. За ментов можно и по *хлебальнику*.
— Кандагар, так я ж в шутку!
— Дошутишься у меня, *чудак*!
— Андрон, в натуре, шутки у тебя!.. — сказал Булкин. — Вот *на хрена* Кандагару с легавыми путаться?
— За этого барыгу вознаграждение назначили, — ответил Андрон и спросил полушепотом: — Знаешь, сколько?
— Ну-у-у?
— Пятьсот штук. Прикинь!
— Скока-скока?!
— Пол-лимона.
— *Ни хрена* себе! — громко изумился Булкин. — Пол-ляма?! За что ж такие бабки?
— Наворовал, наверное, много. Хотят поймать, чтобы вернул или поделился.
— Это ж сколько надо было *свистнуть*, чтобы вознаграждение такое?!
— Ну, всяк — не часы с витрины. Как некоторые летом.
— У-у-у, *блин*! — усмехнулся Булкин. — Нашел, какую *ерунду* вспомнить!
— Не такая уж и… Тебя ж тогда чуть не сцапали.
— Было дело, — Булкин почесал затылок. — Еле *смылся*. Повезло: в подсобке дверь на улицу нараспашку.
— Вот на кой ты те часы попер?
— А *нефиг* было витрину открытой оставлять!
— Придурок, они же женские!
— И че? Мы их на два пузыря водяры выменяли.
— Э, Булкин, твою мать! Вот и проболтался! — опять из-за труб послышался бас Кандагара. — Значит, пузырей тогда два было? Да?! А сюда, суки, только один принесли! Приперлись, *блин*, бухие, прикинулись шлангами. Заливали, *говнюки*, типа, Кнопа проставлялся.
Булкин с Андроном разом поджали губы, выпучили глаза и переглянулись.
— Так это… — Булкин стал оправдываться. — Пузырь тот… Как его?.. Литровый был.
— Да! — нашелся Андрон. — Две стандартных по пол-литра. Поэтому Булкин про два пузыря и ляпнул. А так один был. Зуб даю!
— Типа, *отбрехались*. Да?! Так я и поверил. Зажали пузырь, суки.
— Ничего не зажали! — честнейшим тоном воскликнул Андрон и переменил тему. — Я вообще не об этом. Вот если бы тогда Булкина сцапали, он запросто мог присесть годика на три-четыре.
— Че это сразу — три-четыре?! — возмутился Булкин. — Из-за такой *фигни*?!
— А как ты думал?! Сам сказал: ценник видел, когда с витрины брал. Восемь с половиной штук. Крупный размер, между прочим. К тому же стащил у всех на виду. Значит, не кража, а грабеж. Понял?
— *Долбанулся*?! Че ты лепишь?! Какой, *нафиг*, грабеж?!
— Обыкновенный. Открытое хищение чужого имущества.
— Че, *офигенно* умный?! — Булкин в возбуждении со всей силы ударил Андрона раскрытой ладонью в плечо.
Андрон в ответ пнул его под столом ногой, уклонился от очередного подзатыльника и продолжил, как ни в чем не бывало:
— И ты бы поумнел после полутора месяцев в СИЗО. Со мной в камере половина таких придурков, как ты, сидела. Пообщался бы с ними, понял тогда, что и почем… А знаешь, в чем прикол? — спросил Андрон Булкина, при этом глядя на Бабасук. — Прикол в том, когда поймают того лохотронщика, который в розыске, ему тоже дадут трешку. Только он наворовал миллионы. А тебе из-за литра водки такой же срок могли впаять.
— А *хрен* ты угадал! — в горячности воскликнул Булкин и аж вскочил. — За миллионы больше полага…
Аргументы закончились на полуслове. Булкин застыл с открытым ртом и выпученными глазами, будто что-то вспомнил. Пару секунд стоял неподвижно. «*Бодать-копать*! А ведь этому гандону *хрен да ни хрена* дали», — тихо произнес он, потом грохнулся на свой табурет и, оскалив зубы, проорал: «*Шлюхи*!.. *Шлюхи*!.. *Шлюхи*!..» Каждый свой истеричный выкрик он сопровождал ударом кулаком о свою ладонь. Потом обернулся к Андрону и заговорил эмоционально, захлебываясь словами:
— *Зашибись*!.. Эти суки воруют в открытую! И им хоть бы *хрен*!.. Я, *блин*, из-за таких гандонов без квартиры остался! Мавроди, пидор, полстраны на миллиарды кинул. Сколько потом из-за него с собой кончали!.. Да за это… За это, *блин*, к стенке надо! А ему всего четыре с половиной года дали, козлы! И где справедливость?! Этот петух уже откинулся, на свободе давно. Ходит, *блин*, по кабакам и бабам!.. На мои деньги, падла, ходит! И в *хрен* не дует, козлина!.. Я же, *блин*!.. — Булкин в запале ударил кулаком по столу и попал по краешку стакана, который от удара отлетел в угол, но не разбился. «У-у-у!» — взвыл он, затряс ушибленной рукой и продолжил со злостью, но уже не так яростно:
— Мне *пофиг*, что менты! Сдал бы им такую гниду даже без вознаграждения! Чтоб этому падле жизнь малиной не казалась!
— И от вознаграждения откажешься? — спросил с набитым ртом Кандагар, вышедший из-за труб.
— Не-е-е! *На хрена*?! Если дают, то че бы?.. Я что, *долбанутый* отказываться?
— И уже не в падлу с ментами связываться?
— А *ни хрена* не в падлу! — Булкин с вызовом посмотрел на Кандагара. — В падлу своих сдавать. А те суки нам никогда своими не были. Они сами, *блин*, под крышей ментов сидят. Иначе, кто бы им дал столько *натырить*?.. Сдал бы со спокойной совестью… Если за это еще и забашляют… Вообще *зашибись*!
— И куда тебе столько бабла? — спросил Кандагар, кряхтя, протискиваясь на свое кресло.
— Нашел бы куда. Квартиру куплю. Остальное пропью.
— Ты потом и квартиру пропьешь. Так зачем эти лишние действия. Уж лучше сразу.
— Не. Хоть немного, *блин*, пожить, как человек. В ванне своей поплескаться. Есть такие, с пузырями. Я б залез в нее и целыми днями кайфовал, коньяк пил.
— Хм! — хмыкнул Андрон. — Раскатал губищу! Знаешь, сколько джакузи стоит?
— Какая, *нахрен*… Чего, *блин*, стоит?!
— Джакузи, идиот! Так ванна с пузыриками называется. Тесть Верке на свадьбу квартиру подарил. Там уже была такая, здоровенная. Вдвоем свободно помещались. Сказал: эта джакузи пять штук гринов стоит. Тебе вознаграждения на нее еще хватило бы. А вот на квартиру уже нет. Где бы ты ее тогда поставил, кретин? Здесь, в «Гвиане?»
— Да *пофиг* эти пузырики! Сам напержу. Лишь бы в своей.
— А я бы в Волгоград вернулся, — со вздохом сказал Андрон. — Восстановил бы документы — и в Волгоград.
— И все-о-о?! — удивленно протянул Кандагар. — Остальные бабки куда?
— Тачку купил бы крутую, приоделся… И таким вот к Верке своей подкатил.
— Мириться или *повыпендриваться*?
— Не знаю… Как получится.
— Кандагар, а ты куда? — спросил Булкин.
Кандагар отмахнулся, взялся за бутылку и стал разливать по стаканам. Вместо него ответил Андрон:
— Ерунда это все. Ментов не знаешь, что ли? Вознаграждение через них будет выплачивается. Так они тебе его и отдали! Держи карман шире! Даже если этого барыгу сам повяжешь и в отдел приведешь, хрен тебе что дадут. Скажут, это они сами выследили и повязали. Следовательно, вознаграждение им причитается. А будешь требовать, люлей навешают столько, что никакого вознаграждения уже не захочешь.
— Да, от этих волчар *хрен* что получишь, — согласился Булкин.
— Ну, это как требовать будешь, — сказал Кандагар и поднял свой стакан. — Давай, мужики! За… справедливость! Чтоб каждому досталось по заслугам!
Бабасук показалось, что Кандагар, произнеся тост, как-то странно на него посмотрел. Стараясь выглядеть отрешенно, Бабасук сидел за столом понурившись, дымя сигареткой, внимательно слушая разговор о себе, иногда косясь на говоривших. Начальное опьянение от двух стаканов вина моментально прошло. На смену появилось острое чувство страха. Страха быть опознанным. У него уже не было сомнений, что в случае чего эти мужики миндальничать с ним не станут. Их ненависть к представителям органов правопорядка и неприятие какого-либо сотрудничества с ними были лишь на словах. На деле — не побрезгуют. Сдадут за милую душу. Сами же повяжут и сдадут.
«За справедливость» выпили молча, без обычных добавлений и реплик, и тут же взялись за сигареты. И Бабасук, только что затушивший свою, закурил новую.
— Придумал, *блин*! — ни с того ни с сего вдруг воскликнул Булкин. Он сделал несколько коротких, быстрых затяжек и продолжил воодушевленно: — Давайте, Андрона ментам сдадим! Оденем в костюм, шляпу и выдадим за того барыгу! А?!
— Может, лучше тебя?! — Андрон продолжил шутливый тон друга.
— Не-а, у меня костюма нет. Это ж ты у нас красивый ходишь. Сойдешь за барыгу… В натуре, тока прикинь! Тебе, *блин*, годика три полного пансиона за госсчет, а нам — бабки! Соглашайся, Андрон!
— Обломись! Давай лучше я тебе свой костюм отдам, а себе потом новый куплю. Как такой вариант?
— А *хрен* тебе! Это я придумал! — вскричал Булкин и хотел с размаху влепить Андрону подзатыльник.
Андрон успел перехватить руку и стал ее выкручивать. Булкин сопротивлялся, пытаясь лягнуть Андрона под столом. Оба некоторое время возились в этой несерьезной потасовке, пока их не прервал бас Кандагара:
— *Нахрена* вам друг друга сдавать? У нас Бабасук есть. Давай, его сдадим! Он немой, *отсвистеться* не сможет. Сойдет за того барыгу. Его — на казенный курорт. Нам — вознаграждение. И все довольны.
Андрон с Булкиным прекратили возню и посмотрели на Бабасук, который моментально напрягся. Ситуация становилась очень опасной. Стараясь не выказать волнения, Бабасук посмотрел в глаза Кандагару, изобразив на лице удивление. Кандагар полулежал, развалившись в кресле, слегка скривив губы в улыбке. Однако глаза не улыбались. Так что было непонятно: всерьез он или шутит. Бабасук очень медленно, чтобы не привлекать внимание, сунул руку в карман, где лежал нож.
— Ха-ха… Бабасук?! Ну ты даешь! — хохотнул Андрон, восприняв слова Кандагара за шутку. — Не прокатит! Он вообще не подходит под описание.
— Ага, за него не вознаграждение, *трандюлей* только огребешь! — согласился Булкин.
— Почему сразу *трандюлей*? — спросил Кандагар с той же благодушной улыбкой. Но тон у него был серьезный, даже угрожающий. — Ты прикинь! Тот барыга в розыске с середины ноября. А через две недели появляется этот... Никто его не знает. Только Юзик признал, хотя сам никогда не видел. Так что…
Булкин с Андроном притихли и разом посерьезнели. Они синхронно переводили взгляд то на Кандагара, то на гостя. Бабасук в кармане вытащил ногтем лезвие складного ножа и крепко схватился за рукоять, при этом продолжая изображать лицом наивное недоумение. Он уже был полон решимости в любую секунду пустить в ход свое оружие, выгадывая, как бы с первого же броска попасть Кандагару в шею, одновременно сбив со стола обе свечи. Потом в темноте попытаться как-нибудь разобраться с остальными. Ему терять уже нечего.
— Я вот все думаю, — неспешно продолжил Кандагар тем же тоном, уже пристально глядя на Бабасук. — У нас здесь тепло. А ты все время в шарфике. Куртку сымаешь, а шарфик нет. Не запарился? А?.. Так сыми его! Мы и посмотрим, какой ты, *нафиг*, Бабасук.
От напряжения Бабасук не сразу понял, что от него хотят. Понял только, когда Кандагар повторил с большим нажимом в голосе: «Э, оглох?! Шарфик, *блин*, сыми! *Нефиг* тут за столом в одежде! Здесь тепло». Бабасук, продолжая изображать простодушное непонимание, обвел взглядом присутствующих. Все трое притихли и ждали. Тут до него наконец дошло, чего добивается Кандагар. Он хочет убедиться, есть ли у него на шее след от веревки. Аж отлегло. Подумав: «Шарфик, говоришь?! Ну на, сука, смотри!», Бабасук одной рукой размотал шарф, оголив шею. Другой продолжал сжимать в кармане нож. Кандагар резко приподнялся в кресле, перегнулся через стол, схватил свечу и поднес ее ближе. Розовато-бледный след на шее трудно было не заметить. Но Кандагар еще пару секунд стоял в такой неудобной позе, словно не веря своим глазам. Его жирная шея находилась не далее метра. Бабасук с трудом подавил желание воткнуть в нее нож и несколько раз провернуть, перерезав яремную вену.
— Эге… *блин*! — произнес Кандагар и плюхнулся обратно в кресло. Показалось, был разочарован.
— Кандагар, в натуре, чего ты до него докопался? — воскликнул опять оживившийся Андрон. — Будь у тебя такое, тоже бы шарфиком прикрывал.
— Да, — согласился Булкин. — Такой *фигней* не *выпендриваются*.
— Потому что *нефиг* мне тут! — буркнул Кандагар и тут же обратился к Бабасук, подавшись к нему через стол. Тон у него был уже другой, как бы шутливый. — Че? Пересрал?! А?! По глазам вижу: пересрал… Не ссы! Солдат калеку не обидит… В следующий раз будешь знать, как *выделываться*!
Он опять откинулся в кресле и заржал, тем самым давая понять, что это была всего лишь шутка. Вслед заржали и остальные. Бабасук тоже изобразил что-то подобное, показывая, что шутка прошла. Он наконец разжал рукоятку ножа и вытащил руку из кармана. Ладонь была мокрая от пота.
В тот вечер за столом заседали недолго. Вино закончилось быстро, почему-то не дав своего обычного эффекта заплетающихся языков, тупых громких споров и сольного в конце выступления Кандагара со своим одним и тем же несвязным монологом. Спать разошлись почти трезвые. Бабасук долго лежал в своем углу на спине, заложив руки под голову и уставившись в беспроглядную темноту душного помещения теплоузла. Не спалось. «Что это было? — размышлял он. — Кандагар реально меня подозревает?.. Или решил проучить наездом за мой отказ готовить, чтобы авторитет свой поддержать?.. Скорее, второе. Если бы реально подозревал, не стал бы так оповещать о своих догадках. Он ведь далеко не дурак. Действовал бы втихаря. Иначе мог спугнуть. Я б сбежал — и прощай тогда вознаграждение… Но откуда он мог знать, что я в розыске с середины ноября?.. Такая информация нигде не публиковалась. Разве что у ментов?.. Да и листовка не со стены сорвана. Следов клея нет… Выходит… Кандагар не такой уж и правильный бомжара. Недаром же он акцентировал, что я появился в «Гвиане» через две недели после объявления меня в розыск. Если предположить, что ему дали задание внимательно присмотреться ко всем, кто недавно появился, то всё становится логичным… Кандагар — информатор у ментов… Вот сука! Тоже хочет на мне заработать… Кабы не след на шее, сегодня все могло закончиться кровавой баней. Я бы точно ему в горло нож всадил… Ай да Федор Иванович! И это предвидел. Еще раз спасибо тебе, старый алкаш!»
Бабасук еще долго ворочался, размышлял, оставаться ли после всего случившегося в «Гвиане» или поискать другое место. В результате долгих раздумий решил, что тут он уже подтвердил свою личность. Вряд ли кто из здешних по новой будет выяснять в отношении него. А в других местах, может, и станут.
Когда голова устала от размышлений, когда мысли превратились в обрывки и сбились в кучку, в его сознании явственно зазвучала мелодия знакомой песни. В полудреме, почти беззвучно, он еле шевелил губами, напевая припев когда-то очень популярно медляка группы «Black»: «No need to laugh and cry. It’s a wonderful, wonderful life». А сознание тут же давало перевод, посылая в мозг более понятное: «Не нужно смеяться и плакать. Ведь это прекрасная, прекрасная жизнь!»

Глава 4. Прекрасная жизнь

— Mesdames et messieurs! Il est temps de reprendre votre souffle. Rappelez-vous l'ancien! Pour vous, le groupe «Black» avec son «Wonderful life…» Allons danser! (Дамы и господа! Самое время перевести дыхание. Вспомним былое! Для вас группа «Black» со своим «Wonderful life…» Сольемся в танце!), — объявил диджей, приглашая публику на очередной танец. Колонки, усилившие его голос, были до того мощными, что даже здесь, за несколькими стенами, дребезжали стекла.
— А-а-а! — взвизгнула Светлана, вырвав губы из страстного и нескромного поцелуя Лео Бо, как только зазвучали первые аккорды экзотичного ханга. — Это ж «Вандефул лайф!» — вскричала она, несколько отстраняясь бедрами от кавалера, у которого желание уже физически ощущалась сквозь штаны. — Идем! Идем танцевать!
Чуть присев и сделав полный оборот, она вывернулась из его объятий. Свободной рукой дернула в сторону белый, драпированный занавес окна эркера лестничной площадки между первым и вторым этажами, за которым они уединились от посторонних глаз меж двух вазонов с пальмами. Светлана чувствовала: еще чуток — и она не устоит под напором Лео. Остатки самоконтроля вышибет нафиг, после чего ей придется отдаться со всей страстью этому педику прям там, на лестнице между этажами. Не очень удобное место. Мимо постоянно вверх-вниз снуют люди. Да черт с ними, с этими людьми! На этой вроде светской вечеринке никого ничем не удивить. В каждом углу сосутся, в спальнях позакрывались. Светлана опасалась: Юрий может случайно заметить ее здесь в весьма пикантной позе, согнувшуюся и упирающуюся ладонями в оконную раму эркера, с задранным подолом платья, с пристроившимся сзади Лео Бо. Потом объясняйся с носатым, оправдывайся, придумывай про заевшую молнию, которую помогали застегнуть. Вообще-то, ей мнение Юрия было уже пофиг. Вряд ли он закатит сцену ревности. Но давать повод для намеков, ехидных улыбочек и подколок… К тому же Светлане не хотелось так скоро уступать страстному напору Лео. Можно бы еще немного помучить, подразнить, чтобы и дальше чувствовать его внимание хотя бы до конца этой вечеринки. Она прекрасно понимала: получив свое, Лео тут же потеряет к ней всякий интерес, и она лишится такого несколько неуклюжего, но милого и забавного ухажера, единственного здесь представителя мужского пола, владеющего русским. Юрий, разумеется, не в счет.
К Лео у нее не возникло никаких чувств. Так, всего лишь шампанским голову вскружило. Считала это легкой, ни к чему не обязывающей скоротечной интрижкой, будоражащей и приятно щекочущей нервы, вызывающей только мимолетное желание немедленной близости и ничего более. Ей чрезвычайно льстило, что этот молодой человек, открыто признавшийся в гомосексуальности, ради нее изменил своей ориентации, оставил любовника и домогается ее расположения. Еще ей хотелось узнать, какие такие они в постели — голубенькие ребята — и что нового и необычного могут там продемонстрировать. Но пока не время. Вечеринка в самом разгаре. Успеется, чтобы чуток пошалить с ним наедине.
С трудом выскользнув из жарких объятий, Светлана из-под занавеси эркера сделала несколько шагов на площадку между этажами. Возбужденный, разгоряченный Лео продолжал удерживать ее за руку и тянул к себе. Светлана со смехом упиралась. Внезапно рука выскользнула. Ее, потерявшую равновесие, потянуло назад, и она точно бы прокувыркалась вниз по всему лестничному маршу, кабы не шар на мраморных перилах, за который успела ухватиться. Вроде даже немного испугалась. Но виду не подала. Выпрямилась, оправилась, махнула Лео рукой, призывая следовать за собой, и засеменила вниз по лестнице. Внизу еще раз обернулась. Лео оставался там же, на площадке пролета между этажами. Он знаком показал, что ему нужно наверх, припудрить носик. Светлана расхохоталась. Уж очень забавно у него получилось.
В вестибюле, перед входом в холл, Светлана остановилась напротив большого, от пола до потолка, зеркала в резной белой раме. Оправила платье. Хотела убедиться, все ли в порядке с макияжем. Но здесь такие потемки, что толком ничего не разглядеть. Сделала несколько шагов назад. Еще раз глянула на себя. Силуэт платья кислотно-канареечного цвета хорошо выделялся даже в темноте. Только мелькнула мысль, что выглядит несколько нелепо. Обтягивающий лиф с открытыми плечами без бретелек с шарообразным подолом чуть выше колен. Когда все остальное терялось в полумраке, показалось, силуэт платья напоминает перевернутую замочную скважину или восклицательный знак с очень жирной точкой внизу. Это платье из последней коллекции от Валентино Жужу расхваливала на все лады, утверждая, что подобный фасон является восходящим трендом, и таких пока еще ни у кого нет. То ли от магических слов: «платье от Валентино», то ли от восхищений Жужу в примерочной Светлана и сделала этот выбор. «Да, не очень… — подумала она, разглядывая себя со всех сторон. — Ох уж эта мода! Чтоб ее!..»
Вечеринка на арендованной вилле, живописно втиснувшейся меж утесами, нависающими над морем, гремела в самом разгаре. Холл, превращенный сегодня в танцпол, забит народом. Это просторное, светлое помещение стало казаться тесным и душным, даже несмотря на распахнутые стеклянные двери на террасу. Люстры не горят, но темно не кажется. Яркие цветные лучи прожекторов двигаются, мигают и переливаются в такт музыке, такой громкой, что невозможно разобрать, о чем тебе орут в самое ухо. Звуковые волны до того мощные и пронизывающие, что кажется, сотрясаются не только пол и стены, но и все твои внутренности прыгают, подчиняясь свето-шумовому ритму. Попав в это пространство, в самую гущу лучей и звуковых вибраций, некоторое время стоишь совершенно растерянным, не в силах сориентироваться. Где лево?.. Где право?.. Где верх?.. Где низ?.. Все смешалось. В глазах лишь разноцветные, слепящие всполохи да тяжелые басы, пробирающие до нутра. И это при том, что исполнялась всего-навсего медленная композиция.
Светлане потребовалась пара секунд, чтобы прийти в себя. Из колышущейся, бесформенной, переливающейся огнями массы взгляд стал вычленять отдельных людей и танцующие парочки. Казалось, вечеринка, она и в Африке вечеринка. Но как сильно эта отличалась от тех, к которым Светлана привыкла. Вроде все то же самое. Но не то. Ни женщин в вечерних платьях, ни мужчин в костюмах, не говоря уже о смокингах. Повседневные джинсы, юбочки, кроссовки, маечки, блузки, свитера, жилетки, кардиганы. Если и было на какой даме платье, то обычное, в котором по магазинам ходят. Не так Светлана представляла публику высшего света Ниццы. Даже в ее родном поселке народ как-то принаряжался на субботние дискотеки в клуб. По крайней мере, девушки. Вот и верь после этого байкам о французах — законодателях мод.
И танцуют здесь не так. Ладно бы только мужики в обнимку друг с дружкой в медляках. Как раз к такому привыкла, и уже не коробило. Так и в быстрых танцах двигаются как-то по-другому. Без фантазий, что ли? Одни и те же несложные движения, будто стесняются. Это касается и тех, кто уже изрядно подпил. Казалось, в таком состоянии вот оно! Э-э-эх, ухнем! Раззудись плечо, взметнись нога! Сейчас покажу, как не умею! Но, хоть и пошатывает, все те же: дерг-дерг коленочка, дерг-дерг другая, правой ручкой потрясем, потом — левой. Если чуток присесть и потрясти сразу обеими руками, то это вообще будет апофеозом местной танцевальной импровизации. В такой обстановке у Светланы ни разу не возникло желания показать всем, как надо танцевать, какую-нибудь несложную связку с пируэтом, с переходом из деми плие в третий арабеск. Да и зауженный книзу шарообразный подол платья не давал разгуляться в движениях.
Еще Светлане казалось, что она, хозяйка и организатор этой шумной вечеринки, совершенно здесь чужая. Дома подобные мероприятия не сводились к одним лишь танцам и фуршету. Было еще и общение. Можно подойти даже к незнакомым, послушать, ненавязчиво присоединиться к беседе, поведать свои сплетни, узнать свеженькие от других. Здесь же Светлана имела какое-то общение только когда представляли гостей. И то, исключительно через Жужу. Встречая очередного гостя, Жужу его представляла, называла титулы или занимаемые высокие должности, переводила приветствия с французского, заканчивавшееся неизменным: «Мадмуазель, для меня большая честь познакомиться с вами!» И все. На этом общение заканчивалось. Хотя… Светлана пыталась. Во время перекура на террасе подходила к оживленно и эмоционально беседующим группкам и компашкам. При ее появлении все разом затыкались, натягивали на лица милые, приветливые до приторности улыбки и хлопали глазками. Так и стояли, улыбаясь друг другу, пока эта игра в гляделки не затягивалась до неприличия. Пробовала завязать беседу вопросом по-английски: «Hey! How are you?» Ей всегда отвечали: «Great! Thank you! And you?» и продолжали с улыбками пялиться на нее. Но стоило отойти, компания оживала вновь. Что они там говорили — ни черта не понятно. Ведь все по-французски.
И с Жужу пообщаться не получалось. Она постоянно носилась по дому, была чем-то занята, кого-то искала. Светлане даже показалось: ее новая подруга избегает с ней встреч. Так что единственным для нее здесь собеседником и кавалером был Лео Бо, забавный гей, изображающий страсть.
Еще накануне Жужу сообщила, что случайно проболталась об этой вечеринке подружкам из России. Так там многие загорелись. Захотели специально ради этого приехать. Светлана была не в восторге встретиться с соотечественницами. Вот при чем здесь они и высший свет Ниццы, ради которого все это и затевалось? К тому же боялась: через них и в Калининграде могут узнать о ее месте нахождения. Жужу долго жужжала (простите за каламбур), ненавязчиво уговаривая и заверяя, что будут только москвички и петербурженки из самой что ни на есть столичной элиты. Пришлось согласиться. Но крайне неохотно. Однако как-то так получилось, но делегация соотечественников почему-то не приехала. Хотя и собиралась. Как же сейчас Светлане их не хватало! Ведь было бы, с кем пообщаться по-нашему, родному, и не чувствовать себя такой лишней и потерянной на собственной вечеринке.
Вдоль стеночки, стараясь не задеть танцующих, Светлана направилась в противоположный конец холла, к распахнутым дверям на террасу. С тем же успехом могла пройти напрямик, по диагонали, так как при ее приближении парочки прекращали танец, приветливо кивали, улыбались, расступались, давая дорогу. Стоило пройти мимо, танец продолжался. Даже как-то неловко от такого внимания. Рядом с пультом диджея заметила Юрия, обнимающего в медленном танце сразу двух девушек. Одна из них темнокожая. Тут же отвела взгляд. Типа, не видела.
На террасе тоже многолюдно. Половину пространства занимала большая компания, образовавшая круг, в котором во все горло, стараясь перекричать музыку, что-то обсуждали по-французски. Остальные одиночками и по парам рассредоточились вдоль перил, потягивая из бокальчиков, любуясь ночным морем и огнями набережной Кордери, что на противоположном берегу заливчика Рад де Вильфранш-сюр-Мер, и дымя сигаретками. Судя по запаху, не только обычными.
Уже в дверях Светлана ловко выхватила бокал шампанского с подноса у пробегающего мимо официанта и тоже подошла к перилам. Сегодня погода выдалась не очень. Прохладно, задувает, иногда дождит. Но здесь, с подветренной стороны, тихо. Можно перевести дыхание и немного охладить пыл разгоряченного тела. Пока не появился Лео, достала из миниатюрного клатча сигареты.
Только прикурила, как на террасу, слегка прихрамывая, стремительно ворвалась Жужу. Из гостей она единственная, кто сегодня в вечернем наряде. Темно-синее с блестками платье, подпоясанное нешироким алым атласным поясом, завязанным объемным бантом сбоку. Классический фасон с короткими рукавами. В меру декольте. Разрез на подоле ровно такой глубины, чтобы выглядывал кружевной рант чулка. На шее, в цвет поясу, чокер с небольшим рубиновым кулоном. На ногах изящные красные, на высоких шпильках полусапожки на шнуровке. В сочетании с образом — яркая губная помада на фоне макияжной бледности с тщательно прорисованными глазами. Такой Жужу выглядела одновременно скромно и вызывающе. Сразу привлекала внимание. При ее появлении у Светланы вновь возникло неприятное чувство нелепости собственного наряда.
Жужу резко остановилась в центре, оглядела присутствующих на террасе, успев пару раз кому-то кивнуть, заметила Светлану и поспешила к ней. Подойдя, что-то возбужденно прокричала. Что именно, не расслышала, но по выразительной артикуляции было похоже на: «Светлана! Светлана! Идем! Срочно!» Светлана, выдохнув дым после затяжки, жестом показала: «Да-да! Сейчас! Только докурю!» Жужу в нетерпении выхватила сигарету, бросила на пол, взяла за руку и потащила за собой. Светлана не упиралась, последовала за подругой. С террасы через холл, мимо фуршетных столов и через вестибюльчик в прихожую. Здесь музыка не так давила и можно общаться, не напрягая связки.
— Едут! Едут! — эмоционально выкрикнула Жужу, как только закрыла за собой дверь.
— Кто едет?! — спросила Светлана, уже и сама в волнении от радостного возбуждения подруги.
— Наши девчонки едут, из России!
— Да ты что-о-о?! Они приедут?!
— Да-да! Позвонили! Прикинь, телефон забыла на подзарядку поставить! Думала… А вчера весь день звонили, звонили, поздравляли!..
— Поздравляли? — не поняла Светлана. — Кого? С чем?
— В смысле — с чем? — на лице Жужу мелькнуло некоторое замешательство.
— Ты сказала: «поздравляли».
— Я?!. Я так сказала?
— Да.
— А... А-а-а, нет! — Жужу непринужденно рассмеялась. — Оговорилась. Имела в виду: «выясняли». Выясняли по поводу сегодняшней вечеринки. Вчера целый день звонки, звонки. Кто придет, кто нет. Думала, заряда еще!.. Собралась позвонить. И… Уже здесь поставила на подзарядку. Сейчас только вспомнила. Включила. Тут же сообщения. Раз двадцать звонили. Из Милана. Они там собрались, чтобы все сразу. Хотели на поезде, который в одиннадцать. Так половина опоздала. Кто проспал, кто заблудился. В общем, на поезд не успели. Пошли на автобус. На ближайшем всего пять мест свободно. А их там двенадцать! Прикинь! Две будут с мужьями. Еще Рамиз с ними увязался. Это тот, который у Лужкова в мэрии… Я тебе про него … Помнишь?.. Да?! Так вот. Сели на следующий. Уже в пути. Бортоломео проехали. Это в восьмидесяти километрах. Как приедут, сразу в гостиницу переодеться и на такси — к нам. Через час-полтора будут здесь. Как раз к фейерверку.
— А-а-абалде-е-еть! — воскликнула Светлана, округлив глаза, чуть присев и приложив ладони к щекам. — Приедут?.. Правда?!
— Правда-правда! Уже едут!
— Уй! — взвизгнула Светлана и хлопнула в ладоши, не в силах сдержать эмоции. — Класс!
— Да-да! Класс! — охотно согласилась Жужу. — Только… — ее лицо вмиг стало озабоченным, бровки слегка нахмурены. — Есть проблемка. Э-э-э… У нас жрать нечего!
— …?
— На фуршет ничего не осталось!
— В смысле — не осталось?! — удивилась Светлана.
— Все подмели. Ни шашлычков, ни рулетиков, ни салатов, ни нарезки, ни пирожных. Даже сэндвичей! Там половина блюда канапешек, чуток салата и остатки сыра… И-и-и… Вроде… Фруктов немного.
— И всё-о-о?! — с удивлением протянула Светлана. — Блин… Что же делать?.. В магазин, что ли?
— Какой магазин?! — изумилась Жужу. — Зачем? Можно заказать в ресторане.
— Точно, в ресторане! А-а-а… в каком?
— Да ты че?! В этом же! Закажем у Жулио, старшего официанта. Он сам свяжется с рестораном и нам доставят, что нужно.
— Блин… В самом деле… Не подумала… Так в чем проблема?! Давай, закажем!
— Давай! — согласилась Жужу, опять заулыбалась и, показалось, с украдкой облегченно выдохнула. — Что будем?
— Будем… — Светлана в задумчивости потерла лоб и протянула через нос: — М-м-м… — потом что-то сообразила и оживилась от идеи. — А что там думать?! Все то же самое! На двенадцать человек. Или… Нет! На тринадцать. Я бы и сама поела. А то к столам не пробиться было. На кухне успела ухватить шпажку с креветками. И… И всё. Кстати, очень даже ничего. Вкусненькие.
— Как это — на тринадцать? — удивилась Жужу. — Если и остальные захотят? Мы ж не будем их от столов отгонять?!
— Ой! Блин… В самом деле... Что это я?! М-м-м… — Светлана уставилась в потолок, соображая. — На скольких тогда заказать?
— Тебе решать. Но здесь еще часов на пять минимум. А столы пустые. И выпивка заканчивается.
— Да-да, — согласилась Светлана в задумчивости.
Почему-то именно сейчас ее одолела скупость, доставшаяся от бабушки. Всё пыталась прикинуть, во что ей станет этот новый заказ. И че-то совсем не горела желанием дополнительно тратиться ради этой незнакомой изысканной компании, в которую так и не удалось вписаться. В то же время с жадностью в душе боролась хлебосольность. Как ни странно, это качество тоже ей досталось от бабушки. Бабуля никогда не оставляла голодными гостей, даже если самой побираться впору. В этой душевной борьбе в Светлане вновь проснулась миллионерша.
— На скольких там мы заказывали? — уже небрежно и несколько высокомерно спросила она.
— На тридцать… э-э-э… пять… человек, — неуверенно ответила Жужу, исподлобья косясь на Светлану. — Но пришло сорок два.
— Ага… Так… Сорок два и тринадцать… М-м-м… Пятьдесят?.. Пятьдесят… М-м-м…
— Пять, — подсказала Жужу.
— Точно! Пятьдесят пять! Заказываем еще на пятьдесят пять персон!
— На пятьдесят пять?! — переспросила Жужу и просияла. — Хорошо, сейчас закажу!
Она уже повернулась, взялась за ручку двери, как что-то вспомнила.
— Светик, — Жужу скосила глазки, сделав пол-оборота назад, — пожалуйста, минут через пять подойди к Жулио… Это тот официант… Который самый коротышка… С усами…
— Ну?! — Светлана кивнула, что поняла, о ком идет речь.
— В заказе надо будет расписаться.
Светлана выдала снисходительную мину и с шумным выдохом, означающим, что недосуг, ответила:
— Ой, Жу, если не затруднит, сама черкани там за меня. Я все равно не разберу по-французски.
— Хорошо, распишусь! Только… Прости, забыла! Какой фамилией расписаться?
— Исакова.
— Да-да, вспомнила! Исакова, — Жужу выразительно улыбнулась и вышла, закрыв за собой дверь, которая через секунду вновь приоткрылась. Это опять была она. Но не вся. Только голова. — Светик, спиртного сколько заказывать? Столько же? Или больше?
— Спиртного-о-о?.. — Светлана опять задумалась, глядя в потолок. Потом уверенно, как Наполеон перед Аустерлицем, объявила небрежно: — Спиртного закажем столько же. В случае чего дозакажем.
На это голова еще раз улыбнулась, кивнула и окончательно исчезла, хлопнув за собой дверью. Светлана тоже хотела последовать за подругой, как случайно увидела свое отражение в зеркале. При хорошем освещении собственный наряд ей понравился еще меньше. Даже скривилась. Подошла вплотную. Только чуть сфокусировала глаза на отражении, как они полезли из орбит. С правой стороны помада размазана далеко за контур, от чего рот казался бесформенным и скособоченным. Это все от поцелуев Лео. В вестибюле, перед входом в холл, в полумраке, она не заметила подобный изъян. Но сейчас Светлану больше занимала не эта маленькая неприятность с размазанной губной помадой. Она думала, накручивая себя, почему никто из встреченных не намекнул, не показал жестом, что с ее лицом что-то не так?! Даже Жужу! Но потом, стирая губы салфеткой, подуспокоилась, вспоминая. В холле, в мигающей вакханалии цветных лучей ее размазанных губ никто не различил. На террасе тоже темно и мигает. А Жужу ее видела лишь с левой стороны. Стало быть, никто не заметил и ничего страшного не случилось.
По новой губки решила не красить, потому что Лео вскоре опять там все размажет. Пришло самое время уединиться с ним и немного пошалить, чтобы он выпустил пар, и уже так рьяно не донимал своими ухаживаниями. Ведь скоро будет не до глупостей. Приедут новые гости, которым потребуется внимание и с которым она наконец сможет нормально пообщаться, уже не чувствуя себя здесь белой вороной.
Лео нашла на террасе. Его синюю свободную рубашку, подпоясанную широким алым поясом, видно издалека. Он стоял и оглядывался, кого-то выискивая. Наверное, ее? Хватило улыбки и состроенных глазок, чтобы Лео сразу все понял, схватил за руку и потащил за собой через танцующий холл, по мраморной лестнице на второй этаж, где располагались спальни. Из четырех комнат снаружи запиралась только одна, дальняя, хозяйская, где и были сложены ее с Юрием вещи, и от которой имелся ключик.
Светлана лежала на кровати поверх покрывала, скрестив ножки, подложив под голову руку, и пускала колечками дым в потолок, пристроив на пупке пепельницу. На другой половине в рубашке нараспашку, без штанов, лишь в синих носках в красную полоску, растянулся Лео, тоже с обеими руками под голову. Он часто и шумно дышал, таращась с дебильной улыбкой на люстру. Да… Она ожидала большего. Причем, не только в плане размера. Оказывается, с геями в постели все то же самое. Ничего необычного и нового. Так себе. Пошалили чуток, и не более. Хотя вначале, в прелюдиях и миссионерской позе, что-то эдакое мимолетно почувствовала. Потом надоело фальшиво охать. Сама из-под него вывернулась и еще минут с пять на четвереньках тупо таращилась на завитушки спинки кровати, ожидая, когда наконец эта «любовь» закончится. Достоинство такой позиции в том, что не надо закатывать глаза, строить гримасы страсти. Достаточно иногда издавать непродолжительные стоны, чтобы показать, как тебе это нравится.
— Ну?.. Как… ты? — спросил Лео, не поворачивая головы, произнося слова в промежутках между частыми вдохами.
Светлана хотела сказать: «О-о-о, это было восхитительно!» Но так сильно врать посчитала явным перебором, даже для себя. Поэтому ответила нараспев, через нос, изображая истому:
— М-м-м… та-а-ак. Непло-о-охо.
— Повторим?
— Ого! Ты опять готов?
— Не…, не сейчас… Потом…
— Пото-о-ом?! — Светлана покосилась на Лео и не смогла сдержать гримасы. Но тут же исправилась и мило улыбнулась. — Отчего бы и нет? Можно будет как-нибудь.
Улыбка на лице Лео стала шире, самодовольнее. А она подумала: «Ща, разбежался! Да ни за какие коврижки!» — и еще раз улыбнулась. Внезапно ручка двери задергалась. Кто-то пытался вставить ключ в замочную скважину. Ключ, воткнутый с этой стороны, не давал. Светлана с Лео переглянулись и замерли, уставившись на дверь. Лео перестал дышать. А за дверью настойчиво пытались проникнуть в комнату. Слышались приглушенные голоса, чертыхания, смех. Светлана сразу подумала про Юрия. Больше некому. Только у него есть ключ от этой спальни. Она приложила палец к губам, показывая Лео затаиться. Снаружи дергали долго, пытаясь открыть. Но тут хлопнула дверь в соседней спальне. Из нее кто-то вышел. Возня с ручкой и замком сразу прекратилась. Смех. Шаги. Еще раз хлопнула дверь, и все стихло. «В ту спальню ушел, скотина носатая», — констатировала Светлана и с облегчением выдохнула. Покосилась на Лео. Он все еще не дышал, с раскрасневшейся рожей глядел на дверь.
— Лео! Лео! — еле слышно, шепотом позвала Светлана и толкнула в бок. — Всё! Ушли! Собирайся! Быстро!
Лео мгновенно сообразил: сел на кровати, склонился, поднял с пола штаны с трусами, которые перед этим снял вместе, и, завалившись на спину, не целясь, воткнул ноги сразу в оба предмета. Застегивая пояс, спросил:
— А ты чего?
Светлана уже встала и даже не пыталась одеться.
— Чуть позже. Сначала в душ.
Лео многозначительно скривил губы и покачал головой в знак того, что очень даже хорошо понимает необходимость этой процедуры для дамы. Светлана проводила его до двери, открыла замок. Прежде чем выйти, Лео еще раз сжал ее в объятиях и присосался долгим поцелуем. Светлана не отстранялась, но морщилась.
— А такая ты даже очень… Очень красивая! — прошептал Лео, оторвавшись от поцелуя и разглядывая ее, обнаженную, с ног до головы.
Хотел еще раз обнять, но Светлана уперлась ладонью ему в грудь и жестом показала: уже пора. Закрыв за кавалером дверь на ключ, закатила глаза и с облегчением выдохнула в потолок: «Уф-ф-ф, *блин*! Наконец-то!» А про себя подумала: «Ну и комплимент напоследок! Придурок! Значит, в одежде я некрасивая?» Покосилась на свое платье от Валентино кислотно-канареечного цвета, валявшееся на полу возле кровати, и почувствовала, как лицо заливает краска.
Через полчаса Светлана приоткрыла дверь, украдкой выглянула в коридор. Никого. Только хотела выйти, как дверь соседней спальни распахнулась. Мигом спряталась обратно, оставив щелочку посмотреть, кто там. То была темнокожая девица, та самая из двух, с которыми Юрий танцевал в тройничке в холле. Негритяночка что-то прокричала по-французски тому или тем, кто оставался в спальне, хлопнула за собой дверью и направилась по коридору к мраморной лестнице на первый этаж. Светлана решила подождать, пока из соседней комнаты не выйдут остальные. Ей вовсе не хотелось случайно столкнуться здесь с кем-нибудь еще, особенно с Юрием. Она стояла и наблюдала сквозь щель. Минуты через две соседняя дверь открылась снова. Вышла еще одна барышня с короткой растрепанной прической фиолетовых волос, вторая из танцевального трио с Юрием. И она направилась в сторону мраморной лестницы. Светлана затаилась, подглядывая, когда выйдет и Юрий. Прошло минут пять. В коридоре тихо. Ждать надоело. Стараясь не шуметь, крадучись, на цыпочках, вышла и закрыла за собой дверь на ключ.
Светлану и не узнать. Платье от Кавалли пестрого шелка с диагональным беспорядочным африканским узором многоцветной зебры, совсем короткое спереди, открывавшее обе стройные ножки в чулках, с пышным шлейфом чуть ниже колен сзади. Черные кружевные перчатки до запястья. Лоб перетянут платком в цвет платья, скрученным в объемный жгут. Совсем другой образ. Этот комплект она купила в пылу потребительского азарта в фирменном бутике торгового центра «Валле», в день знакомства с Жужу. В тот же вечер о нем позабыла и даже не распаковывала. Сейчас, перебирая вещи, наткнулась, примерила и посчитала, что такой наряд, по крайней мере, будет смотреться не хуже ее кислотно-канареечного платья с нелепым и неудобным шарообразным подолом.
Опасаясь случайно с кем-нибудь столкнуться, Светлана не пошла вслед тем двум девицам к мраморной лестнице. Направилась по коридору в противоположную сторону. Там, за дверью, еще одна лестница вниз, совсем узенькая и крутая, вела в небольшой, темный тамбур с тремя дверьми: в прачечную, на кухню и во дворик. «Черный ход» для прислуги с отдельной калиткой на улицу. От «черного хода» к парадному крыльцу можно пройти и вдоль стены дома, по отмостке. Но из-за разросшихся кустов роз там трудно просочиться, не опасаясь зацепиться платьем за шипы. Поэтому Светлана выбрала путь в обход. Из калитки на улицу, по дороге направо, через другую калитку у главных ворот.
Еще на крылечке «черного хода» услыхала шум мотора и шелест колес. Машина остановилась за забором напротив, хлопнула дверцей и уехала. Только открыла калитку, как посреди дороги, освещенной одиноким фонарем, увидела спину женщины. Джинсовая юбка с небольшим разрезом сзади плотно обтягивала неимоверно широкую задницу. Короткая куртка черной кожи. Толстые ляжки в колготах с шовчиком. Высокие, белые кроссовки на массивной подошве. Силуэт двух хвостиков, торчащих из головы, словно кисточки у рыси. Она шла неуверенной походкой, короткими шажками, слегка в приседе, заводя полусогнутые ноги одну за другую, и вертела головой по сторонам. Дама учуяла движение сзади и обернулась. Обе руки прижаты к низу живота, подобно футболистам в стенке перед штрафным. На вид — лет тридцать пять. Лицо широкое, круглое, добродушное. Небольшие, сильно накрашенные глазки под тонкими дугами выщипанных бровей. Губы расширены на пару размеров контуром. Дородный второй подбородок. Под расстегнутой курткой белая футболка, заметно растянутая выпирающими грудью и пузом. Увидав Светлану, дама, не убирая рук из футбольной позиции, чуть присела, несколько раз посучила ногами, вывернув внутрь колени, и спросила на ломанном французском:
— Пардон, мадам! Ест це кету мизон… диз… нёф?
— Чё? — переспросила Светлана и добавила свою выученную фразу, что не понимает по-французски: — Же неком пром па!
— *Блин*! — взвизгнула женщина, суча ногами. — Ой-ё-ёй! Ща обоссусь! У-у-у, не могу больше!.. — завертела головой, вероятно, выискивая кустики, под которыми присесть. Но единственная полоса дороги шла меж двумя глухими заборами, и никаких укрытий. — А-а-а… *пофиг* всё! — выкрикнула толстуха, задрала юбку, рывком спустила колготки вместе с трусами и уселась прямо по центру проезжей части.
Светлана деликатно отвернулась и подошла обратно к калитке, где столкнулась нос к носу с Юрием. Немая сцена. Вроде надо что-то сказать. А… нечего. Так бы и стояли, таращась друг на друга, кабы не звонкое журчание на проезжей части, в десятке шагах от них. Юрий покосился в ту сторону, немного помялся, все понял, и, дабы не смущать писающую даму, вернулся к дому, закрыв за собой калитку. Светлана не последовала за ним, осталась на дороге, так как предполагала: эта особа, скорей всего, из той делегации соотечественников, о которых говорила Жужу. Поэтому ее не следует оставлять здесь одну. Нужно помочь сориентироваться, чтобы случайно не зашла куда еще и там опять не присела.
«О-о-о…!» — продолжительный стон блаженства со стороны дороги означал, что у дамы все получилась и процесс скоро закончится. Светлана выждала еще с полминуты и только тогда обернулась. Толстая женщина уже встала и оправляла юбку.
— Мадам! Ест це… Э-э-э… Как его?.. Кету мизон… — она громко и несвязно выговаривала слова, обращаясь к Светлане. Голос звонкий, но с сипотцой.
— Вы что-то ищете? — тоже громко, с достоинством спросила Светлана.
— Во-о-о! Наши! — радостно возопила дама. Она приближалась короткими шажками, продолжая по ходу оправлять юбку, спросив по пути: — Не подскажете?! Юбилей Ксюхи здесь справляют?!
— Простите, чей юбилей?! — не поняла Светлана.
— Ну… Ксюхи… Борисовой… — дама растерялась, приостановилась и что-то вспомнила: — А-а-а, твою ж!.. Нет! Еще в Питере привыкла!.. Жужу! Ее сейчас Жужу зовут!
— У Жужу юбилей?! — еле слышно произнесла Светлана и опешила. Возникло какое-то нехорошее чувство. Она указала пальцем на парадные ворота виллы и сказала неуверенно: — Да. Там.
— Та-а-ам! — пухлая женщина уже подошла вплотную и воздела к глаза небу. — О-о-о! Хвала яйцам! Думала, адрес не тот! — тут же засуетилась, стала ощупывать карманы куртки, заглянула в сумочку, бормоча недовольно: — Что ж такое?! *Блин*, где же?! Ведь были… — потом бросила рыться и посмотрела в глаза, констатируя обрывки памяти. — Так… Села… Достала пачку… Прикурила… — застыла с открытым ртом, что-то еще вспомнила и выкрикнула эмоционально, чуть присев с вытаращенными глазами: — *Ёк*!.. Зашибись! Этот *чудак* мне: «Не пё фуми, мадам! Ноу смокинг!» Я и выбросила в окно! А сигареты… Ну… точно! Пачка на сиденье осталась! — дама в негодовании всплеснула руками. — Твою ж мать! Сука!.. Да что ж так не везет?! — Потом просительно, призывно распахнула глазки: — Э-э-э… курить есть?.. С Альбенга не курила! Ухи уже пухнут!
Светлана подала сигареты. Женщина взяла пачку и неловко вытряхнула сразу несколько штук, которые упали и затерялись в темноте, в решетке водостока. Похоже, дама немного навеселе. Она сосредоточилась, прицелилась и нарочито аккуратно вытащила ноготками еще одну, которую вставила в рот. Светлана щелкнула зажигалкой, давая прикурить.
— Ой, как стыдно… — после первой затяжки толстуха начала оправдываться, обращаясь на «ты», и в доказательство искренности приложила руку к сердцу. Говорила быстро, эмоционально, помогая мимикой и икая. — Изви… Ик!.. Извини, пожалуйста… Я тут на дороге… Ик!.. Уй, как неудобно!.. Расселась!.. Сил никаких! Чуть не обоссалась! Думала, пузырь лопнет! Мы ж еще в Милане Ксюхину днюху начали отмечать. А эти, Рамиз с Саней, в дорогу аж две коробки вина взяли. В пути продолжили. Меня уже в Варацце приперло. В автобусе туалет… Ик!.. Чтоб их!.. Кабинка узкая, *блин*, как… Жопа не пролазит. Еле до Ниццы дотерпела. Хотела на вокзале. Так и там, уроды, на уборку закрыли! У меня уже глаза из орбит! Наши — в гостиницу. Думаю, пока оформимся… Пока… Вообще обоссусь! Взяла такси и сюда… А этот чебурек не туда завез. Я ему по-русски объясняю: «Кап Ферра, твою мать!» *Блин*, полчаса петляли. Ик!.. Ой, пардон!.. Фу-у-у! — она облегченно выдохнула, спустив руку на живот. — Все равно не донесла. Прям на улице прорвало… Ты еще раз извини, что так!
Светлана со снисходительной улыбкой кивнула в знак, что прекрасно понимает ситуацию и что все в порядке.
— Ты тоже туда? — спросила дама.
После странной новости о юбилее Жужу Светлана и не знала, что ответить. На всякий случай кивнула головой.
— Значит… Ик!.. Я не одна припозднилась?
— …
— Ничего, наверстаем… Кстати, Ленька-то там?.. Не знаешь?
— Какой Ленька?
— Ой… Ты че?.. Борисов?! Леня?! Ну?! Ик!.. Муж Ксюхи? Бывший... — она опять сделала удивленные глаза, чуть склонила голову, которой часто затрясла. — Ой, б-р-р!.. Ксюха ж и ему имя… Лео! Его Лео зовут!
— Лео и Жужу были женаты?
— Фу-у-у-уй… Ты че, не знала?! Ик!.. Аж два раза! Я у них на обеих свадьбах гуляла! Сейчас хотим на третью уломать! Классная же пара! А я ей втолковываю: «Уж коли опять сошлись, значит — судьба! И нефиг!» И Ирка с Наташкой тоже… Хотят третий раз у них на свадьбе! Ик!.. А я говорила!.. Говорила, когда Ксюха за своего Хеикки выходила: «Все равно к Леньке вернешься!». Ну и… Кто оказался прав?! Ик!.. Правда, потом разбежались! Но сошлись же! Третий раз сошлись! Это ли не любовь?!
Светлана опешила. Слишком уж много информации, выворачивающей наизнанку собственный мир. У нее возникло такое растерянное чувство, будто только что наконец начала чуток понимать в правилах Вант Гоффа по биохимии. Понять-то поняла, но еще не осмыслила. В голове лишь несколько вводных посреди полнейшего хаоса мыслей.
— Ты, кстати, кем сегодня будешь?
— Кем?.. Буду?.. — не поняла Светлана, все еще переваривая чудовищную новость. — В смысле?
— Тебя че, не предупредили?! Там же вечеринка в тему… Эта… как его?.. По писателю… Этому… Ик!.. Да *хрен* с ним, какому! Мы с Ксюхой договорились. Она презентует меня графиней Палинской. Но ты глянь! — она распахнула куртку и выпятила вперед большой живот вместе с бюстом. — Какая, *нафиг*, графиня?! Платье, *блин*, в гостиницу уехало! В таком виде!.. В таком буду, как… Ик!.. — с последним звуком она что-то вспомнила, на несколько секунд застыла с разинутым ртом и после очередного ика ожила: — Во-о-о! Буду режиссеркой! Я сначала хотела. Так Ксюха отговорила… Точно! Ик!.. *Блин*, сериалы снимаю! И наряд в тему! Той дуре намекну: у нее подходящий типаж для роли. Типа, давно такую искала. Пусть кольхузе попрыгает вокруг меня и… Ик!.. Ро-о-ольку клянчи-и-ит! У-у-уи-и-и! — толстуха, издав звук поросенка, которого ткнули шилом, зашлась смехом, склонившись, уперев ладонь в коленку. — И-и-хе-хе… У-у-у, прикольнемся-а-а!
— Простите, не поняла. Как вы сказали? Кто там попрыгает вокруг? — спросила Светлана, уже почувствовавшая холодок внутри, когда толстуха перестала визжать.
— Как кто?! Местная дурочка! Ты что, не в курсе?! Ик!.. Кольхузе?!
— Кто-о-о?! — услыхав знакомое слово, Светлана вытаращила глаза.
— Кольхузе… Ик!.. — икнув, толстая дама сделала такое недоуменное лицо, словно Светлана не знала, сколько будет дважды два. — Колхозница на французском. Тебя Ксюха не предупреждала?
— …?
— Да ты что-о-о! У нас половина только ради нее и поехала. Такое шоу пропустить!.. Ик!.. Только ты там с ней поосторожней. Не ляпни случайно про юбилей. Она думает, ради нее вечеринка… Ты это… Придумай себе титул или должность какую! Как на маскараде… Ик!.. Во! Вместо меня будешь графиней Палинской! Идет?!
Светлана выдавила улыбку и кивнула.
— Ксюха сказала: эту дурочку легко узнать. Как увидишь нелепый кувшин без ручки, ядовито-желтый, светится в фиолете, так это она, клоунесса. Ксюха специально так нарядила, чтобы выделялась. Там только одна такая дура, не ошибешься. С ней еще друг. Тоже про юбилей не знает. Высокий такой, чернявый. С большим шнобелем. В костюме. *Чудак* деревенский. И с ним поаккуратнее трепись. Ладно, — толстуха сделала последнюю затяжку и бросила окурок на асфальт, — не терпится на эту кольхузе посмотреть! Идем! Ик!.. Идем скорее! Ксюха объяснит, что делать!
Толстуха повернулась и направилась к главному входу виллы. Светлана, уже побледневшая, стояла с расширенными глазами, все еще не веря в то, что сейчас услышала.
— Подождите! — она с трудом выдавила из себя вслед удаляющейся женщине. — Я тоже покурю!
— Ладно, там догонишь!
— Простите! Мои сигареты!
Женщина остановилась, развернулась и всплеснула руками.
— Да твою ж!.. — вскричала она, улыбаясь во весь рот. — Чуть не запарила! Прости! Ик!.. Прости, пожалуйста! На, держи!
Толстуха не стала подходить, а бросила пачку навесом, повернулась и опять заспешила к дому. Как только ее широкая задница скрылась из виду, из калитки вышел Юрий. Светлана, с трудом поймавшая сигареты, трясущимися пальцами вытащила одну, которая и в губах дрожала. Не с первого раза попала пламенем зажигалки в кончик. У нее было такое чувство, будто сверху вылили полную ночную вазу, и эта вязкая жижа сейчас медленно стекает с макушки.
— Все слышал? — глухо спросила она.
Юрий криво усмехнулся и ответил не сразу:
— Графиня Палинская… Палинская… Че-то знакомое. Вроде… Что-то про Мистера Икс… Точно! В детстве раз пять кино смотрел. Графиня Палинская, Белохвостикова… Дарлинг, поздравляю! Тебе предложили стать принцессой цирка… Хм… суки! Как последних лохов…
Бледность Светланы стала проходить. С каждой судорожной затяжкой ее лицо все более и более наливалась краской. Выкурив сигарету под фильтр, она тут же прикурила следующую. Руки уже не дрожали. Рот скривился, и ноздри раздувались на каждом вдохе.
— Кольхузе, говоришь?! — процедила сквозь зубы. — Местная дурочка?.. Ах ты сука!.. *Потаскушка*!..
Светлану уже распирало от злости. Говорила порывисто, со все большей яростью:
— Я ее!.. Я ей морду раздеру!.. Она у меня, *блин*, еще попляшет!.. Глаза этой твари!.. Я… Я ей сейчас…
Отшвырнула недокуренную сигарету и, раскрасневшаяся, поджав губы, с решительным видом двинулась к парадному входу виллы. Юрий перехватил ее за запястье и не пускал. Светлана с остервенением пыталась выдрать руку, все более распаляясь. «Пусти! Пусти, козел! Я… Я ее… Пусти, сука!..» — кричала она, вырываясь. Юрию пришлось перехватить ее под локоть, развернуть к себе и стиснуть со всей силы в объятиях. Прижатая лицом к его груди, Светлана явственно учуяла парфюм чужих женщин. Это придало сил. Стала вырываться с утроенной яростью. Юрий оказался сильнее. Не давал рыпнуться и, пачкаясь в помаде, прикрыл ей рот ладонью, чтобы не орала.
Слева забор соседней виллы осветили фары. С горки из-за поворота приближалась машина. Юрий прижал Светлану к калитке, спешно нащупал ручку, открыл и втолкнул ее во дворик, продолжая зажимать рот. Только когда мимо проехали две машины и остановились неподалеку, Светлана перестала вырываться и всю свою ярость сконцентрировала в зубах, которыми впилась в мякоть ребра ладони Юрия. Юрий еле слышно взвыл от боли, но руку не убрал. Он продолжал зажимать рот, пока из остановившихся машин не выбралась галдящая компания, пока не хлопнули дверцы и авто не уехали. Только тогда он ослабил свой кляп. Напоследок Светлана еще раз со всей силы стиснула зубы и, получив возможность говорить, прорычала:
— Ща… Ща… Ща я ее!..
Юрий поморщился от боли и затряс укушенной рукой. Потом приложил палец к ее губам и прошипел:
— Тс-с-с-с! Тише, Дарлинг!.. Хочешь их еще одним выступлением порадовать? Они, наверняка, к такому готовы. Тс-с-с-с… Не суетимся… Успокойся… Давай, глубокий вдох… Выдох… Та-а-ак… Еще раз…
Светлана, повинуясь командам физически более сильного, с выпученными глазами судорожно втягивала воздух и долго выдыхала. После десятка таких упражнений отпустило. Желание немедленно добраться до морды Жужу прошло. Но лютая злоба от такого коварства осталась и только разгоралась. Когда ее тело перестало дергаться в порывах, Юрий разжал хватку, чуть отстранился, но все еще придерживал ее обеими руками за плечи. Светлана, оскалившись, косилась на него горящими взглядом, часто, с хрипами, дыша. Но уже не пыталась куда-то вырваться.
— Тс-с-с-с… — еще раз тихо прошипел он и продолжил вполголоса. — Так только хуже сделаешь. Не дергайся! У меня сеструха истерику на свадьбе закатила, когда ее бывший женился. Так потом над ней еще долго ржали… Тут надо по-другому… Подумать сначала…
Может, в душе Светлана и соглашалась с доводами Юрия, но в ее возбужденной голове не возникло никаких идей, кроме как «расцарапать рожу, оттаскать за волосы, изодрать платье и окатить горячим крюшоном». Еще на ум приходили мысли про вилки, столовые ножи и черенок от садовой лопаты, который так и напрашивался, чтобы его куда-то вставили. Юрий стоял напротив, все еще придерживая ее за плечи. В голубоватом свете уличного фонаря его лицо казалось совсем бледным. Взгляд отрешенный, застывший в одной точке на ее лбу. Уголки губ опущены. Так прошло с пару минут. И тут его лицо стало меняться. Глаза расширились до предела. На щеках появился румянец. Тонкие губы расплылись в кривой улыбке. Такое просветленное лицо Светлана уже видела. Девять месяцев назад, в начале марта, когда на Юрия снизошло озарение насчет раздела имущества. Он снова что-то придумал.
— Вилла до какого оплачена? — наконец спросил он.
— До понедельника.
— М-гу… И-и-и… во что нам обошлось это мероприятие?
— Семь тысяч аванса в ресторане. Диджею — еще три. Но у него почасовая. Только до двенадцати оплатили. Потом фейерверк. Тридцать, сука, залпов «Хризантемы»! Там все оплачено. Это еще четыре шестьсот пятьдесят.
— Всего… Тысяч пятнадцать получилось?
— Нет, еще официантам надо. Завтра — за уборку. Я уже заказала в фирме. За ресторан полностью рассчитаться. Не знаю, сколько там выйдет. И… *Блин*! *Блин*! Сука! — Светлана на всю улицу выкрикнула ругательства и топнула ногой.
— Тс-с-с! — Юрий опять прижал палец к ее губам.
Светлана уже вполголоса, но очень эмоционально, чуть ли не на истерике продолжила:
— Эта… Эта сучка уговорила на дополнительный заказ! Жратва там у этой прошмандовки закончилась! Еще на пятьдесят пять человек! *Транда*!
— Тише, Дарлинг, тише! Заказала и заказала. Очень хорошо. Маловато только.
— Как это, маловато?
— Ты ж за это еще не заплатила?
— Нет.
— Надеюсь, не собираешься?
Светлана долго соображала.
— Так ты предлага-а-аешь… — наконец с удивлением протянула она, и глаза заблестели.
Юрий, выпятив нижнюю губу, многозначительно кивнул.
— Но… Но тут же все на меня! В конторе копия паспорта.
— Хм! Какого именно? У тебя их два.
— На Исакову который.
— А границу по какому пересекала?
— По старому. Окопова. Там виза еще на два года.
— Ну и в чем проблема? Гражданка Окопова ничего не заказывала. Все вопросы к Исаковой. Которой, кстати, в Европе и не должно быть. Границу-то не пересекала.
— Блин, опять Окопова… Когда ж я избавлюсь от этой фамилии?!
— Уй! Какая тебе разница? Главное сейчас — не Исакова. Если ты будешь Окопова, то расплачиваться придется нашей очаровательной Жужу. Или как там ее?.. Ксюша вроде? Мне кажется, это будет больнее, чем просто царапины на роже.
Рот Светланы уже начал расплываться в улыбке, которая тут же исчезла.
— Погоди! А «феррари»? Мы что, ее здесь оставим?
— Почему — здесь? Уже забрал.
— Когда успел?
— Сегодня, в пять. Всё. Готова. Ездит.
— Так чего не сказал?
— Как тебе скажешь? Ты все время с этим педиком Лео. Он же Лёня.
— А ты… Ты… Ты с негритоской и с той Мальвиной ободранной!.. Ну и где она, машина?!
— Недалеко, на платной стоянке.
— Почему не здесь?
— Пробовал. Во дворе фургон разгружался. Аппаратура на котором. Возле не припарковаться. Дорога, сама видишь, — одна полоса. Перегородил бы все. Пришлось на стоянку.
Светлана снова заулыбалась.
— Ну что, тогда того… Валим?! — спросила она.
— Угу, — кивнул Юрий. — Только, Дарлинг, давай напоследок…

Ровно в полночь диджей прервал свою программу, включил фоном барабанную дробь, под которую торжественно объявил, приглашая на фейерверк: «Mesdames et messieurs! Et maintenant, une petite surprise. Je demande ; tous de sortir sur la terrasse et de f;liciter notre charmante Juju». (Дамы и господа! А сейчас маленький сюрприз. Прошу всех выйти на террасу и поздравить нашу очаровательную Жужу.) Через открытые двери народ из холла хлынул на террасу занимать лучшие места у перил. Некоторые через парадное крыльцо выскочили на улицу, оббежали дом и расположились на площадке сбоку, над обрывом, с которого тоже открывался замечательный вид на море. Там, метрах в ста от берега, подсвеченный ходовыми огнями, слегка покачивался на волнах баркас с маленькой надстройкой на корме.
Жужу тоже протискивалась сквозь толпу к перилам. Ей, как виновнице торжества, уступали, давая пройти. Следом паровозиком пристроилась та самая толстуха с рысьими кисточками прически. Несмотря на широченную задницу, она не отставала и ловко просачивалась меж людьми.
— Ксюха, Ксюха! — кричала она вдогонку. — А где эта кольхузе? Обещала показать!
— Носатый сказал: живот прихватило! — кричала Жужу, не оборачиваясь. — На толчке, наверное. Скоро выйдет!
Они обе пробились к перилам и налегли на них грудью. На палубе баркаса полыхнуло желтым, раздался хлопок, появился дымок: что-то невидимое с шипением взметнулось в небо и разорвалось вспышкой, распустившейся над головами огромным, многоцветным шаром из тысяч ослепительных звездочек. Громыхнуло. На террасе все одобрительно зашумели, замахали руками. А писклявый женский голос где-то рядом выкрикнул по-французски, давая отсчет залпам: «Un!» После второго уже несколько голосов хором прокричали: «Deux!» С каждым новым залпом все больше голосов присоединялись к этой считалке. А когда грохнул одиннадцатый, уже вся публика хором скандировала: «Onze!»
В небе распустился тридцатый «цветок» фейерверка. После грохота разрыва толпа в исступлении с визгом нестройно проорала финальное: «Trente!» И сразу волной прокатилось дружное «О-о-о!» с аплодисментами, свист. Народ прыгал от радости. Сквозь этот гвалт еле различались доносящиеся откуда-то повторяющиеся крики десятка голосов по-русски: «Па-здра-вля-ем!». Когда небо озарил следующий сияющий шар, еще больше, многоцветнее предыдущих, когда докатился грохот от его разрыва, гвалт на террасе прекратился, народ недоуменно притих. После нескольких секунд замешательства все тот же писклявый женский голос звонко, но уже с каким-то недоумением в интонации, выкрикнул почти в тишине «Trente et un!» И опять раздалось дружное «О-о-о!», свист, аплодисменты. Народ приготовился к следующему залпу, который не заставил себя ждать. «Trente-deux!» — толпа опять дружным хором продолжила отсчет. Жужу уже не смеялась и не хлопала в ладоши. Она стояла в растерянности и без восхищения глядела на незапланированные распускающиеся в небе огненные цветы. Никак не могла понять, по какой такой причине ей добавляют количество годков.
«Quarante-quatre!» — все отсчитали дружным хором сорок четвертый залп и притихли в ожидании следующего. Прошло полминуты, минута, другая. Залпа не последовало. Публика не сразу поняла, что огненная феерия закончилась. Вместо всеобщих воплей восторга, жиденькие аплодисменты, присвистывание и разочарованное: «У-у-у!» Народ не спеша стал расходиться с террасы. Жужу, поджав губки, ринулась в холл, расталкивая людей. Она хотела выяснить у Жулио, старшего официанта, который сегодня здесь за распорядителя, по какой такой причине в ее торжество были внесены столь неуместные изменения.
Возле фуршетных столов Жулио не было. Зато там появился дополнительный столик с высокой пирамидой бокалов, которую другой официант наполнял шампанским из бутылки, украшенной объемным тузом пик под бронзу. «Ого! — подумала Жужу, глядя, как красиво перетекает из верхних бокалов в нижние. — Это ж «Де Бриньяк»! Откуда?!» Позади уже начала собираться толпа, тоже любующаяся этим зрелищем и ожидающая, когда можно будет начать разбирать бокалы из пирамиды. Жулио нашла на кухне. Со спины он казался подростком. Худенький, всего в полтора метра ростом. На самом деле ему под сорок. Чтобы выглядеть солиднее, носил усы, которые не очень-то и шли к его смуглой физиономии с мелкими чертами. В сером фартуке поверх белой рубашки с бабочкой, Жулио не спеша зачерпывал ложечкой из баночки черную икру и, помогая другой ложечкой, аккуратно ее выкладывал в маленькие тарталетки, выставленные плотными рядами на подносе. На столе рядом еще четыре нераскрытых баночки, а в мусорном ведре у ног не меньше шести таких пустых.
— Жулио! — Жужу обратилась к официанту.
Тот без суеты прервал свое занятие, вставил обе ложки в баночку, расправил плечи, приосанился и только тогда обернулся.
— Да, слушаю вас, мадам, — сказал по-французски с достоинством, задрав голову так, как это делают коротышки, чтобы казаться выше.
— Откуда эта икра? Я не заказывала!
— Мадмуазель Светлана сделала дополнительный заказ. Она захотела икры.
— Как — сделала?! Без меня?
— У мадмуазель Светланы очень плохой английский. Я с трудом понял. Предлагал позвать вас. Но она сказала, что вы очень заняты новыми гостями.
У Жужу появилось какое-то нехорошее предчувствие, от которого заныла поясница. Верный знак. Однако виду не подала. Взяла себя в руки и с непринужденной улыбкой спросила:
— Что еще она заказала?
— Мадмуазель Светлана заказала каскад шампанского на пятьдесят шесть бокалов, мадам. Спросила, какое шампанское у нас самое лучшее. Я рекомендовал «Арманд де Бриньяк» брют голд». Мадмуазель Светлана заказала пятнадцать бутылок. Еще дюжину бутылок коньяка «Круазе» экстра». И пиво. Четыре ящика «Ламбек».
— Она в заказе расписалась?
— Да, мадам.
— Покажи, пожалуйста!
Жулио достал из заднего кармана брюк небольшой блокнот с фирменными бланками ресторана, открыл и передал Жужу. Из перечисленного все было записано верно, аккуратным мелким почерком. Но вместо подписи заказчика стоял крест с маленькой загогулиной внизу и точкой. Жужу вглядывалась в эту странную подпись и, несмотря на усилившиеся предчувствия, пыталась себя успокоить, думая: «Все в порядке. Ничего страшного не произошло. Она же сама сказала, что в случае чего спиртное дозакажем еще. Но спиртного у нас пока достаточно. Правда, попроще. Захотела выпендриться, что ли?» Сказать, что Жужу была глубочайше потрясена увиденным — это ничего не сказать.
— Да, все в порядке, — сказала она, возвращая Жулио блокнот. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. — А что там у нас случилось с фейерверком? Почему залпов дали больше? — спросила спокойным, уверенным тоном со все той же милой улыбкой.
— Насколько я понял мадмуазель Светлану, у нее на этой вечеринке мало веселья. Она хотела больше фейерверка. Спросила, можно ли число залпов увеличить до пятидесяти. Я связался по рации с Чангом. Они уже готовились отчалить и на склад не успевали. Но у них в фургоне имелось четырнадцать зарядов «Венецианских карнавалов» по двести семьдесят евро за выстрел. Мадмуазель Светлана сказала, чтобы использовали все.
Только слой отбеливающего макияжа помог скрыть, как побледнело лицо Жужу. Хлопнула, распахнувшись дверь в холл. На пороге перезрелая девица с пышной копной мелких цветных косичек, в джинсовом обтягивающем комбинезоне-шортах, в цветастой блузке с коротким рукавом, расстегнутой так, что виден лифчик. Она огляделась и громко позвала по-французски.
— Жужу! Жужу, ты здесь?!
— Здесь, Нико, — отозвалась Жужу.
Нико засеменила к ней, часто цокая шпильками по плитке. Остановилась в полушаге и склонилась к уху.
— Там у ворот флики! — взволнованно прошептала она. — Лео просил, срочно!
Жужу закрыла глаза, втянула носом полную грудь воздуха, сжала до дрожи кулаки, несколько секунд так простояла, медленно выдохнула и только после этого, прихрамывая, спешно вышла из кухни. Проходя через холл, подала знак диджею не включать музыку.
Первое, что увидела, выйдя из дома, это мигающие синие всполохи на кипарисах противоположного участка. Лео затаился у калитки парадных ворот и подглядывал на улицу через щелку. Жужу оправила платье, слегка прическу, натянула на лицо жизнерадостную улыбку, легким прикосновением отодвинула Лео в сторону и открыла калитку. Выход преграждала полицейская машина с включенной мигалкой, из-за слепящих вспышек которой не сразу заметила человека.
— Доброй ночи, Жужу! — мужской приятный голос поприветствовал из-за машины.
Обойдя не очень удобно припаркованное авто, Жужу вышла на дорогу, увидела и сразу узнала сержанта Карпо. Брюнет среднего роста, внешности породистого француза с крупным мясистым носом, узко посаженными темными глазами и слегка вытянутым прямым подбородком с ямочкой. Короткий пиджак бежевого оттенка. Шея несколько раз обмотана серым в клеточку шарфом. Потертые джинсы заправлены в высокие армейские ботинки. Сержант широко улыбался, показывая крупные белые зубы.
— О-о-о, месье Карпо! Какая встреча! — также широко улыбаясь, радушно воскликнула Жужу, немного разведя руки в стороны.
— Извини, Жу. Но я вроде как еще на службе, — он кивнул на мигалки на крыше автомобиля.
— Ой, простите! Конечно! Господин сержант.
— Старший… Старший сержант.
— О-ля-ля! Так вас повысили?!
— Уже год как… Да, давненько мы с тобой не пересекались.
— Действительно, давненько… Так вы теперь здесь, в коммуне?
— Сколько ж можно шпану по Мулянс гонять? Вот, перевелся.
— Очень рада за вас! А сейчас что привело к нам господина старшего сержанта?
— Проезжал мимо. Думаю, а не поздравить ли Жужу? Ведь вас, мадам Волофф, можно поздравить с юбилеем?
— Э-э-э… Да, можно.
— Тогда — мои поздравления!
— Большое спасибо, господин старший сержант!
— Отмечаете?
— Так, слегка. Небольшая компания. Только самые близкие… А-а-а, что-то не так?
— Шумно тут у вас.
— Да вы что, господин старший сержант?! Вовсе нет! У нас тихо. Разве не слышите?
— Фейерверки, мадам, разрешены только до полуночи. У вас же закончился в четверть первого.
— Да-а-а?! — протянула Жужу, сделав очень удивленное и честное лицо, приложив руку к сердцу. — Господин старший сержант, это какое-то недоразумение! Поверьте, мы не хотели ничего нарушать! Наверное, там у кого-то часы отстали. Я не проследила. Сами понимаете, другим была занята. Мне очень неловко, если мы кого-то побеспокоили… А вам что, поступила жалоба на шум?
— Нет, мадам Волофф, на шум жалоб не поступало.
Жужу театрально выдохнула, все так же прижимая руку к сердцу.
— Вот видите, господин старший сержант?! Ничего страшного не произошло. Маленькая неразбериха со временем. Пятнадцать минут туда, пятнадцать — сюда. Это чистое недоразумение. Да?!
— Да, мадам Волофф, ничего страшного. Будем считать недоразумением.
Она убрала руку от сердца и выдала улыбку радушия, на какую только была способна.
— Тогда могу я вам предложить выпить?.. За мой юбилей?..
Старший сержант никак на это не отреагировал и продолжил с улыбкой, во все той же благодушной, неспешной манере, но с чуть большим нажимом в голосе:
— Мадам Волофф, скажите, а месье Лёбер знает, что сейчас происходит на его вилле?
— Безусловно! Мы сняли виллу через контору мэтра Коффа на неделю. Там должны были уведомить.
— А эта вечеринка оговорена контрактом?
— Контрактом?.. — ничто не изменилось в лице Жужу. Только глаза забегали. — Э-э-э… Этого не могу сказать, господин старший сержант. Контракт заключала не я. Виллу снимает моя подруга из России.
— Стало быть, вы здесь гостья?
— М-м-м… Выходит, так.
— Тогда, мадам Волофф, могу ли я видеть вашу подругу… из России?
Все-таки нервы у Жужу были не железные. Ее лицо на мгновение исказила гримаса замешательства. Заговорила очень быстро, чуть ли не захлебываясь словами:
— Господин старший сержант, зачем она вам? Она совершенно не говорит по-французски. Скажите мне. Я все ей передам.
— Простите, но должен увидеть ее лично. В настоящий момент она является хозяйкой этой виллы… Видите ли, мадам Волофф, к нам поступило анонимное сообщение, что здесь проходит кокаиновая вечеринка.
Лицо Жужу вытянулось от изумления. Она покосилась на Лео, выглядывающего из калитки. Этот болван слишком явно кивнул в знак понимания и тут же исчез, что не ускользнуло от старшего сержанта, который лишь ухмыльнулся на это.
— Кокаиновая? Да вы что? — вскричала Жужу. — У нас только шампанское и крюшон! Это какое-то недоразумение!
— Опять недоразумение? Не много ли за один раз?.. Ладно, уж коли недоразумение, то давайте его разрешим! Ордера нет. Так что только ваша подруга может пригласить меня в дом. Если пожелает, конечно.
Жужу стояла в растерянности и не знала, что делать.
— Хорошо, — неуверенно сказала она, направляясь к калитке. — Я попрошу, чтобы ее нашли.
Она открыла калитку и прокричала кому-то, стоявшему на крыльце, чтобы позвали Лео. Сама не пошла, так как боялась оставлять старшего сержанта Карпо одного здесь, возле дома. Ведь некоторые подвыпившие гости могли не услышать сигнала шухера, выйти на улицу и тут же угодить в лапы флика. Лео появился довольно быстро. Только подбежал к калитке, как Жужу задала ему немой вопрос. Лео его понял и ответил кивком головы, что все в порядке. Вслух же громко попросила срочно найти мадмуазель Светлану.
— Ума не приложу! — Жужу снова обратилась к старшему сержанту. — Какая кокаиновая вечеринка?! Это же абсурд! Из-за нелепой анонимки… Да как вообще такое можно было подумать?!
— Действительно, и как такое можно?.. Когда здесь чуть ли не половина дилеров Арьяна.
— Дилеров?! Каких дилеров? Я не знаю никаких дилеров!
— Зато я знаю. К примеру, Бехар-Албанец. Вон на том балконе курил. Тут же смылся, как я мигалки включил. А там, — он взглядом показал на открытую калитку, — случайно, не Марго-Вилка на крыльце мелькнула? За колонной спряталась.
— Я… — Жужу растерялась. Отпираться и врать, что не они, не имело смысла. Ведь это легко выяснится, если старший сержант зайдет в дом. — Я, господин старший сержант, совершенно не знаю, чем они занимаются. Это знакомые знакомых. Они привели.
— Вы же, мадам, сказали — только самые близкие?
Жужу предпочла промолчать. Боялась попасться еще раз на какой-нибудь неувязке. Старший сержант тоже молчал. Так и стояли, глядя в открытую калитку, иногда косясь друг на друга. Светланы все не было. И Лео не было с известиями о ней. Наконец, минут через пять он появился и с растерянным видом помотал головой, давая понять, что не нашел. У Жужу подступил ком к горлу. Она сглотнула и спросила по-русски:
— В спальне смотрел?
— Закрыта, — ответил Лео.
У Жужу еще теплилась надежда. Но уже такая призрачная и туманная, словно соломинка посреди бушующего океана.
— Господин старший сержант, мы не можем ее найти. Наверное, в туалете где-то закрылась. У нее, кажется, живот прихватило.
— М-м-м-гу, — промычал старший сержант и посмотрел на часы. — О! Кстати, дежурство-то мое уже закончилось! — он сунулся в машину и отключил мигалку. — Теперь, Жу, могу позволить себе стаканчик в честь твоего юбилея.
Жужу только глянула на Лео, как тот развернулся и заспешил в дом.
— Я предпочитаю покрепче! — прокричал старший сержант вдогонку и опять обратился к Жужу. — Видите ли, мадам… В мои обязанности входит знать, что происходит в коммуне Кап Ферра. Недавно дошли слухи, что некая мадам Ксения Воловсен, более известная по имени Жужу Волофф, устраивает на вилле «Реянонт» вечеринку в честь своего тридцатилетия. Спросишь, как дошли? Очень просто. Не все желающие туда попали. Еще говорят: мадам Воловсен нашла некоего спонсора, русскую даму, которую называют как-то странно, вроде… «кольхузе», готовую оплатить это мероприятие. При этом та русская дама думает, что оплачивает собственную вечеринку с участием представителей здешней элиты, которых мадам Воловсен так любезно вызвалась ей понаприглашать. Как вы там назвали это мероприятие?.. Вроде… Тема какая-то по Мольеру… Но не в этом суть. Конечно, так поступать некрасиво. Но ненаказуемо. По крайней мере, пока не поступит заявление. А-а-а, вот и Лео!
В калитке появился Лео с маленьким металлическим подносом, на котором полный бокал темной жидкости стоял в окружении пяти тарталеток с икрой. Жужу перехватила поднос и поднесла его старшему сержанту. Тот взял бокал, потянул носом.
— М-м-м, коньяк?! А говорила — только шампанское и крюшон. Ну… с юбилеем тебя, Жу!
Произнеся тост, он сделал большой глоток в половину бокала и зажмурился от удовольствия:
— О-о-о, «Краузе Экстра». Отменный!
Старший сержант взял тарталетку и целиком запихал в рот. С набитым ртом, пережевывая, издавал звуки, похожие на: «Мну-мну-у-у». Когда почти все проглотил, опять обратился к Жужу:
— Сегодня уже сдал дежурство, собрался домой, как Пепе останавливает и говорит, что поступило какое-то странное анонимное сообщение о кокаиновой вечеринке на вилле «Реянонт». Хотел послать его к чертям, чтобы не лез с ерундой, как вспомнил тебя. И че-то стало так интересно! Позвонил в диспетчерскую. Попросил дать послушать запись. Женский голос. Говорили коряво по-английски, явно с русским акцентом и через платок. Сообщение совсем короткое. Дословно: «The cocaine party going right now at Villa «Rayonnante» in Cap Ferra». И сразу положили трубку. Звонок был сделан в одиннадцать пятьдесят семь с автомата автозаправки «Эни», что на съезде с авеню де Канн на трассу Ла Провансаль… Забавно… Да?!
Жужу не отвечала. Она стояла неподвижно, с каменным лицом, со взглядом, устремленным в никуда. Старший сержант глотнул еще коньяку и взял следующую тарталетку. На сей раз не стал целиком пихать ее в рот, а аккуратно откусил.
— М-м-м…! Ням-ням!.. — с наслаждением мычал он, пережевывая. — Какая это вкуснятина, русская икра! М-м-м… Так вот. У меня все и сложилось: Вилла «Реянонт»; юбилей Жужу Волофф; русская дама-спонсор; сообщение с выезда из Ниццы о кокаиновой вечеринке, тоже от дамы с русским акцентом. Ну не прелесть ли? Как я мог пропустить такое шоу?! — сунул в рот остатки тарталетки и взялся за следующую. — А по поводу наркоты… Уверен, искать уже нечего. Зато здешним рыбкам и крабикам будет, наверное, сегодня очень весело. Можно я эти две тарталетки с собой возьму? Да?.. Благодарю! Моя Миа будет очень рада!
Старший сержант допил коньяк, поставил бокал на подносик, который Жужу все еще держала в руках, аккуратно завернул оставшиеся тарталетки в салфетку, открыл дверь и сел в машину. Завелся двигатель, автомобиль медленно тронулся. Когда дверца водителя поравнялась с Жужу, остановился. Опустилось стекло.
— Жу, чуть не забыл. Ведь слово «кольхузе» русское?.. А что оно обозначает?
— Деревенщина, — мрачно и глухо ответила Жужу.
— Как?! Хе-хе!.. Деревенщина…?! – в изумлении воскликнул старший сержант и засмеялся. – Ха-ха-ха…! Деревенщина?.. И-и-и-ха-ха-ха!.. — его прорвало. Он расхохотался во все горло так неистово и бесцеремонно, захлебываясь нечленораздельными звуками, как это могут делать только французы. Заливался так, что крючило, и он колошматил ладонью о руль. Когда приступ безудержного хохота прошел, он, утирая слезы, сквозь смех еле выговорил:
— Деревенщина!.. Ха-ха-ха!.. Жу… ха-ха-ха!.. А!.. А!.. А знаешь, кто платит за всех в ресторане? Ха-ха-ха…
— …
— Платит тот, кто не успел… уй… и-и-и-ха-ха-ха… смы-ы-ыться! — последнее слово он проверещал с надрывом и снова залился хохотом.
Полицейская машина медленно поехала, и заливистое ржание старшего сержанта было слышно аж до самого поворота. Как только скрылись габаритные огни, Жужу оскалилась, подняла над головой подносик и с размаху грохнула его об асфальт. Звякнуло металлом и разбитым стеклом. Лео с испуганным лицом подбежал к ней, хотел взять за руку. Но она отстранилась, сделала несколько вдохов, и на ее лице вновь появилась улыбка. Будто ничего не произошло. «Идем!» — сказала Лео и, плавно прихрамывая, направилась к дому.
На крыльце, в дверях, уже собралась толпа. Все с озабоченным видом наперебой спрашивали: «Что там случилось? Что произошло? Чего он хотел?» Жужу, сияя улыбкой, подняла ладошки и затрясла ими, успокаивая: «Друзья! Друзья! Не волнуйтесь! Все в порядке! Это не к нам. Какие-то наркоманы виллу неподалеку обнесли. Флик спрашивал, не видели ли кого подозрительного!.. Все-все-все! Забыли об этом! Продолжаем! Идемте! Идемте! Нас там ждет пирамида шампанского! И-и-и… танцы до утра!» — последнюю фразу она прокричала под общее одобрительное «О-о-о!» Проходя мимо диджея, дала знак продолжать. Снова вдарила музыка, сотрясая все вокруг. А Жужу подошла к горке шампанского и стала помогать официанту подавать с нее бокалы в тянущиеся со всех сторон руки.
Хоть и было невтерпеж узнать, Жужу провела в холле еще минут десять, пристраиваясь в танцах то к одним, то к другим. Только когда увидела, что все завертелось в прежнем ритме, дала знак Лео следовать за ней. Чтобы не привлекать внимание, на второй этаж поднялись по лестнице черного хода, пройдя к ней через кухню. Дверь хозяйской спальни была первая слева по коридору и оказалась запертой. Жужу, уже без какой-либо надежды, несколько раз побарабанила в нее кулаками. Долго ждать не стала и попросила Лео найти топорик или ломик, чтобы вскрыть. Дверь открывалась наружу. Лео ушел и вскоре вернулся с лопатой, которую просунули в щель. После нескольких раскачиваний косяк лопнул, послышался треск, на пол посыпались щепки.
Чуда не произошло. В спальне никого. Посредине, на полу, ворох тряпья. Это разодранные и порезанные ножницами платья и костюмы, совсем недавно купленные при посредничестве Жужу, которые, наверное, не влезли в чемоданы. Единственной целой вещью здесь было ядовито-канареечное платье без бретелек с шарообразным подолом, аккуратно разложенное на кровати. Справа, на зеркале надпись губной помадой печатными буквами: «С юбилеем, Ксюха!» Ниже подпись: «Графиня Палинская».
Надо отдать ей должное. Жужу умела держать удар. Увидав надпись, она лишь негромко сказала сквозь зубы: «Ржевкина… дура жирная!» И больше на ее бледном лице никаких эмоций, хотя в душе бушевала буря, такая же, как и полтора часа назад у Светланы. На ум тоже приходили истеричные мысли о расцарапанной роже, выдернутых космах, разодранном платье, вилках и ножах. Но в отличие: задумывалась не о черенке от лопаты, а о железном ломе, который так и напрашивался, чтобы его куда-то вставили.
— Я же говорил: хреновая идея! — подал голос Лео. Он стоял в дверях с глупым, растерянным выражением лица и озирался.
Жужу поднесла палец к губам.
— Тс-с-с-с-с… — тихо и долго тянула она. Убрала палец и замерла.
Лео тоже не решался издать ни звука. Через пару минут губы Жужу тронула легкая улыбка.
— У тебя российский паспорт остался? — спросила вполголоса, совсем без эмоций.
— Да, — подтвердил Лео.
— Блин, а у меня нет… Хреново… Лёнь! А, Лёнь… Давай опять поженимся!
— Опять?..
— М-гу.
— Ну-у-у…, давай!
— Какая здесь ближайшая граница Евросоюза?
— Со Швейцарией, вроде?
— Нет-нет. Швейцария не пойдет.
— Тогда следующая… М-м-м… Словения… Хотя… Не, они в этом году вступили… Хорватия! Точно, Хорватия.
— Хорва-а-атия… — протянула она меланхолично. — За-а-агреб… Хорошо! Если повезет, к вечеру будем там. Там же и визу мне сделаем.
— Ты предлагаешь…
— Здесь счетов штук на двадцать будет. Если не больше. Ты ж не хочешь их в морокканском борделе отрабатывать? Нас туда синьор Торазо уже в понедельник отправит.
— Кто такой синьор Торазо?
— Хм… Хозяин ресторана.
— Не-е-ет, не хочу!
— И я нет… У тебя сколько-нибудь осталось?
— Чего осталось?
Жужу повернулась, подошла, заглянула в глаза и с улыбкой ласково погладила его по щеке.
— Денег, дорогой! Денег!
— Точно не знаю. Сотни две будет. И на карточке еще где-то с полтинник.
— И у меня семьсот. Еще подарки. В конвертах только трое из наших подарили. Тысяча двести. Остальные — ерунду всякую, безделушки.
— Так что?.. Валим?!
— Есть другой план?
— …
— Недельку как-нибудь протянем. А там получаю визу — и в Россию.
— Валим прям сейчас?
— Нет. Сначала икру заберем. Ее с кухни на фуршет еще не выносили. Так что фигушки им! Сама съем… по дороге… с коньячком.
— Поделишься?
— Хм-м-м! Конечно, дорогой!
— Постой! Как же гости?
— Чего тебе до них? Как сядем в поезд на Турин, позвоню нашим, чтобы линяли. Остальные без нас разберутся… Ладно, поехали уж домой, в Россию!.. Я знаю, где живет там эта «кольхузе», — глаза Жужу заблестели, а зубки опять сверкнули хищной улыбкой лисы Алисы. — Знаю!

За полчаса до этого на заправке, что на выезде из Ниццы, остановился красный «феррари», из которого вышли Юрий в черном костюме и рубашке без галстука и Светлана в упомянутом платье африканской расцветки от Ковалли. Служащий тут же бросился к машине вставлять пистолет, протирать стекла. А Светлана с Юрием подошли к телефону-автомату на стене, справа от входа. Светлана сняла трубку, достала сложенный носовой платок и плотно приложила его к микрофону. Хотела уже набрать номер, как губы скривились и прорвало на смешки. Некоторое время хихикала, строя гримасы, стараясь унять веселье. Наконец получилось. Набрав номер бесплатного вызова «112» и дождавшись ответа, Светлана быстро проговорила в трубку, прикрытую платком: «The cocaine party going right now at Villa «Rayonnante» in Cap Ferra». Сказав, тут же повесила трубку и рассмеялась.
Усевшись в машину, Светлана спросила Юрия:
— И куда теперь?
— Направо.
— А что у нас справа?
— По карте — Испания. Барселона устроит?
— Угу.
— Тогда к утру будем.
В этот момент слева, очень далеко над горизонтом, вспыхнул шарик распустившегося фейерверка, отразившийся в морской ряби.
— О! Гляди! Это у нас! — весело сказал Юрий, показывая пальцем.
— Да, похоже! — подтвердила Светлана и рассмеялась. — Прикинь, скока ей там сейчас годиков насчитают!.. Да?! Ха-ха-ха!.. Теперь эта тварь надолго нас запомнит!

Глава 5. Прощание в Бильбао

Спрошу: «Какой цвет имеет ностальгия?» Скажете: «Что?.. Ностальгия?.. Цвет?.. С ума сошел! У ностальгии как явления нематериального и психического не может быть цвета!» Возражу: «Так и у тоски не может быть цвета. Однако ж бывает зеленая и серая. Счастье — синее. Мечты — розовые. Зависть — черная. Горячка — белая. У всего есть цвет. И у ностальгии тоже. Так какой цвет имеет она?..» Не буду долго мучить загадками тех, кто никогда такого не испытывал. Ностальгия — желтая. Не просто желтая, а бледно-холодно-марево-желтая. Именно этот неприятный цвет Светлана почувствовала прежде, чем в душе защемило. Впервые с ней такое случилось в португальском Вилла-ду-Конди, пригороде Порту, двадцать девятого января две тысячи пятого года.
Приглушенное дымкой, клонящееся к закату желтое солнце уже разбросало по океану неяркие блики. Легкое, стелющееся над берегом марево тоже светилось белесо-желтым. Но желтым — отнюдь не теплым. Наоборот, каким-то зябким, выхолаживающим не кожу, а нутро, от чего хочется застегнуться на все пуговицы, поднять воротник и сунуть руки в карманы. Хотя вовсе нехолодно. Градусов десять. Вполне обычная и комфортная погода для конца января на севере Португалии. Но вот этот блекло-желтый свет!.. Местные говорят, такое иногда бывает зимой, когда ветры с Сахары несут мельчайшую пыль.
В синей короткой куртке с наглухо застегнутой молнией, с накинутым до глаз капюшоном, в джинсах, заправленных в высокие красные кроссовки на липучках, Светлана понуро брела по набережной. Лишь изредка поднимала глаза и оглядывалась. Искрящийся бликами океан; легкий шелест волн; широкий песчаный пляж с темными вкраплениями выступающих валунов; набережная с низким парапетом; вдоль, через дорогу, однотипные, в основном, песочного цвета четырехэтажные домики с одинаковыми белыми лентами балконов во весь фасад и плоскими крышами, с редкой зеленью деревьев между ними. Не скажешь — никого нет. Народу довольно много. Но все так рассредоточены по длиннющей, чуть ли не от горизонта до горизонта, дуге набережной, что она кажется безлюдной. Редко навстречу прохожие. Тоже прогуливаются без дела. Чаще велосипедисты шуршат мимо туда-сюда, дзинькая, предупреждая о приближении, да машины небыстро.
Светлана брела вдоль парапета, косясь на свою вытянутую тень, скользящую по серой тротуарной плитке, и размышляла о том, как без потерь вывернуться из той идиотской ситуации, в которой оказалась из-за невероятной тупости Юрия. И: так ли ей нужен этот дебил, неспособный просчитать последствия действий, ни своих, ни тех, что совершала с его подсказки?
Их испанский вояж начинался великолепно. Светлана на некоторое время вновь ожила, позабыла горести и невзгоды, снова ощутила свободу и беззаботность, подобную в студенчестве на первых курсах. Тому немало способствовали бодрые доклады дяди Гены, что в Калининграде все улицы обклеены листовками о вознаграждении за голову Окопова, что объявления о нем ежечасно транслируются из каждого утюга, что милиция и не только усердно роет землю в поисках беглеца. Эти сообщения так воодушевили, что Светлана, уверенная в скором благоприятном исходе, на некоторое время вообще перестала думать о бывшем муже. «Действительно, и че я все о нем? — рассуждала она. — Да сколько можно?! Все равно от меня ничего не зависит. Эта проблема и так как-нибудь разрешится независимо от того, думаю ли я об этом или нет… Всё-всё-всё! Забыли о нем! Надоел! Живем дальше!»
Как это ни странно, но почти явная измена друг другу на вилле в Ницце оживила ее с Юрием чувства. Едва только поднялись в свой супер-люкс на двадцать втором этаже огромного стеклянного «паруса» пятизвездочной гостиницы «W Barcelona», как, несмотря на утро, на бессонную ночь и усталость с дороги, они внезапно бросились в объятия друг другу прямо на террасе номера, в пене большущего джакузи под открытым небом с видом на море, так и не успев толком раздеться. Уже потом, вспоминая, Светлана не могла понять, что это было? Кратковременная вспышка чувств? Или их обоих подогревал сладостный огонек свершенной мести в отношении той хромоногой мошенницы Жужу из Ниццы? Как бы то ни было, но Светлана вновь начала испытывать удовольствие от близости с Юрием. Душа, вырвавшаяся наконец из пут постоянных страхов и переживаний, требовала страсти. Физической страсти — и побольше!
Океан страсти бушевал недолго, меньше недели. У Юрия заштилело ранее. И Светлана это почувствовала. Барселоны же хватило дней на двенадцать. Вернее, не дней, а ночей, так как там они вели, в основном, ночную жизнь. Днем насладиться местными достопримечательностями мешала погода. Ветрено, дождило и спать хотелось. Обошли все самые шикарные ночные клубы города: «Eclips», «Jamboree», «Opium», «Razzmatazz», «Shoko», «Sor Rita». Эйфория только от первых двух. Затем раз от раза удовольствия все меньше, пока не опостылило совсем. Приелось. Это как ежедневно питаться деликатесной испанской сарсуэлой, которая в первый раз вызовет вкусовой восторг, на другой - сдержанность эмоций, потом превращается в заурядное второе к обеду и в конце концов надоедает так, что отбивает всякий аппетит. Это как марафон новогодних праздников, когда с нетерпением ждешь их начала, а потом не дождешься окончания. Клубы разные. И тематика, и обстановка. А везде, по сути, одно и тоже. Коктейли, музыка, танцы, развлекательная программа на сцене, разновозрастные мужички и дамы, ничем не отличающиеся от наших. Вот только складывалось впечатление: здешние юные испанки совсем не следят за собой. Ни причесок с укладкой, ни макияжа, ни маникюра. Какой пришла с работы или учебы, такой и в клуб, не тратя часов… Да что там часов?! Пяти минут перед зеркалом! Лишь платье переодела. И то не всегда. Наверное, эти девицы считают, что и так красивые. Зря считают. В большинстве — страшненькие. Подобный нелестный вывод о местных барышнях можно было бы списать на женскую необъективность Светланы. Но и Юрий был такого же мнения, о чем, к ее вящему удовольствию, не преминул сообщить в их первую же клубную ночь. Впрочем, впоследствии это ему ничуть не мешало заводить с такими страшненькими скоротечные интрижки. Тем не менее Светлана не чувствовала себя там единственной прекрасной розой посреди одуванчикового поля. Были некоторые исключения. Эффектные и элегантные девушки, чаще дамы постарше. Их присутствие рядом держало в тонусе, не давало расслабиться. Да и позвездить в танцах не особо получалось. Светлана считала, и не без основания, что очень хорошо танцует. Но в каждом клубе имелось достаточно танцорок с хорошей подготовкой, танцующих, по крайней мере, не хуже, чем она. То, в основном, клубные профессионалки, чтобы заводить публику. Светлана этого не знала, и у нее проскальзывало неприятное чувство, как у первой девки на деревне, впервые выбравшейся на городской бал и обнаружившей, что здесь такая далеко не первая, и даже не вторая и третья.
Когда уже несколько пресытились клубами, когда у Юрия стала выдыхаться страсть, Светлана придумала способ добавить перчика в их отношения. Посчитала: заявляться в клуб парой — это что в Тулу со своим самоваром. На пятую клубную ночь сама предложила Юрию отправиться в «одиночные плавания» за столиками в разных концах залы, но чтоб на виду друг у друга. И на что надеялась?! А надеялась, что, увидав, как его дама небезразлична и желанна другим мужчинам, в нем проснется инстинкт собственника, взыграют ревность, гормоны, выяснение отношений со скандалом, который завершится страстным примирением. Со своей же стороны рассчитывала, что Юрий, обласканный вниманием других женщин, тоже в ней вызовет ревность, азарт соперничества, желание показать, что лучшая. Однако это не сильно подхлестнуло страсти. Неизвестно, как Юрия, но ее приятно возбуждало только первые разы. А далее все одни и те же подкаты и приглашения на танец от кабальерос, молодых и не очень, которым хватало денег на один-два коктейля угостить и считающих, что этого вполне достаточно для прямых намеков на продолжение ночи в номерах или на хате. Может, это так у них принято с дамами? А может, они считают, что иностранки приезжают в Барселону только за этим? Но, получив вежливый отказ, местные джентльмены также вежливо отваливали, не выказывая ни недовольства, ни претензий. И где здесь хваленая «испанская страсть»?! Да есть ли она вообще? Или это все выдумки? Быть может, будь они чуть настойчивее, Светлана, если бы и не согласилась сразу, то подумала над таким предложением. А там… Как знать… Как бы то ни было, легкий, налево-направо флирт без последствий Светлане был некоторое время приятен. Но и он в конце концов надоел тоже. Да!.. Посещать клубы в удовольствие можно не чаще одного-двух раз в неделю. Если чаще, то это уже как на работу.
Наблюдая за некоторой публикой, Светлана подозревала: так колбасить без продыху на танцполе можно только под чем-то. Хотела бы попробовать это что-то. Но, видать, выглядела не так, сидела не с теми. Местные дилеры ни разу не почтили ее своими предложениями. Зря! В желании оторваться Светлана заплатила бы втрое. Юрию на противоположной стороне залы везло куда больше. И с дилерами, и со знойными страшненькими испанками. Ведь он мог позволить себе накачать юных чик коктейлями или еще чем, да до такой степени, что их можно было вести куда угодно, поодиночке или скопом, не особо спрашивая мнения по этому поводу. Однако он пока не делал этого, косясь с противоположного конца залы в ее сторону. Странно, но дамский цветник вокруг Юрия ни разу не вызвал у Светланы даже некоего подобия ревности. Она снисходительно наблюдала за ним, как за кобельком, которого вывела на прогулку и которому благосклонно разрешила порезвиться с окрестными сучками. Юрий тоже равнодушно отнесся к ее флиртам. Только после первого раза неуклюже пытался изобразить из себя Отелло. Дальше изображать ревность обоим наскучило, и они лишь развлекали себя обсуждением тех, с кем провели в клубе время.
На одиннадцатую ночь они с Юрием уже никуда не пошли, остались в гостинице. Совместный вечерок под пивко и хамон, в шезлонгах на террасе люкса с видами на искрящееся молодым месяцем море и на ночную Барселону сбоку, оказался скучным и пресным. Можно было бы вечер исправить, поднявшись на лифте несколькими этажами выше. Там, на двадцать шестом, располагался фешенебельный «Eclips». Но клубы приелись до такой степени, что выйти в коридор и нажать кнопку вызова лифта было просто лень. Поэтому предпочли унылую тоску вечера в компании друг друга. Тогда же решили сменить надоевшую Барселону на другой город.
Валенсии хватило на неделю. Местные ночные клубы, в которых скоротали всего три ночи, не особо отличались от барселонских и надоели еще быстрее. Перешли на дневной образ жизни. Два дня убили, осматривая местные достопримечательности. Эти дни именно не потратили, а «убили», так как единственной целью было как-то скоротать время. Ворота Куарт; Пласа Де-Ла-Рейна; Площадь Мэрии; футуристический «Город искусств и наук»… Равнодушно пошлялись, поглазели, сказали: «Да-да! Прикольненько! Особенно рыбки в аквариуме!» Вот и все эмоции. Усталое восприятие пресыщенных путников. После экскурсий по городу — опять молчаливая тоска вечеров на балконе люкса гостиницы «La Arenas» с видом на Балеарское море.
Из Валенсии — в Мадрид. Надеялись: столица хоть как-то оживит новыми впечатлениями. Зря надеялись. Колеся по Мадриду на своем «феррари» кабриолете, осматривая город, Светлана ловила себя на мысли, что все это уже видела, что города похожи друг на друга, если не как две капли воды, то как два клубка ниток. Размеры отличаются, и запутаны по-разному. Но в целом!.. Возьмем, к примеру, исторический центр с узкими улочками и старинными зданиями — гордость всех обывателей. Но те здания возводились по моде XVII — XIX веков. А эта мода была едина что для Европы, что для Америки и даже для Китая. Деловой центр или «сити»? Он тоже подвержен мировой стеклянно-бетонной моде кубизма второй половины прошлого века с иногда встречающимися нарушениями прямых линий параллелепипедов века уже нынешнего. О спальных районах окраин и говорить нечего. Там практически все типовое.
Мадрид надоел за три дня. Но пробыть там пришлось десять, и только потому, что Светлана почему-то была уверена: в Калининграде все разрешится еще в этом году. Надеялась вот-вот и получит долгожданное сообщение, что сможет вернуться, отпраздновать Новый год дома. Как же ожидание растягивает минуты! Светлане казалось, предновогодняя неделя никогда не кончится. Чужая страна, чужой надоевший город, вынужденное безделие, выматывающее ожидание вестей из дома, и между всем этим медленно-медленно ползет время, как сытая анаконда в свое логово. И не знаешь, куда себя деть, куда податься. Однообразная тоска и еще раз тоска. Их роскошный «люкс» гостиницы «Четыре сезона» в самом центре Мадрида даром носит звание «президентский». Видать, президенты интернетом не пользуются. Он там такой тормознутый, что Светлане ни разу толком не удалось пообщаться с подругами и приятельницами по «Скайпу». Лишь в начале разговора можно разобрать что-то из первого предложения. Далее — обрывки фраз, слов, длиннющие паузы, заполненные щелчками, треском и другими звуками. Связь постоянно обрывалась. В общем, ни черта не понятно, но ясно одно: Окопова не нашли и все еще усердно ищут.
Если говорят, чувства испытывают разлукой, то и постоянное пребывание в компании друг друга тоже является испытанием. Испытанием, быть может, куда большим, чем просто разлука. Изо дня в день перед глазами одно и то же лицо, одни и те же слова, мысли, шутки. А чаще — молчание. Но и оно — пресное, бессмысленное, равнодушное. Нет, Светлана пыталась! Не имея других вариантов отношений, пробовала хоть как-то оживить эти, вернуть интерес друг к другу, нащупать точки соприкосновения. В предпоследний день пребывания в Барселоне зазвала Юрия в театр «Лисеу» на оперу «Тоска». Тот все первое действие ерзал в кресле, вертел головой, осматривая партер и ложи. Половину второго провел в буфете. А на третьем вообще клевал носом, никак не реагируя на мощь духовых в трагическом финале. Обсуждение спектакля свелось к его недовольному «Бр-р-р! Нудятина!» В Мадриде купила билеты в Королевский театр «Real». Юрий идти категорически отказался. Пришлось одной смотреть авангардный балет, и потом сама с собой его обсуждать. В музее «Прадо», куда обманом уговорила свернуть, все комментарии носатого сводились к оценке стоимости картин и скульптур. Только одно произведение удостоил более-менее пространными замечаниями: «Хм! Сиськи маленькие, а жопы как у…! Целлюлитные все! И это по-ихнему…» Так Юрий прошелся о «Трех грациях» Рубенса.
Светлана пробовала подстроиться жить его интересами. Вечерами в гостинице по телеку смотрела с ним боевики. Все до того тупые, что и перевода с испанского не требовалось, не говоря уже об обсуждении после. А ему нравилось. Если не смотрели кино, то он уходил с головой в свои компьютерные игры-стрелялки. Вроде рядом… И его нет… Словно пустое место. Мужику скоро тридцатник, а играется аки подросток! Пробовала отбирать ноутбук, не давать играть. Толку-то! Рядом все то же пустое место. Только уже насупившееся недовольной физиономией. В этом тупике отношений самый раз бы поделиться с кем своими бедами, рассказать, пожаловаться, услышать сочувствие и обнадеживающее, что «у меня такой же дебил, которому уже за сорок, и который также все время играется на компьютере». Но тормознутый интернет их «Президентского люкса» не давал ни единого шанса на общение с подружками и приятельницами. Даже от бабушки не услышать совета. Пришлось копаться в своих переживаниях самой.
Бесконечное ожидание и вынужденное безделие дало Светлане достаточно времени, чтобы разобраться в своих чувствах. Раньше было че-то не до этого. Теперь сам вопрос «Люблю ли я его?» внутренне вызывал в ней усмешку и содрогание. Содрогание от самой мысли, что когда-то имела планы связать с Юрием дальнейшую жизнь. Ведь у них ничего общего! И это наглядно показали последние два месяца ежедневного пребывания друг с другом. Нечто подобное Светлана испытывала раньше с Окоповым. Только тогда она опасалась выплескивать на мужа свои чувства в скандалах. И это жуть как бесило. Сейчас же могла позволить себе закатывать истерики, не задумываясь о последствиях. Но толку-то орать на носатого?! Все равно, что на каменную статую. Молчит, типа, слушает. А по глазам видно: думает о своем и ни черта не понимает, о чем это она распинается. Подобная реакция распаляла сильнее. Результат тот же. Как об стенку горох. В конце концов, так без толку изводить себя надоело. Плюнула на все и скандалить почти перестала. Что накипело, держала в себе. Полнейшее равнодушие друг к другу.
Теперь единственное, что их все еще связывало, так это неоконченное дело с ее бывшим мужем, подавшимся в бега. Раньше тема развода и раздела имущества была основной в их беседах. Практически каждый раз большей частью говорили об этом. Развод завершен. Имущество поделено и очень удачно распределено в ее пользу. А обсуждать поиски беглеца не имело никакого смысла. Здесь от них уже ничего не зависит. Только ждать. А ожидание ведь немногословно… Так что и говорить стало не о чем. Из любовников они превратились в подельников, вынужденных до окончания дела терпеть общество друг друга в этом затянувшемся заграничном вояже, деля общий кров гостиничных номеров, трапезы в ресторанах, на двоих одну постель и, за неимением других вариантов, заниматься сексом иногда.
День тридцатого декабря выдался особенно длинным. После завтрака Юрий куда-то ушел. Светлана весь тот день провела одна на диване гостиничного номера, ожидая, что мобильник Юрия на тумбочке вот-вот оживет и прокукует о доставленном сообщении про Окопова. К вечеру ее надежды встретить Новый год дома испарились окончательно. Ведь даже если сообщение придет, то они все равно никак не успеют в этом году добраться до Калининграда. Почему-то это несильно огорчило. Уже привыкла к постоянным обломам в ожиданиях. Больше расстроило, что теперь придется ломать голову, где бы здесь отпраздновать.
Юрий появился к вечеру, после восьми. Предложил поужинать в очень хорошем ресторане неподалеку. Ресторан действительно оказался роскошным. Обставлен в мавританском стиле. Вместо стульев — кресла, диванчики. Ажурная позолота стен, парчовые портьеры, хрусталь, фарфор, серебряные приборы и публика не в джинсах с кроссовками. Когда рассчитывались, Светлана, ни на что особо не надеясь, спросила официанта о столике в Новогоднюю ночь. Заглянув в папочку с оставленными чаевыми, официант с радостью сообщил, что все столики были забронированы еще за полгода. Но им очень повезло. Буквально час назад одна пара отказалась от брони по причине болезни, и если гости пожелают, то могут выкупить эту бронь прямо сейчас. Вопрос о встрече Нового года разрешился. Светлана даже не ожидала, что так повезет. Наверное, официант был впечатлен размером оставленных чаевых. Хорошо, что не поскупилась сегодня!
Светлана думала, худшей встречи Нового года, чем как встретила прошлый, две тысячи четвертый, быть не может в принципе. Та памятная ночь в компании Окопова в домике у моря, казалось, будет наиотвратительнейшим воспоминанием в ее жизни. Но, как показала практика, хуже есть куда. Праздничная обстановка в ресторане была в такой же степени шикарной, как и нудной. Возрастная аристократичная публика. Смокинги, платья от кутюр, блеск бриллиантов, разговоры вполголоса, сдержанные полуулыбки. Это как высокородный идальго в черном бархате с белоснежным пышным рафом на шее, который еще называют «мельничный жернов», никогда на публике не покажет своих эмоций. Развлекательную программу вел какой-то мегапопулярный в Испании юморист. Наверное, был хорош. Сыпал шутками, остротами, объявлял номера. Но в его выступлении Юрий со Светланой ни черта не понимали, кроме выразительной мимики и темпераментных жестов. Ведь все на испанском. Публика вокруг сдержанно смеялась. А им было че-то невесело, так как непонятно. Словно случайные гости на узбекской свадьбе.
Новогодняя ночь из торжества превратилась в заурядный ужин с мигренями, которые ни с того ни с сего разыгрались у Светланы. Есть и пить уже не хотелось, поэтому можно было бы покинуть это скучное заведение. Но, как-никак, Новый год все-таки! Решили досидеть до полуночи. Светлана уже придумала желание, которое мысленно загадает с первым боем часов. Ничего фантастичного и нереального. Совсем простенькое, исполнимое: «Хочу скорее вернуться домой!» Она была уверена: это должно обязательно сбыться. Ведь ее желание, загаданное год назад, сбылось почти полностью. Тогда, глядя Окопову в глаза и чокаясь с ним шампанским, с первым ударом часов загадала: «Хочу избавиться от него навсегда!»
За пять минут до полуночи в ресторане началась суета. Официанты разносили по столам высокие бокалы шампанского с торчащими из них длинными шпажками с нанизанными, как шашлык на шампур, двенадцатью виноградинами. Не зная, что это и как это употреблять, Светлана с Юрием наблюдали за остальной публикой. Торжественный момент приближался. Без одной минуты все в ресторане встали, притихли, приготовились. Но вместо бокалов с шампанским каждый держал в руке шпажку с виноградинами. Юрий со Светланой недоуменно переглянулись и последовали примеру других. С первым ударом часов все в ресторане, включая официантов, сняли со шпажек по одной виноградине и отправили в рот. Со следующим ударом еще по одной — и так далее. Светлана с Юрием повторяли за всеми, совершенно не понимая этого ритуала. После двенадцатого удара и двенадцатой виноградины в ресторане оживились: пошел гул, смех, зазвенели бокалы, захлопали хлопушки, затрещали бенгальские огни, послышались поздравления: «Feliz A;o Nuevo!». Светлана с Юрием тоже звякнули бокалами. Когда допили, она спохватилась, вспомнила про желание. Но было уже поздно. Часы давно пробили. Из-за этого дурацкого ритуала с виноградинами она забыла его загадать. Настроение, которое и до этого было не очень, испортилось окончательно. Для приличия они еще с полчаса посидели и покинули это чопорное заведение.
За стенами ресторана и то веселей. Улицы полны народа. Казалось, весь трехмиллионный Мадрид собрался в центре и беснуется в безудержном веселии. Маски, карнавальные костюмы, музыка, крики, смех, мерцание огней и елок, взрывы и треск петард, бенгальские огни, хлопушки, конфетти, серпантин. Но Светлане было че-то невесело. Так невесело, что это бросалось в глаза. Чуть ли не на каждом углу к ней обращался из толпы кто-то радостный, предлагал выпить шампанского или вина, чтобы ее личико не было таким грустным в эту ночь. В ответ — благодарная улыбка и вежливый отказ. К Юрию же никто с подобными предложениями не обращался. У него и так физиономия сияла от радости, глаза блестели и зыркали по сторонам, цепляя молоденьких испанок, заливающихся смехом и игриво подмигивающих.
Немного поплутав по улицам среди празднующих толп, вскоре добрались до гостиницы. У самых дверей Юрий придержал ее за руку:
— Дарлинг, а че нам в номере киснуть? Пойдем, прошвырнемся немного! На дель-Соль сходим!.. Где елка… Помнишь? Поглядим!
— …
— Ну че ты?! Это же рядом! Там, в конце улицы!
— Ты что, елки не видел?
— Видел. Но это ж другое! Это ж Новый год! А оттуда можно на Пласа-Майор. Потусуемся, шампанского где-нибудь накатим или еще чего. Праздник же! Идем!
— Нет, не хочу. У меня голова разболелась.
— Дарлинг!.. Ну… пожалуйста! Давай ненадолго!..
— Котя, если хочешь, иди. Мне бы прилечь.
Тонкие губы Юрия расплылись в радостной улыбке, которую и не пытался скрыть. Он даже задергался в возбуждении, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.
— Да-а-а?.. Так я это… Того… Пойду?.. А?! — воскликнул он и отпусти ее руку.
Не ожидавшая такого поворота, Светлана косо глянула на него, состроила недовольную мину, пожала плечами и неодобрительно покачала головой. Юрий как будто не заметил ее реакции. Радостный, возбужденный, чмокнул ее в щеку, развернулся и заспешил в толпу, бросив на ходу: «Ненадолго!.. Часик-другой!.. Не жди, ложись! Я скоро!» Светлана и опомниться не успела, как Юрий исчез за спинами людей. Она осталась у дверей гостиницы одна, совсем растерянная. А мимо в сторону площади Пуэрта-дель-Соль шествовал разнаряженный, весело галдящий на испанском люд. Светлана никак не ожидала такой прыти и скорости, с какой Юрий сбежал от нее. Видать, спешил, чтобы не успела передумать и не заставила остаться. Еще с минуту простояла на месте с надеждой, что у носатого проснется совесть, что не посмеет оставить ее в эту ночь одну и вернется. Но с его совестью было все в порядке. Спала летаргическим сном, не просыпаясь никогда. «Козел!» — негромко, со злостью бросила вслед людскому потоку, развернулась и направилась в гостиницу. Швейцар предупредительно открыл перед ней дверь.
Поднявшись в номер и скинув на диван новенькое песцовое манто, Светлана первым делом направилась в спальню, к тумбочке за таблетками от головы. Взяла сразу две. Из холодильника достала шампанского. А чем же еще запивать таблетки в Новогоднюю ночь? Долго возилась с пробкой. Еще никогда в жизни не открывала шампанское сама. Получилось с трудом. Только хотела отправить таблетки в рот, как поняла, голова уже не болит. Лишь в душе щемит, и тоска… Но от этого таблетки не помогут. Шампанское здесь более кстати.
У зеркала с кривой усмешкой звякнула бокалом со своим отражением. Отпила. На левой щеке заметила отчетливый след от слезинки. И снова, как и ровно год назад, в душе горькое сожаление. Сожаление от того, как хотела бы и как встретила Новый год. Разница в том, что в прошлом году она на следующий день отправилась с визитами к подружкам и приятельницам, с которыми немного отвела душу. Сейчас же и этого не может себе позволить. Даже по скайпу.
С бокалом шампанского Светлана вышла на балкон. Внизу шумел и праздновал Мадрид. От вида пестрой толпы чувство тоски одиночества стало сильнее. Ей тоже бы хотелось на улицу, в люди. Но не здесь. Хотелось там, в Калининграде, где местные уже повылазили из-за своих праздничных столов с традиционными оливье и холодцом, вышли из дома и под моросящим дождиком потянулись к главной городской елке на площади Победы, где, нарезая круги, всегда можно встретить знакомых, друзей, которых не видела с прошлого года. Встретить, обняться, вместе выпить за наступивший и идти дальше на новый круг. Там тоже смех и веселие. Хоть не такое бурное и шумное, как здесь, но свое, родное. Даже отборный мат ей был бы сейчас более приятен, чем эта испанская многоголосица внизу. Ей вдруг почему-то ужасно захотелось селедки. Обыкновенной селедки с колечками лука, политой постным маслом, которой в Испании почему-то нигде нет. Светлана долго еще стояла на балконе с недопитым шампанским, с горьким чувством одиночества, забытости, ненужности, и безмолвные слезы текли по щекам. Тогда она твердо решила, что нужно выбираться отсюда куда-нибудь на восток, поближе к границе с Россией.
Юрий заявился к утру. Светлана еще и не ложилась. Сидела в кресле, придвинутом к распахнутыми дверям балкона, водрузив ноги на банкетку, с накинутым на плечи песцовым манто. Рядом, на паркете, валялись бокал с отбитой ножкой и пустая бутылка от «Клико». На подлокотнике — пепельница, полная скомканных окурков. На другом подлокотнике еще одна такая же ополовиненная бутылка шампанского, которую придерживала рукой и к горлышку которой иногда прикладывалась маленькими глотками. Появление носатого оказалось совсем некстати. В одиночном возлиянии Светлана уже дошла до той кондиции упоения собственными бедами, жалостью к себе, когда любое присутствие посторонних только нарушает эту благородную скорбь.
Светлана слышала, как тихо, почти бесшумно, открылась дверь, как Юрий из прихожей прошел в туалет. Оттуда также тихо — в гостиную. Некоторое время стоял, не дыша, на пороге. Потом на цыпочках прокрался мимо, в спальню. Наверное, подумал, что она спит. Светлана не стала переубеждать в обратном. Сидела неподвижно, не мигая, взирая на странное, переливающееся огнями бочкообразное навершие шпиля какого-то здания, возвышавшегося над другими крышами и выглядывавшее над перилами балкона.
После сигареты и еще нескольких глотков из бутылки Светлана встала и, слегка пошатываясь, тоже пошла в спальню. Юрий уже похрапывал. Раздеваясь, заметила на воротнике его белой рубашки, на вешалке под пиджаком, следы губной помады. Не менее трех оттенков. Новогодняя ночь Юрику явно удалась. Это ничуть не тронуло. Лишь без злобы прошипела: «Скотина!» — и легла рядом. Только сейчас почувствовала, что замерзла и никак не может согреться. Как было ни неприятно, но, ворочаясь, постепенно спиной придвинулась к нему, к горячему здоровому телу, а ледяные ступни уперла в его ноги. Немного согревшись таким образом, вскоре уснула. Ну хоть какая польза от носатого.
Проснувшись, за завтраком, который по времени, скорее, соответствовал позднему обеду, Светлана никак не попрекнула Юрия, что оставил ее в новогоднюю ночь одну, а сам развлекался с какими-то девками. И он о своих похождениях не распинался. С того дня по обоюдному согласию они перешли на свободные отношения. Он был волен крутить, с кем угодно, но так, чтобы она об этом ничего не знала. Да еще чтобы предохранялся. Чтобы не передать ей какую-нибудь «награду», которую может случайно подцепить. Все эти «свободы» касались и ее. Забегая вперед, скажу: Светлана раза четыре ими пользовалась. Завязывала знакомства с мужчинами. Но что-то не получилось. А ведь считала, с этим проблем у нее никаких. Стоит подмигнуть — и… А тут звезды не так сошлись, что ли? Непосредственно до постели дошло только однажды. В Лиссабоне, в конце января, в баре положила глаз на португальца. Немолодой, за сорок, но спортивный и поджарый, с залысиной на полголовы и перманентной щетиной на лице. С первого же взгляда приглянулся. Однако секса не случилось. Она оделась и сбежала из его квартиры, когда этот брутал для начала предложил ей примерить кожаные трусики со здоровенным страпоном.
А за тем поздним завтраком Светлана начала разговор с того, что ей уже надоела эта Испания и надо бы переехать в страну повосточнее, поближе к российским границам, откуда можно будет скоро добраться до дома, как только получат сообщение об Окопове.
— Дарлинг, зачем? — переубеждал Юрий со взглядом, полным честнейшей искренности. — Как сообщат — мы сразу на самолет до Гданьска.
— «Феррари», значит, в багаж сдадим?! Да?! — с сарказмом спросила Светлана, потом поморщилась и пробурчала: — Блин! И на кой я его купила?! Одна морока с ним.
— Зачем в багаж? Здесь где-нибудь гараж снимем. Там и оставим. В следующий раз соберешься в Европу, начнешь с Испании. Заберешь «феррари» и езжай себе дальше, куда угодно.
Светлана как-то пропустила мимо ушей, что, говоря о будущей поездке, Юрий использовал глаголы не от первого лица: «соберемся», «начнем», «заберем» — а от второго. Это означало: в следующий раз он с ней ехать не планирует. Лишь омлетом поперхнулась. Если бы вникла, был бы скандал. Не из-за того, что Юрий ей так нужен. А из-за того, что быть брошенной и бросить самой — не есть одно и то же. Припомнила позже.
— Я не могу уже здесь! — пожаловалась Светлана, когда прокашлялась. — Тоска! Здесь все раздражает.
— Так тебя и там всё будет раздражать. Везде то же самое. Какая разница, где ждать? Здесь хоть тепло, и погода хорошая. А там… Дожди, мокрый снег, слякоть. Еще большая гнусь. Тебе это нужно? К тому же, мы на корриде еще не были. Согласись: побывать в Испании и не видеть боя быков?! Давай, завтра смотаемся в Севилью. Говорят, там арена классная. Корриду посмотрим. Будет, что рассказать потом. А то когда еще случай подвернется?
Светлана вспомнила две первые недели в Ницце, когда штормило, когда все время мрачно, и доводы носатого показались разумными. Плюс коррида!.. Ну хоть какое развлечение, которым можно будет мимоходом похвастаться в салоне Мадам Элеоноры. Там о таком еще никто и никогда.
В Севилье пробыли пять дней. Все та же скука, что в Мадриде. И без корриды. Оказалось, проведение ее там в ближайший месяц не планировалось. За зрелищем боя быков отправились в Сарагосу. Ехать неблизко. Почти через всю Испанию. Но что такое крюк в девятьсот километров для мучимых ожиданием и бездельем? В Сарагосе тоже на корриду не попали. Оттуда в Малагу, где, по уверениям Юрия, точно будут бои. Но и там с этим облом. Когда Юрий предложил перебраться в Кордова, Светлана засомневалась и полезла в интернет узнать расписание корриды. Оказалось, по всей Испании ее сезон начинается только с марта.
Минут пятнадцать Светлана орала и выговаривала Юрию за его тупость, что он не удосужился выяснить насчет расписания корриды, и они более двух недель без толку колесили по Испании. Раньше за аналогичный косяк Светлана скандалила бы дольше. Не менее часа. Но все большее равнодушие друг к другу даже скандалу не давало как следует разгуляться. Да и, как уже говорилось, толку-то орать на носатого? Глазки виноватые, типа, покаянные. А сам заперся в своей скорлупе и ничем его не пробьешь. Светлана закончила скандалить твердым заявлением, что они завтра же выезжают во Францию, оттуда — в Германию. А дальше… А дальше она пока еще не решила, куда. Может — в Польшу, может — в Швецию, может — в Данию.
Наверное, Юрий все-таки прочувствовал свою вину, так как до конца того дня был просто лапонькой. Внимательный, предупредительный, нежный. Ну прям, как в первые недели знакомства. Поэтому Светлана не сильно сопротивлялась, когда после ужина при свечах он стал до нее домогаться. Давненько у нее не было такой страстной ночи. Вымаливая прощение, Юрий старался, как никогда. Наутро Светлана его полностью простила. Даже более того — отложила намеченный отъезд в восточном направлении ради небольшого вояжа по Португалии, чтобы посмотреть Атлантический океан, которого Юрий еще не видел.
Дня четыре наслаждались солнечной погодой в Лиссабоне, на арендованной неподалеку от яхт-клуба небольшой вилле, на самом краю скалистого обрыва над Атлантическим океаном. Потом погода начала портиться. Небо затянула желтоватая дымка, от чего ясный день стал казаться хмурым. Самое время собираться в дорогу. Но тут случилась неприятность. Юрий вернулся после обеда и сообщил, что на стоянке супермаркета какой-то гад расколошматил оба задних фонаря у их «феррари». С такими поломками путешествовать, конечно, можно, но дорожная полиция будет несколько возражать. Он так расстроился, что в тот же вечер напился до скотского состояния в баре неподалеку. Еле дополз до виллы. Светлана никогда не замечала за ним склонности к злоупотреблению. Всегда был умерен. А тут — как прорвало! На следующее утро Юрий, только продрав глаза, взялся за опохмелку так рьяно, что вскоре был в таком же невменяемом состоянии, что и вчера вечером. Светлана сама вынуждена была ехать в город, искать автосервис, где заменят разбитые фонари. Аренду виллы пришлось продлить еще на четыре дня, так как запчасти для эксклюзивных авто — только под заказ. Все эти четыре дня Юрий не просыхал. С утра и до вечера. По его отдельным словам, обрывкам фраз, несвязному бормотанию Светлана почувствовала: этот запой неспроста. Что-то случилось. Но что именно, понять не могла. Он либо отмалчивался, либо нес несусветную пьяную чушь. Уж не знала, что и подумать. Оттого и тревога на душе, и чувство одиночества, которое вряд ли могла скрасить аморфная пьяная тушка в соседней комнате. Даже с сексом на стороне не получилось. Как говорилось выше, попался извращенец.
В запой Юрий сорвался неспроста. Причиной тому стал банальный страх. Страх за собственную шкуру. И поводов для этого имелось достаточно. Уж две недели не получал вестей от Володи с Вадимом, двух исполнителей подполковника Чижова. Сначала автомат женским голосом сообщал: «Абонент временно недоступен». Потом стал выдавать: «Набранный вами номер блокирован оператором». И Дуплет перестал отвечать на вызовы. Гудки шли, а ответа не было. С эсэмэсками та же ерунда. Чтобы получить хоть какую-то информацию о ходе розысков, позвонил в Ленинградский РОВД, просил соединить с капитаном Красавкиным, который тоже был косвенно причастен к этому делу. Там сообщили, капитан Красавкин здесь больше не работает. Пробовал связаться с Ромой Сучковым, корреспондентом, который в июне прошлого года под псевдонимом Аркадий Рагдай написал в газетенку статью о похождениях Окопова. И его телефонный номер оказался заблокирован. Нехорошие предчувствия только усилились. Вспомнил про аудитора Петра Петровича, последнего из тех, кого знал, кто был как-то связан с Чижовым по делу Окопова. Позвонил только для того, чтобы проверить свои подозрения. Телефон Петра Петровича находился вне зоны. Когда один не отвечает, это еще можно как-то объяснить. Мало ли что? Вот когда связь оборвалась со всеми сразу!.. Тут есть, от чего занервничать. Юрик слишком хорошо знал своего покровителя. В сложившейся ситуации, когда Окопов исчез, самым логичным со стороны подполковника Чижова было зачистить любые концы, ведущие к нему. По крайней мере, Юрий на его месте так и поступил бы. Шанс что, вернувшись в Россию, и он сам вскоре навсегда окажется «вне зоны доступа», был очень велик. От того и страх. От того и запой, чтобы приглушить его.
Не зря Юрий так боялся. Уж две недели, как Володю и Вадима торжественно похоронили под холостые залпы почетного караула, выделенного отделом милиции, в котором проходили службу. Их нашли десятого января в бане, на даче Владимира, куда они вдвоем поехали сразу после Рождества. Официальное заключение — отравление угарным газом. По пьяни заслонку в печке не вовремя закрыли. Дуплета так и не нашли. Его тело с проломленной головой все еще валялось на чердаке заброшенного дома, и звонков мобильника, зажатого в мертвой руке, никто не мог слышать. Его найдут только весной, по запаху. Корреспондент Рома Сучков, у которого псевдоним «Аркадий Рагдай», скончался в ресторане, возле туалета, за минуту до прибытия кареты скорой помощи. По официальной версии — анафилактический шок. Острая аллергическая реакция на ореховый соус. Вообще-то, патологоанатом обнаружил на теле свежий след от укола. Но это в заключение не вошло. Роме Сучкову не повезло только потому, что подполковник Чижов имел неосторожность лично дать ему указание состряпать статейку в газете и устроить компрометирующую фотосессию с Окоповым. Что касаемо аудитора Петра Петровича, то с ним все в порядке. Он, как никто другой, знал, что дела в фирмах господина Окопова отнюдь не плачевные. Вполне успешный и доходный бизнес. Проводя аудит, прекрасно понимал, что распускаемые слухи о банкротстве Николая Анатольевича служили лишь для того, чтобы с помощью супруги отжать его бизнес и имущество. Петр Петрович не очень-то хотел браться за это мутное дело. Но вынужден был. У подполковника Чижова имелись на него кое-какие материалы. На уголовную статью, конечно, не тянуло, но лицензии лишиться можно было запросто. Немаловажным аргументом в пользу принятия решения «за» послужил намек подполковника, что никаких вопросов со стороны Окопова к нему не возникнет, так как задавать будет некому. После объявления господина Окопова в розыск Петр Петрович забеспокоился. Будучи человеком искушенным, понял: вопросы-таки возникнуть могут. И не только у Окопова, но и у подполковника Чижова, как к нежелательному свидетелю. Потихоньку, без суеты за две недели Петр Петрович распродал все свое имущество: машину, квартиру, дачу, офис в центре — и в середине декабря вылетел с супругой в Анталию. Там его следы затерялись. Много позже его видели в Черногории, в небольшом поселке на берегу Адриатического моря, где он до сих пор живет в собственном доме обычной жизнью пенсионера. С капитаном Красавкиным тоже все в порядке. Подполковник Чижов предложил ему перевод из районного отдела в Областное управление на майорскую должность под личное свое начало. Естественно, капитан согласился, что было гарантией его молчания и лояльности. При этом у Красавкина хватило ума не распространяться, что он согласовал старлею Вахнову из ОБЭП приметы Окопова, несколько не соответствующие оригиналу.
Причины, по которым подполковник Чижов прибегнул к столь жестким и решительным мерам, тоже можно понять. В конце декабря получил информацию, что господином Окоповым заинтересовались в Министерстве, да на таком уровне, до которого его покровителям расти и расти. Для него было странным подобное внимание к столь скромной персоне владельца сравнительно небольшой региональной транспортной компании. Еще более странным оказалось, что предметом интересов был вовсе не семейный рейдерский захват. Неожиданно интересовались лесом, который Окопов более восьми месяцев добывал в глухих Приуральских лесах и к которому подполковник Чижов действительно не имел никакого отношения. Теперь при таком раскладе, даже если Окопова схватят, то устроить ему «несчастный случай» в камере будет проблематично. Не желая искушать судьбу, подполковник разорился на сотню тысяч честно заработанных зеленых, вызвав специалистов по зачистке.
Юрий, разумеется, ничего не знал о трагедиях, разыгравшихся в Калининграде. Но его большой нос почти за три тысячи верст учуял грозящую опасность. Сначала это вызвало беспокойство, переросшее в страх, который все усиливался и усиливался. Все эти страхи Юрий держал в себе. Поделиться со Светланой не мог и не хотел. Это ему ничего не давало, кроме ее истерик и лишнего повода подполковнику Чижову расправиться с ним. Теперь сама идея перебраться поближе к российским границам вызывала в нем ужас. Несколько дней крепился. Потом не выдержал и решил приглушить страхи выпивкой. И повод был найден. Типа, расстроился из-за разбитых фонарей «феррари», которые сам же и разбил.
На четвертый день Юриного запоя доставили новые фонари для «феррари», и Светлана смогла забрать машину из автосервиса. Следующим утром, очень рано, собралась в путь. Юрий все еще никакой. Рожа опухшая, перегар. Если растормошить, то чуть приоткроет веки, показывая остекленевшие глаза, пробормочет что-то невнятное и снова срубается. Светлана, громко проклиная этого урода, пинками и затрещинами все-таки заставила его шевелиться. Помогла встать, надеть брюки, рубашку, ботинки и почти волоком дотащила на себе до машины. Укладывая вещи в багажник, заметила там небольшой никелированный молоток с неоторванной магазинной биркой. Закрались смутные подозрения в отношении носатого.
Через пару сотен километров Юрий начал подавать признаки жизни. Засопел, заворочался в своем пассажирском кресле. Наконец приоткрыл один глаз и стал оглядываться. Взгляд блуждающий, мутный. Рот открыт, нижняя губа отвисла.
— Во, *блин*! Куда это мы? — через некоторое время просипел он.
Светлана, не отрывая взгляда от дороги, лишь слегка покосилась на него и презрительно фыркнула.
— Куда мы едем? — опять спросил он, не дождавшись ответа.
— Прямо, — ответила сквозь зубы.
— М-гу, м-гу, — промычал он и несколько раз размашисто кивнул головой в знак понимания. — И-и-и… Где мы сейчас?
— На границе с Испанией.
— С Испанией?! М-гу-у-у… А-а-а… нах… рена нам Испания? Мы там уже были.
— Мы едем в Тулузу.
— Да-да-да-да! — он опять часто закивал, типа, понял, потом уставился на нее удивленно, наконец, открыв второй глаз. — Что такое «Тулузу»?
— Город такой, придурок!
— Город?.. — спросил он и некоторое время молчал, обдумывая. — Что мы там забыли?
— Ничего. Там ночуем. Я уже гостиницу забронировала. Оттуда в Париж.
— Париж?! Это… Это который во Франции, что ли?
— Уй… Скотина пьяная!
Юрий вытащил из подставки бутылку минералки, свинтил пробку, откинулся на подголовник, закрыл глаза и влил в себя всю, громко, утробно сглатывая. Обмяк. Вроде как уснул. Но минут через пять вновь открыл глаза и поднял голову. Взгляд уже осмысленный, не такой мутный.
— Дарлинг, не советую! — негромко сказал он.
— Не советуешь что?
— Не советую во Францию.
— В смысле?
— Нельзя нам туда.
Светлана на мгновение оторвалась от дороги и недоуменно посмотрела на него.
— Там арестуют, — продолжил Юрий. Его речь стала более внятной.
— Что-о-о?! — протянула она с округлившимися глазами и вдарила по тормозам.
Сзади тут же раздался пронзительный гудок, похожий на сирену, и визг покрышек. Светлана вздрогнула, бросила взгляд в зеркало заднего вида. На них быстро приближалась огромная фура. От испуга словно разряд прошелся по телу, но все-таки среагировала и вжала педаль газа до упора. Их «феррари», быстро набирая скорость, чудом не подставил задний бампер под мощный удар. Оставалось не более метра. Уходя в отрыв, она еще некоторое время слышала проклятья водителя большегруза, выразившихся в долгих, истеричных гудках. Только километров через пять ее перестало трясти. Заметив указатель поворота на заправку, перестроилась и свернула.
— Как это — арестуют?! — выкрикнула Светлана, повернувшись к Юрию всем телом, остановившись на парковке.
— Уй, Дарлинг, в туалет хочу! — проныл Юрий, состроив гримасу и суча ногами.
— Ты сказал — арестуют! Почему?
— Ща описаюсь!
— *Блин*, *чудак*, потерпишь! Почему меня должны арестовать?!
— Дарлинг, не кричи. Никто тебя арестовывать не будет. Машину могут арестовать.
— Машину-у-у?!
— Ну да, машину.
— На каком основании?!
— М-м-м… Там фигня такая… Как это правильнее?.. Во! Обращение взыскания на имущество должника в счет удовлетворения требований кредиторов.
— Че ты мелешь! Каких, нахрен, кредиторов, кретин?!
— Дарлинг, не кричи, пожалуйста. Башка болит, — Юрий склонился и уперся лбом о ладонь. — Этих… Как его?.. С Ниццы… С ресторана, в котором счет не оплатили.
— Это с каких машину будут арестовывать?! Она на Окопову зарегистрирована, а не на Исакову! Сам сказал!
— Тебя по машине могут вычислить.
— Ты, *блин*, охренел?! Как? Как они вычислят?!
— Уй! Потише… Ну… — Юрий с гримасой мученика помотал головой. — Ты ж сама там всем хвастала про «феррари» кабриолет, что он на ремонте.
— И что?
— А ты много «феррари» в Ницце видела?
— …
— Я всего штуки три за все время.
— При чем здесь это?
— М-м-м, Дарлинг, элементарно. Ницца не такая большая. И «феррари» там не каждый день в ремонт сдают. Понятно?
— Ни хрена!
— Если догадаются про машину, то проверят все автосервисы и поймут: Окопова и Исакова — одно и то же лицо. Теперь понятно?!
— …
— Есть вероятность — эта машина уже на тычке у французской полиции. Ее могут арестовать в счет долга.
У Светланы аж дыхание сперло от злости. Открыла рот, хватала воздух и не могла слова выговорить. Наконец прорвало:
— Ты, *блин*, придурок, что ли?! Нас и в Испании могут арестовать! И в Португалии! Здесь везде Евросоюз, границ нет!
— Дарлинг, не кричи… — Юрий упер в лоб вторую ладонь. — Не могут. Уже выяснял. У них минимум месяца два нужно, чтобы запрос по другим странам прошел. Бюрократия. Нам тут пока опасаться нечего.
— Я что, теперь не могу въехать во Францию?!
— Почему же? Можешь. Но есть риск.
— А потом? Потом что?!
— Потом все. Из Евросоюза валить надо.
— *Блин*, это из-за сраного счета в двадцать штук мне в бега податься? Да?!
— Почему сразу в бега? У нас срок пребывания заканчивается.
— Какой, нахрен, срок?! Скотина!
— Девяносто дней, Дарлинг. Мы в Шенгене можем быть только девяносто дней. Правила такие… Чтоб их!.. Уй!.. Бли-и-ин… — он зажмурился и помотал головой. — Пятого… Пятого февраля заканчивается.
— Значит, я больше не смогу въехать в Европу?
— Почему? Сможешь. Еще девяносто дней пройдет — и сможешь.
— Как?! Как я смогу, если запрос по всем странам уже распространят? Искать будут не только машину, но и меня!
— Как, как… Элементарно. Фамилию еще раз сменишь — и въезжай.
— Фамилию-у-у! — взвизгнула Светлана. — Ты, *блин*, о чем, скотина, думал, когда предлагал кинуть эту сучку, Жужу?! Я из-за этого теперь буду в розыске! Так, что ли?!
— Дарлинг, тише! Может, еще искать и не будут вовсе. Может, про машину не додумаются. Че заранее… Ну-у-у, не подумали немного. С кем не бывает? Надо было не в Испанию, а в Италию или Швейцарию ехать. Зато как красиво эту суку кинули! А?!
Светлана хотела уже начать орать на этого придурка, как он открыл дверь и полез из машины.
— Стой! Куда?! — рявкнула она.
— В туалет. Ща описаюсь!
Юрий выбрался из машины, потом сунулся снова, схватил с подлокотника ее сумочку и пошел к стеклянному павильону заправки.
— Сумку! Сумку куда, гад?! — в ярости крикнула Светлана вдогонку Юрию, высунувшись из машины.
— У меня бумажник в чемодане. Вдруг там платный! — прокричал Юрий в ответ, заходя в двери.
Светлана осталась в машине одна, все более закипая от ярости. Ее первым порывом было вдарить по газам и оставить этого идиота одного здесь навсегда. Но Юрий забрал сумочку, в которой были не только деньги, но и все документы. Она сидела и мысленно накручивала себя для грандиозного скандала, который сейчас закатит. Сквозь стеклянную стену павильона видела, Юрий не пошел ни в какой туалет. Направился прямиком к стойке магазина. Что-то покупал. Такой обман ее еще больше разозлил. Только выбралась из машины, чтобы пойти и начать скандалить прямо там, в павильоне заправки, как входная дверь открылась, и появился Юрий. Он, запрокинув голову, хлебал из горла маленькой, стограммовой бутылочки. По этикетке — вроде как виски. Допил, выбросил в мусорный бак, из кармана брюк достал еще одну такую же, скрутил пробку и снова присосался к горлу. Когда и эту допил, занюхал рукавом. Сильно качнуло. Шатаясь, подошел, рывком открыл дверцу, еле протиснулся и рухнул на сиденье. Взгляд снова тусклый, бессмысленный, рот открыт, нижняя губа отвисла.
— Опять?! Сволочь!
— Да-а-ахглинг, всё… Последняя… Кля… нусь, я больше так не бу…
Не договорив, его голова завалилась набок, уперлась в стекло дверцы, и с протяжным звуком: «Ду-у-у», - на выдохе, глаза медленно закрылись.
Двести граммов вискаря на «старые дрожжи» подействовали моментально. Хотя еще неизвестно, сколько таких же бутылочек Юрий выкушал там, внутри павильона. Этот гад придумал способ избежать скандала. Опять нажрался до состояния невменяемости. Накопленную ярость излить было уже не на кого. Светлана лишь несколько раз стукнула его кулаком в плечо. У того только голова мотнулась. Внутренняя буря гнева, не имея выхода, трансформировалась в слезы. Светлана, упершись лбомо руль, разрыдалась по-бабьи, в голос, с надрывом, выдавая длинные, гортанные «А-а-а!», от которых другие клиенты заправки недоуменно косились в ее сторону, не решаясь подойти к дорогой машине, чтобы узнать, в чем дело.
Наплакавшись вдоволь, Светлана выдрала свою сумочку, зажатую под мышкой Юрия, и вышла из машины. В туалете заправки умылась, зашла в зал. Сейчас она и сама бы накатила чего-нибудь крепкого. Но была за рулем. Дожидаться здесь протрезвения не хотелось. Взяла кофе и большую карту. Франция, растянувшаяся поперек всего континента — от Балеарского моря до Бискайского залива — была как огромная пробка на карте Европы, запершая ее на Пиренейском полуострове. Никак не объехать. Можно, конечно, на самолете. Но оставлять здесь свой «феррари» ей было жалко. Ведь если и сюда дойдет из Франции запрос на арест автомобиля, то она не сможет больше воспользоваться им никогда. Так и будет стоять в арендованном гараже, если и там, конечно, не найдут. Так тупо потерять полторы сотни тысяч евро! Теперь Светлане стала понятна внезапно проснувшаяся в Юрии страсть к корриде. Он тянул время до окончания разрешенного срока пребывания в Шенгене, чтобы в последний момент, за пару дней, типа, спохватиться. Тогда им волей-неволей пришлось бы воспользоваться самолетом, и его необдуманный прокол с кидаловом аферистки Жужу так и не всплыл бы. По крайней мере, до ее следующего посещения этих краев, чтобы забрать машину. И задние фонари, скорее всего, разбил он сам ради этой цели. Новенький молоточек в багажнике на это указывал.
Более часа Светлана провела за столиком, склонившись над картой, передвигая по ней стаканчик из-под кофе. Как ни ломала голову, но способа спасти своего «коняшку» (такое прозвище она дала «феррари») никак придумать не могла. Появлению сколь-нибудь разумных идей мешало состояние цейтнота, в котором находилась. До пятого февраля, крайнего разрешенного срока ее пребывания в Евросоюзе, осталось чуть больше недели.
Светлана уже устала от предпринятого мозгового штурма и перенесенных до этого потрясений. Мысли и идеи в голове закончились. А она все сидела над картой, бездумно водя по ней пальцем, пока он не уперся и не застыл где-то на берегу Атлантического океана. Минут через пять спохватилась, что просто сидит, вперев палец в карту. Мельком равнодушно глянула, куда. То был городок Вилла-ду-Кодни неподалеку от Порто, на севере Португалии. «Название уж больно знакомое, — подумала она. — Где-то уже слышала. Кажись, кто-то про него рассказывал. Но вот, кто?.. Туда съездить, что ли, уж коли на восток нельзя?.. Там и машину оставить. Зато, когда приеду в следующий раз, то сразу к морю. Так… Отсюда до ду Конди всего-то километров четыреста. Часа за три доберусь».
Припарковавшись, даже не стала доставать из багажника все сумки. Вытащила только одну. И Юрия не стала тормошить. Он все еще не отошел и дрых на пассажирском сидении, похрюкивая своим большим носом. К нему и притрагиваться было противно. Оставила его в машине, на парковке «Гранд отеля». Сама же вошла в гостиницу, зарегистрировалась и поднялась в свой люкс. Там переоделась в джинсы, красные высокие кроссовки и короткую синюю куртку с капюшоном, после чего решила прогуляться по набережной, немного размять задубевшее в дороге тело. Юрий так и остался в машине.
Светлана брела вдоль низенького парапета длиннющей, чуть ли не от горизонта до горизонта, дуге набережной, косясь на свою вытянутую тень, скользящую по серой тротуарной плитке, и размышляла о том, как без потерь вывернуться из той идиотской ситуации, в которой оказалась из-за невероятной тупости Юрия. И еще: так ли ей нужен этот дебил, неспособный просчитать последствия действий ни своих, ни тех, что совершала с его подсказки. Слева океан искрился бликами клонящегося к закату солнца. Справа, через дорогу, тянулись однотипные, трех-четырехэтажные дома песочного цвета с плоскими крышами и белыми лентами балконов во весь фасад. Редкие прохожие навстречу. Чаще, мимо шуршат велосипедисты, звонками предупреждая о своем приближении, да машины небыстро.
Вроде и погода хорошая, вроде не холодно, и солнышко светит, и ветерок еле-еле, но Светлане казалось здесь неуютно. Зябко. Даже накинула капюшон и руки спрятала в карманы. Эта зябкость не давала сосредоточится на главном и отвлекала на что-то постороннее. Сначала не могла понять, в чем дело, почему так мерзнет. Потом дошло. Виной тому маревая дымка, приглушающая солнце. Она окрашивала безоблачное небо в неприятный серо-бежевый цвет и придавала блекло-желтый оттенок всему вокруг: домам, деревьям, дорогам, людям. От этого весь мир казался другим, каким-то чужим, враждебным, бледно-холодно-марево-желтым.
Подняла глаза. Впереди, слева, небольшое здание, приплюснутым параллелепипедом нависающее над песчаным пляжем. По виду — наша обычная кафе-стекляшка с окнами во всю стену. Однако вывеска над входом гласила: это никакое не кафе и не пляжный бар, а ресторан, что было неожиданным для столь невзрачного сооружения. Ресторан назывался «Caximar». И снова у Светланы такое чувство, что это название уже слышала. Что-то до боли знакомое. Не став ломать голову воспоминаниями, зашла внутрь. Тем более организм подсказывал: после завтрака прошло уже более восьми часов, и самое время подкрепиться.
Неожиданно, заведение внутри выглядело более презентабельно, чем снаружи. Это был действительно ресторан. Белые скатерти, мягкие стулья с высокими спинками, приборы, прозрачные драпированные занавесы на окнах, официанты в белых рубашках с бабочкой, музыка негромко. Народу — почти никого. Поэтому Светлана заняла центральный столик у окна с видом на Атлантический океан. Не разобравшись с ингредиентами блюд в меню, попросила совета у официанта. Из рекомендованных им вариантов слух зацепил блюдо под названием «Паррилхада до мар». Вроде не слыхала о таком никогда, но… Разная жареная и запеченная рыба под пряным соусом с травами, действительно, оказалась очень вкусной. Но Светлана, уже пресытившаяся всевозможными деликатесами, вкушала ее равнодушно, без каких-либо эмоций и восхищений кулинарным талантам повара. С таким же безразличием взирала через окна на необъятную ширь океана, песчаный берег с темными вкраплениями выступающих валунов, длинную дугу набережной до горизонта. Вкусно, красиво. Но все чужое, опостылившее так, что в печенках сидит. И еда чужая, и набережная чужая, и дома чужие, и люди, и небо, и даже море. Хотя это вовсе не море, а океан. Тоже чужой.
Пообедав без удовольствия, снова на набережную. В душе тоска и чувство безысходности. Брела дальше, опустив голову, не поднимая глаз. Ее тень, скользящая по тротуарной плитке, заметно удлинилась. Не видя ничего вокруг, чуть на что-то не налетела. Вовремя остановилась. Подняла глаза. Это художник устроился у парапета, перегородив дорогу. Едва не снесла ему треногу с мольбертом. Невысокий, плотный, в возрасте (за шестьдесят), он не был похож на художника. Широкое добродушное лицо с немного отвисшими красноватыми щеками; бесформенный нос картошкой, лоснящийся лиловым оттенком; глаза все время щурятся на солнце, поэтому непонятно, какого они цвета; белая капитанская фуражка с кокардой; длинное темно-серое пальто, застегнутое на все пуговицы. В левой руке — овальная палитра с дыркой для пальца, в правой — тонкая кисть. Художник отвлекся от работы, улыбнулся, приветливо кивнул и снова продолжил писать свою картину. Чтобы не мешать, обошла художника сзади. Мимоходом глянула, что он там рисует, и остановилась в недоумении. Изображенное на картине и пейзаж вокруг не имели ничего общего. Вернее, общее было. Это море или океан. Только на картине бушующие зеленоватые волны в белой пене накатывали на песчаный берег под невысоким обрывом; на небе — сплошные серые облака с редкими голубыми просветами чистого неба; невысокая, согбенная от постоянных ветров сосна на краю обрыва; справа, вдали, дюна, поросшая пожухлой травой. Все такое знакомое. Если бы не Португалия, если бы не это побережье Атлантики, Светлана сказала бы, на картине изображен берег Балтики, рядом с ее родным поселком.
— Дзень добры! — вдруг сказал ей художник по-русски с акцентом, не отрываясь от работы.
— Здравствуйте! — ответила Светлана недоуменно. — Как вы узнали, что я русская?
— Ой, проше пани… простиче! Я мыслялем… э-э-э думал, така пенькна… м-м-м, красива дивчина може бычь тылько полька, — его специфичный акцент, ударения в словах и произношение шипящих безошибочно выдавали в нем поляка.
— Дзенькуе барзо! — Светлана с улыбкой поблагодарила по-польски за такой комплимент.
— О-о-о! Пани муви по-полску?
— Нет-нет. Только несколько фраз. У нас телевизор брал польские программы. В детстве часто смотрела. Что-то запомнила.
— Я тэж по-русски трохэ. Есче в школе учил. Запомнялем… Забыл совшем. Давно не размовлялэм… Скад пани пшиехала?
— Простите, что вы спросили?
— М-м-м… З якиго мийста пани пшиехала?
— А-а-а! Я из Калининграда.
Художник отвлекся от работы и с удивлением посмотрел на Светлану.
— Направда естэшь з Калининграду? — спросил он и заулыбался.
— Да, оттуда.
— Мы з вами праве родаками… Э-э-э… Пошти земляки. Я з Крыница-Морска. Поморско воеводство? Знашь таки място?
Светлана отрицательно покачала головой.
— Як же! То обок… рядом Калининграду! Ощемдищат километров! Миржея… Коса Висляна… Э-э-э… У вас называ ще Коса Балтийска.
Настало время и Светлане удивиться.
— Я тоже родилась и выросла на косе. Только на Куршской… Которая ближе к Литве… Знаете?
Художник еще более заулыбался, положил палитру на ящик, кисточку — в стакан.
— А як же ш! Былэм там. Тэж барзо ладнэ мейсца. У нас и у вас подобнэ натура… Э-э-э… похоже природа... Пан Марек, — представился он и протянул руку. — Марек Бочински.
— Светлана… Пани Светлана, — представилась в ответ, слегка пожала его руку и покосилась на картину.
Теперь ей стало понятным, почему пейзаж на картине так знаком. Марек заметил, куда она смотрит, и спросил:
— Як вам? Нравичься?
— Да, очень красиво. Даже думала, это нарисованы места рядом с моим поселком… Но-о-о, почему?..
— Дла чего образ не пацуе… м-м-м непохоже на тутайше мейсца?
— Да. Я думала, художники рисуют с натуры, что видят. У вас совсем другое на картине.
— Так, так. Ины людзи оглядаё, не розумеё и ниц з спрашоу. Только ты запыталащ… э-э-э… спрощила, — пан Марек раскрытой ладонью показал на картину. — То есть не вид тутайше мейсца. То есть ностальгия… М-м-м… Ностальгия… Э-э-э… як то буде по-русски?.. М-м-м…
— Тоже ностальгия…
— Так-так! Ностальгия. Я не рисуе тэраз тэго, цо видза очи. Рисуе, цо видза сэрца. Моя душа тэскни… скучает за ойчестными… родными мейсцами. Давно там не былэм. Тщи мещёнца.
Светлана подумала, что тоже здесь уже три месяца, и ее душа тоже ужасно соскучилась по Родине. Теперь она поняла, как называется то чувство, с которым жила последнее время. Это именно ностальгия — тоска по дому. Остальные чувства — лишь производные от главного.
— Почему вы не вернетесь домой? — спросила она.
— До дому? — с усмешкой сказал пан Марек. — В дому я так не малюе. Дому видза очи. А ту видзи сэрца. Значни лепей выходи. Направде чи ще подоба?.. Дзействищельно, нравичься?
— Да, нравится. У вас замечательно получается. Вроде, кажется, как ветер в лицо.
Светлана нисколько не льстила художнику. Ей на самом деле почудился упругий, холодный, влажный ветер в лицо. Запах йода и водорослей. Равномерный рокот накатных волн и шум деревьев, шелест травы, скрип песка под ногами. Стоило отвести взгляд от картины, кругом мир в бледно-холодно-марево-желтых тонах. Чужой, неуютный, надоевший до смерти мир. Вот такая она, ностальгия.
— Дзенькуе барзо! — поблагодарил художник, вытащил из баночки кисточку, вытер ее тряпочкой, взял палитру. — Ешли пани хоче, то я могу нарисовач ей портрет. Тильки ту, — показал на картину, — сконча наиперв. Пшич… приходьте тутай поютща… почлезавтра. Нарисую че.
— Спасибо. Но я не смогу. Надо срочно уезжать.
— Пшепрашам… жалько.
— Пан Марек, скажите, а можно ли отсюда доехать на машине до-о-о… Польши, чтобы не заезжать во Францию? — Светлана, неожиданно для себя, вдруг задала вопрос, который ее больше всего беспокоил.
— Так! Мозна. Барзо простэ, — ответил художник, ничуть не удивившись такому необычному вопросу. — Промэм до Англие. З Англие тож до Холандие.
— Вы сказали: «Паромом»?!
— Так. Есче мозна пшез Гибралтар. Але, то есть язда, по Африце. Барзо дулга и небеспечна дрога.
Светлана просияла. Выход из этой, казалось бы, безнадежной ситуации был найден. Действительно, очень простой выход.
— Дзенькуе барзо! — поблагодарила она.
— Нема за цо! — пан Марэк вновь погрузился в свое творчество. Он кончиком кисти мазал по палитре, смешивая краски под нужный оттенок.
— До видзеня! — попрощалась Светлана.
— До видзеня, пани! — художник попрощался в ответ и продолжил писать то, что видел в своем сердце.
Распрощавшись, Светлана заспешила в обратную сторону, к гостинице.
«И какой же русский не любит быстрой езды?» Из этого посыла классика можно сделать логический вывод, что русским вовсе не нравится медленно тащиться по дороге. Особенно когда под капотом больше трехсот резвых итальянских «лошадок». Но Светлана уже с полчаса именно тащилась со скоростью не выше семидесяти километров в час, проклиная тех двух дебилов-дальнобойщиков спереди, устроивших гонки на груженых фурах, занявших обе полосы и не желающих уступать друг другу. Судя по номерам, состязались француз и немец. Их машины ехали «в коробочке», рядом, не в состоянии одна обогнать другую на затяжном подъеме, вздымая за собой облако водяной грязной пыли, загаживающей лобовые стекла машин, следующих позади. У «феррари» Светланы «дворники» постоянно работали, смывая грязь. Заканчивалась жидкость в бачке омывателя. А ее терпение закончилось уже давно. Как-никак, без малого шесть часов за рулем. Устала. Скорее бы добраться! А тут эти два урода устроили состязания, дорогу перекрыли. Из Юрия, сидевшего рядом, и сегодня сменщик за рулем никакой. Он вроде как вышел из запоя. Больше крепкого не пил, а лишь по несколько бутылочек пивка каждые двести километров на заправках. Так он смягчал последствия похмельного синдрома. Но его все равно трясло мелкой дрожью. Угрюм, молчалив. Ни слова за весь путь.
Вчера, к вечеру, окрыленная подсказанной идеей, Светлана вернулась с прогулки по набережной и не обнаружила Юрия там, где оставила: в машине на парковке гостиницы. Нашла спящим в своем люксе, куда он неизвестно каким способом умудрился попасть. Наверное, взял ключ у портье. Но вот как? Как он мог объяснить, что ему нужно? Ведь, по его словам, он в иностранных ни бум-бум абсолютно. Значит, все-таки может. Ведь как-то умудрялся договариваться со знойными испанками насчет любовных свиданий. Светлана не стала будить, разбираться, каким это образом он попал сюда. Да и выяснять с носатым отношения уже больше не хотелось. Найдя выход из той ситуации, в которой оказалась из-за его тупости, она уже не испытывала к Юрию той злобы, ненависти и брезгливости, что были еще утром. Спит. И пускай спит. У нее другие дела. Нужно срочно выяснить расписание паромов из Испании в Англию, из Англии в Голландию. Еще надо успеть в банк, снять деньги, так как наличность заканчивалась.
Остаток того дня Светлана провела за ноутбуком, разрабатывая план спасения своего «Коняшки» от возможного ареста. Уже за полночь план был готов. Юрий ей в этом не помогал, но и не мешал. Он валялся на кровати в другой комнате, сопя, ворочаясь и постанывая от жуткого похмелья. План оказался сложным, многоходовым, но, как ей казалось, исполнимым, если не мешкать. Из Вилла-ду-Конди восемьсот километров до Бильбао. Тридцать часов на пароме до Портсмута. Затем четыреста километров на машине до Халла, где сразу на другой паром. Пятнадцать часов морем до Роттердама. Далее уже знакомым маршрутом в тысячу двести верст до Гданьска. В Гданьске забирают со стоянки аэропорта свою «БМВ», на которой въехали в Европу и которую туда отогнал продавец машин ван Брут, втюхавший им «феррари». Из Гданьска финальный бросок двумя машинами до белорусского Гродно. На все про все шесть суток. Как раз укладывается в девяносто разрешенных дней пребывания в Шенгене. Даже еще день в запасе остается. В Белорусии уже можно не спешить. Отдышаться, отдохнуть несколько дней — и в Москву. Светлана твердо решила вернуться на Родину. Но не в Калининград, а в столицу. Там она сможет затеряться в многомиллионном городе. Снимет квартиру, где и будет дожидаться окончательного разрешения вопроса с Окоповым. Насчет того, как дальше быть с Юрием, подумать не успела. Оставила на завтрашний день. Обмозгует по дороге на Бильбао. Для этого времени будет предостаточно.
Следующим утром, рано, Светлана тронулась в путь. Юрия уже не надо было тормошить. Проснулся и оделся сам. Хотя все еще никакой. Бледный, заторможенный, угрюмый, трясущийся, он так и не спросил, куда едут. Просто сел в машину и откинулся в пассажирском кресле, скрестив на груди руки. Идея решать по ходу какие-то сложные проблемы, особенно в личной жизни, оказалась плохой. За рулем на оживленной трассе, на скорости в сто пятьдесят, когда вся в напряжении, когда постоянно перестраиваешься и обгоняешь, не очень-то раскинешься мыслью. В голове проскальзывали лишь короткие мыслишки, умозаключения, выводы, которые были сделаны уже давно. Тем не менее из сумбура этих обрывков Светлана таки пришла к окончательному решению. Несмотря ни на что, она не будет рвать отношения с Юрием. Тому немало способствовали врезавшиеся в память наставления бабушки: «Разбежаться, Светка, дело не хитрое. Но мужик — он же как тулуп зимой. Какой бы ни был, но пока новым не обзаведешься, старый не выкидывают. Иначе околеешь с холоду. Вон, у мамаши своей спроси! Она знает, каково это». Поэтому Светлана решила, когда разберутся с Окоповым, по приезде в Калининград они вернутся к тому образу жизни, что был до этого. Он — отдельно в своей съемной квартире. Она — у себя в доме. Встречи только тогда, когда этого сама пожелает. И так до тех пор, пока не найдет другого. А даже когда найдет, то и в этом случае гнать Юрия не стоит. Несмотря на два серьезных косяка с побегом Окопова и кидаловом аферистки Жужу, в делах он зарекомендовал себя полезным докой. Останется на должности в ее фирмах помогать управлять бизнесом. Хотя… Как знать?.. Может, еще для каких личных надобностей? Сейчас же придется принять все как есть, перетерпеть и попытаться бесконфликтно сосуществовать до возвращения домой, особо не досаждая друг другу. В свой план дальнейших отношений Светлана не собиралась посвящать Юрия. Просто ставить перед фактом, не вдаваясь в дальнейшие подробности. Ведь, как-никак, она здесь хозяйка, а не он.
Вчерашний хлопотный день с его потрясениями, отчаянием и обретенными надеждами давал о себе знать. Легла поздно, встала рано. Не выспалась, толком не отдохнула. Плюс сегодняшние шесть часов за рулем. Спина задубела, шея болит, плечи ноют, и сухая резь в глазах. Да еще эти два дебила-дальнобойщика устроили гонки на затяжном подъеме, заняв обе полосы и не давая никому их обогнать. Когда уже все известные ей матюги и ругательства пошли по третьему кругу, подъем закончился, дорога пошла ровно, и француз по правой полосе стал медленно вырываться вперед, победно сигналя отстающему немцу. Только образовался просвет, Светлана перестроилась, притопила газ и проскочила между двух фур на пустую до горизонта трассу. Вырвавшись на свободу, разогналась до двухсот и не сразу заметила, что едет уже посреди заснеженных холмов и долин. Оказывается, и в Испании бывает снег. Первый ее снег этой зимой. Еще больше захотелось домой. От контраста черной ленты мокрого асфальта на белом фоне снега сухая резь в глазах стала сильней, разболелась голова. А на дорожном указателе значилось: до Бильбао еще восемьдесят два километра.

— Во-о-о! А че мы здесь? — спросил Юрий, остановившись в дверях с двумя чемоданами в руках и оглядывая номер. Это были его первые слова за весь день.
— Уй, пусти! — Светлана, шедшая сзади, локтем оттолкнула его и прошла первая внутрь.
Стандартный гостиничный номер в одну комнату в серо-голубых тонах с коричневыми пятнами мягкой мебели. Крошечная прихожая со встроенным шкафом и дверью в ванную. В комнате диванчик, два кресла, стул, письменный стол, небольшой телевизор в углу на кронштейне. Справа — выделенная прямоугольной аркой спальная зона с неширокой двуспальной кроватью. Вместо окна — стеклянная дверь на балкончик, с которого открывался вид на странную архитектурную абстракцию музея какого-то Гуггенхейма. По сравнению, что было — почти спартанская обстановка. «Накололи, гады, насчет пятидесяти квадратов, — подумала Светлана, ставя дорожную сумку на пол, а сумочку небрежно на стол. — Здесь и тридцати пяти не будет». Освободив руки, приложила пальцы к вискам, поморщилась, подошла к кровати, рухнула на нее спиной и закрыла глаза.
— Дарлинг, что, получше номера не было? — спросил Юрий, пройдя следом в комнату и поставив чемоданы посредине.
— Были, — негромко ответила она, положив руку на лоб ладонью вверх.
— И чего мы здесь тогда?
— Я вчера в банке выписку по счету взяла.
— При чем здесь…
— Знаешь, сколько мы потратили за три месяца?
— …
— Двести восемьдесят тысяч.
— Ого!
— У нас только на гостиницы по полторы-две штуки в день уходило. Каждый месяц девяносто тысяч неизвестно куда! А я столько не зарабатываю. В фирмах доход всего шестьдесят четыре. И не евро, а баксов.
— Так мы еще на «феррари» сто пятьдесят потратили! Забыла?
— Нет. Девяносто в месяц получилось без расходов на машину и ее ремонт.
— А-а-а… вечеринка в Ницце! Если с арендой виллы, то мы только там больше сорока оставили.
— Если убрать Ниццу, все равно расходов… М-м-м! — Светлана простонала от резкой боли, стрельнувшей в голове. — Расходов?.. Больше семидесяти.
Юрий хотел сказать что-то еще, но не стал. Он подошел к балконной двери, отодвинул занавеску, глянул на улицу и произнес еле слышно: «Значит, мы начали экономить? Ну-ну!» Потом задумался, склонив голову, сунул руки в карманы и, глядя в пол, несколько раз прошел из угла в угол. Остановился посредине и еще некоторое время стоял, размышляя.
— Дарлинг, ужин в номер закажем? Или экономить будем, в ресторан спустимся? — наконец, с едва уловимой насмешкой спросил он.
— В ресторан. Здесь и накрыть негде… Опять хочешь нажраться?
— Нет. Не собираюсь. Так, лишь… Как обычно. Для аппетита чего-нибудь.
— Если как обычно, то иди без меня. У тебя одного это лучше получается. А я потом сама. Минут десять еще полежу, переоденусь… Уй, нет! Не буду. Сил никаких. Так спущусь.
После ужина Светлана долго отмокала в небольшой, не очень удобной «сидячей» ванной, давая расслабление уставшему в дороге телу. Потом высушила феном волосы, почистила зубы, надела короткую полупрозрачную ночную сорочку и вышла в комнату, освещаемую через стеклянную балконную дверь разноцветной подсветкой странной архитектурной абстракции музея какого-то Гуггенхейма. Юрий уже похрапывал в кровати на боку, натянув одеяло до самого носа. На цыпочках, стараясь не разбудить, подошла, легла с края спиной к нему, накрывшись своим одеялом. Внезапно, он повернулся, полез к ней под одеяло и стал молча сзади домогаться, бесцеремонно и нагло. Было неприятно от его грубых прикосновений. Отбивалась, отталкивала, а он продолжал везде лапать ее все настойчивее и настойчивее. Это молчаливая борьба в постели продолжалась долго. «Ладно, — подумала она, сдавшись, — пусть быстрее кончит, успокоится и отстанет». Позволила стащить с себя сорочку. Он навалился сверху, уже пристроился, как почувствовала: в комнате еще кто-то есть. Уловила запах, еле различимый. Сразу его узнала. Тот самый родной запах мужчины из чудесного сна, что видела в марте накануне ее первого любовного свидания с Юрием. Собрав все силы, яростно упираясь руками, с трудом столкнула с себя Юрия и увидела ЕГО. Немолодой, поджарый, с залысинами на полголовы, седыми висками и короткой бородкой, в сером свитере с закатанными рукавами, он стоял в проеме распахнутой двери и смотрел на нее. Лица опять не видно, лишь силуэт. Но чувствовала его взгляд, осуждающий и полный презрения. От неожиданности ахнула, оцепенела с открытым ртом, внутри все оборвалось. Это продолжалось несколько секунд. Не сказав ни слова, мужчина покачал головой, развернулся и пошел прочь. «Не-е-ет! — крикнула истошно вдогонку. — Ты не так все понял! Это не то! Я не хотела! Он сам меня!.. Подожди-и-и!» Она вскочила с кровати и, наплевав, что совсем голая, выбежала через открытую дверь в длинный гостиничный коридор. Там его уже не было. Что есть силы помчалась к лифту. Вбегая в вестибюль, увидела, как закрываются двери… «Уехал… Все пропало! Он не простит никогда! Это конец! А-а-а!!!» — в отчаянии завопила она, вцепилась в волосы, запрокинула голову и рухнула на колени перед закрытыми дверьми лифта.
«Э… Ты че?.. Че кричишь?!» — послышался недовольный сонный голос сбоку, и ее несколько раз толкнули в плечо. Светлана, задыхаясь, открыла глаза и тут же вскочила с кровати. Лицо перекошено, взгляд безумен и мечется по сторонам. В неярком свете улицы, пробивавшемся через балконную дверь, увидела Юрия. Его сонная рожа высовывалась из-под одеяла и косилась на нее с недовольной гримасой. Дверь в коридор закрыта. На ней короткая полупрозрачная сорочка. Словно не веря, ее взгляд еще раз метнулся вокруг. Все то же. Юрий под одеялом, дверь, сорочка. Светлана схватилась за сердце и выдохнула с облегчением. Это был сон. Кошмарный сон. Самый ужасный в ее жизни. Какое облегчение! Но осознав это, все равно никак не могла успокоиться. Сердце бешено заходится, и руки трясутся. А Юрию хоть бы что. Сделал в ее сне свое гнусное дело, сейчас повернулся на другой бок и продолжил дальше безмятежно посапывать.
Подошла к письменному столу, склонилась к миниатюрному холодильнику под ним. Увы, кроме двух бутылок минералки ничего. Пришлось пить это. Села на стул, отпивая из горлышка маленькими глотками, понемногу успокаиваясь. Долго так сидела, пока не начала мерзнуть. Встала, подошла к кровати, хотела опять залезть под одеяло, но поняла, что не может этого сделать. Она не может заставить себя лечь в одну кровать с Юрием. Почти год назад их отношения начались с того чудного сна и сейчас, похоже, окончательно закончились. Закончились опять же сном до того реалистичным, что кошмар от него был страшен вдвойне. Светлана пошла в ванную, укуталась в гостиничный махровый халат, вернулась и легла на диване. Никак не могла уснуть. Боялась, во сне опять явится ОН и увидит ее в одной комнате с чужим мужчиной. Задремала только под утро.
Светлана проснулась поздно. Уже девять. Встала — и сразу в ванную. Только заглянула: там Юрий у зеркала, голый, в одних белых трусах, бреется. Тут же отпрянула, захлопнув за собой дверь, успев заметить его ухмылку под слоем пены. До сего дня ее че-то никогда не останавливало присутствие Юрия в ванной комнате. Могла при нем раздеться, умыться, почистить зубы, принять душ и даже сходить в туалет, если по-маленькому. Но сейчас… Словно наткнулась на совершенно незнакомого, чужого человека. Ночью на диване, пока не забылась дремотой, у нее было достаточно времени все обдумать. Возникло твердое желание уже сегодня расставить все точки над «i», заявив, что между ними все кончено. Хватило часа забытья, чтобы с рассветом передумать и не делать столь резких движений. Чувства чувствами, а логика подсказывала: Юрий ей все еще нужен. Хотя бы для того, чтобы отогнать ее «БМВ» из Гданьска в Белорусию. Не может же она вести две машины сразу! Так что придется с недельку потерпеть его рожу. Но теперь только в разных номерах гостиниц.
— Дарлинг, может, посвятишь в свои планы? — спросил Юрий, выходя из ванной.
— Уже очухался, алкаш?! — раздраженно бросила Светлана, проходя мимо в ванну, закрыв за собой дверь на защелку.
Когда вышла, Юрий поджидал возле двери.
— И все-таки какого черта мы в Бильбао? — спросил он, преграждая дорогу.
— Пить надо меньше!
— Только поэтому?
— Хватит ёрничать! — она обошла его и села за стол. — Сегодня, в два, отсюда паром до Портсмута.
— Портсмут… Где это?
— В Англии. Мы так Францию объезжаем. Из Портсмута на машине в Халл… Для некоторых — город такой. Оттуда также паромом в Роттердам.
— Ишь ты! — фыркнул Юрий с кривой усмешкой. — Сама придумала?
— Тебя забыла спросить!
— Зря, следовало бы.
— Уй! — отмахнулась Светлана.
— Дальше куда?
— Из Роттердама едем в Гданьск. Там со стоянки аэропорта забираем мою «бэху» и двумя машинами через Ольштын в Гродно.
— В Белорусию, что ли?
— …
— И-и-и… нахрена нам Белорусия сдалась?
— Из Белорусии домой. Вернее, в Москву. Там сниму квартиру, пока с Окоповым не решится. Надоела эта чертова заграница. Тошно здесь! Тоска!
— Значит, мое мнение тебя не интересует вовсе.
— Я бы поинтересовалась. Так ты все время в дрова! Можно подумать, у тебя есть другие варианты.
— Есть. Мне в Белорусию нельзя.
— Почему это?
— Во-первых, я не самоубийца.
— Так сильно ссышь из-за Окопова?
— Фу! — пренебрежительно фыркнул Юрий. — При чем здесь твой Окопов? Помнишь, я рассказывал, как в две тысячи третьем работал на заводе юристом?
— …
— Как там пропали документы на несколько сот миллионов, и в этом обвинили меня? Я из-за этого был вынужден бежать?
— Ну-у-у.
— Так они нашли меня.
— Кто?
— Служба безопасности завода. Настоящие бандюганы.
— Как они тебя нашли?
— По пересечению границы. У них с ментами все схвачено. Мои данные поставили на тычок. И как только мы с тобой выехали в Польшу, информация тут же до них дошла. Сейчас ждут, когда вернусь.
— Откуда тебе это известно?
— Володя на прошлой неделе предупредил.
— Так ты из-за этого запил?
— Ну, не просто же так! — Юрий с честнейшим видом пожал плечами и развел руки.
— Подожди! — глаза у Светланы расширились, и она схватилась рукой за сердце. — Я ведь с тобой вместе границу пересекала! Значит, меня тоже?..
— Ты-то здесь при чем? Ты там никаким боком. Тебя никто не ищет.
— Точно не ищут?
— Не волнуйся, точно. Им нужен только я.
— Тогда до Белорусии хотя бы можешь со мной доехать?
Юрий криво ухмыльнулся и с усмешкой продолжил нравоучительным тоном:
— Дарлинг, у России и Белорусии общая таможенная зона. У погранцов единая система информации. Стоит мне пересечь границу с Белорусией, данные об этом станут им известны в течение десяти минут. Понятно?
—- Но, хотя бы до границы?! Дальше я сама пересеку за два захода.
— Нет, Дарлинг. Не получится.
— Почему?
— Потому что еще есть и «во-вторых».
— …
— Мы не сможем попасть в Англию.
— Как — не сможем?
— До этого… Как его… До какого города, ты говорила, паром сегодня?
— Портсмут.
— Точно, до Портсмута! Туда, конечно, мы доплывем. Но нас даже из порта не выпустят.
— …
— У нас английской визы нет.
— Ну и что! У нас же шенген!
— Англия в шенген не входит.
— Че ты гонишь! — воскликнула Светлана. — Это Евросоюз!
— Да, Евросоюз. Но не шенген. В интернете посмотри! Жителям Евросоюза туда без визы можно. Вот остальным — никак. С этим строго.
— Э-э-э… если получить визу?
— Неделя минимум.
— За-ши-бись! — со злостью, разделяя слоги, воскликнула Светлана и перешла на крик. — Так бездарно просрать сто пятьдесят штук! Из-за тебя всё, скотина! Ты о чем тогда думал, когда в Барселону предложил ехать?! Ты, гад!..
— Дарлинг, Дарлинг! Тише! — перебил ее Юрий, сделав предостерегающий жест раскрытой ладонью. — Давай без скандалов! Соседей разбудишь!
— Каких, нафиг, соседей! Десятый час! — Светлана сбавила тон, но было видно, внутри у нее все клокочет.
— Все равно тише! Ну хоть раз обойдемся без криков!
— Можно подумать, я всегда… — Светлана опять начала распаляться, но замолкла на полуслове, помолчала и произнесла еле слышно: — Тогда на кой ты мне такой красивый сдался?
В ресторан спускались по-отдельности. И сидели за разными столами. Это со стороны Светланы не выглядело странным. У нее было много оснований дуться на Юрия. Хотя бы из-за запоя. За завтраком пыталась придумать еще варианты спасения своего «коняшки». Но в голову ничего не лезло. Никаких идей. Поняла лишь, что от Юрия больше никакого проку. А его рожа стала просто бесить! Пришло самое время объясниться. Но, прежде чем решиться на тяжкий разговор, надо успокоиться, взять себя в руки. Позавтракав, поднялась в номер. Юрий был уже там. Прошла в ванную, чтобы не при нем сменить юбочку с майкой, в которых спускалась в ресторан, на уличные джинсы и кофту. Выйдя, уложила снятое в чемодан, закрыла крышку. Закурила, в задумчивости выпуская длинные струйки дыма, набираясь духу для последнего разговора. Докурив, затушила сигарету, несколько раз глубоко вздохнула, встала, сцепила пальцы в замок и после паузы начала трагичным тоном:
— Юра… Я долго думала и-и-и… Как бы это?.. В общем… Нам надо расстаться.
— У-ф-ф, *блин*!.. — выдохнул Юрий, не в силах сдержать улыбку. — Наконец-то!
Она никак не ожидала такой реакции. С недоумением покосилась на него и спросила неуверенно:
— Что значит, наконец-то?
— Нет-нет, ничего! — живо ответил он. — Я так. Продолжай!
Былая решимость отвечать твердым «Нет!» на его мольбы не уходить, остаться, продолжить быть вместе у Светланы подугасла. Никак не ожидала такого поворота. Юрий, похоже, тоже был настроен на разрыв. Это, с одной стороны, несколько упрощало предстоящие объяснения. С другой — возникло неприятное чувство, что с ней, такой красивой и богатой, готовы расстаться. Расстаться вот так, запросто. Даже расхотелось продолжать. Но слово — не воробей. Уже вылетело. Так что… пришлось.
— Я хочу вернуться в Россию. А ты не хочешь, — все еще с тем же трагизмом в голосе продолжила Светлана. — Поэтому предлагаю расстаться.
— Дарлинг, минуточку, — встрял Юрий, воздев указательный палец. — Не «не хочу», а «не могу».
— Есть разница?
— Да, большая.
— Но результат-то тот же!
— Да-да! Тот же, — внезапно легко согласился Юрий. — Выходит, я тебе больше не нужен?
Светлана не ответила, задумалась. Несколько раз нервно прошлась по комнате, выкручивая кисти рук, сцепляя пальцы то так, то эдак.
— Юра, я долго думала… — наконец продолжила она, вышагивая из угла в угол. — Пойми, мы с тобой разные люди! Совершенно не подходим друг другу… Это… Это для нас единственный выход. Зачем нам дальше продолжать мучить друг друга?
— Я разве кого-то мучил? По-моему, тебе было со мной неплохо. А?!
Шутливый, даже как бы с издевкой, тон Юрия никак не соответствовал серьезности темы. От этого Светлана на мгновение растерялась, но собралась и продолжила уже без трагизма в голосе.
— Так как насчет «расстаться»?
— Расстаться?.. М-м-м… Со скандалом?
— С каким скандалом?.. С чего бы?.. Я не собираюсь с тобой скандалить. Хочу спокойно объясниться.
— Точно не будешь? Обещаешь?
— Обещаю.
— Ну тогда расстаться так расстаться. Не имею ничего против.
Светлана с облегчением выдохнула и улыбнулась. Все обошлось просто, без нервов. Правда, несколько не так, как предполагала.
— Хорошо! Я рада, что ты меня понял.
Опять замолчали. Она остановилась у стола, не зная, что тут можно еще добавить.
— Тогда всё?.. Разбегаемся? — неуверенно спросила и тут что-то вспомнила, воскликнув: — Хотя… Нет. Еще одна просьба. Последняя.
— Последняя?! Дарлинг, не пугай меня!
— Можешь быть серьезным?! — Светлана слегка повысила голос. — Хотя бы сейчас!
— Да-да-да! — он поднял руки ладонями вперед и убрал с лица улыбку. — Я абсолютно серьезен. Слушаю.
— Поможешь мне здесь подыскать гараж или крытую стоянку? Чтобы снять на год. «Феррари» там оставить.
— Гараж? И это все, что ты хотела напоследок?
— Да. А что еще?
— Как насчет меня? Предлагаешь уйти так просто, ни с чем?
— А-а-а… Нет-нет. Сегодня сходим в банк. Я сниму там… Э-э-э… Тысяч… Двести. Это тебе.
— Двести?! — воскликнул Юрий и скривил притворно-удивленную мину. — А-хре-не-е-еть! Вот это щедрость!
— Ну-у-у… Триста… — неуверенно прибавила Светлана.
— Всего триста штук?! Да, Дарлинг, спасибо! Это за все, что я для тебя сделал?
— Не всего, а целых триста штук! — голос Светланы стал более решительным. — Это огромные деньги!
— Какие «огромные»?! Окстись! — вскричал Юрий. — Сама говорила, их и на три месяца не хватит.
— Не хватит, если в президентских люксах жить и в дорогих ресторанах все время жрать!
— Предлагаешь мне хостелы и столовые для бедных?
— Почему хостелы? Обычные гостиницы, как эта. Сто восемьдесят евро в сутки.
— Всего-то?! — съязвил Юрий.
— Ладно! — сглаживая ситуацию, Светлана пошла на попятную. — Сколько хочешь?
Юрий сел в кресло, вальяжно откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и негромко, расставляя акценты на каждом слове, с улыбкой назвал сумму:
— Один миллион… восемьдесят семь тысяч… пятьсот евро.
— Скока-скока?! Один миллион?! — переспросила Светлана, думая, что ослышалась. — Ты это серьезно?! А, часом, случаем, не охренел?!
— Нет, нисколечки, — он был невозмутим.
— Почему не пять лямов?! Или десять?! Откуда такая точная цифра?! Восемьдесят семь, да еще пятьсот?!
— По договору, Дарлинг.
— По какому, нахрен, договору, Котя?! — Светлана была на взводе, но старалась держать улыбку и говорить саркастическим тоном.
— Напоминаю. Шестое марта прошлого года. Второй день нашего знакомства. Гостевой кабинет в твоем салоне. Ты тогда уговорила меня взяться за дело по твоему разводу.
— Я тебя не уговаривала! Сам захотел!
— Ага, вспомнила! Отлично! Так вот, мы договорились, что я получаю семь с половиной процентов от всего, что достанется тебе по разводу. Не так ли?
— Теперь все я-а-асно! — протянула Светлана, повышая тон. — Думала, он любит меня! Оказывается, только из-за денег! Да?!
— Нет, ты не права. Я тебя люблю… Вернее, любил. Честное слово! Первых три раза любил. Ну а потом, естественно, из-за…
— Проститут! — выкрикнула Светлана, не выдержав этого насмешливо-издевательского тона.
Она схватила со спинки стула шарф и запустила им в Юрия. Не долетел. Но жест получился красноречивым. Он и ухом не повел. Все та же улыбочка.
— Я в такой же степени проститут по отношению к тебе, как и ты по отношению к Окопову.
— *Не свисти*! Я за него по любви вышла!
— Разумеется… По любви к деньгам.
Светлана хотела что-то ответить, но Юрий ее перебил:
— Только не надо тут рассказывать, как ради меня бросила Окопова, какой он классный был муж! Так можешь договориться, что он чуть ли не ангел во плоти.
— Да! По сравнению с такой мразью, как ты, — да!
— Даже так?! Ладно, пусть буду проститутом. Это, между прочим, тоже труд, — спокойно парировал Юрий. — И нелегкий. Сама хорошо знаешь. А любой труд должен быть оплачен. Кстати, я с тебя требую много меньше, чем ты за аналогичные услуги содрала со своего мужа.
— Ублюдок! Ты понял?! Ублюдок!
— Дарлинг! Дарлинг! Договорились — без скандала. Обещала!.. К чему эти крики, оскорбления? Они не помогут. Выпей водички, успокойся! Давай обсудим все без шума! Потом ты мне выплатишь причитающийся гонорар — и расстанемся друзьями, как интеллигентные люди.
Светлана внезапно поняла: истерики и скандалы, что закатывала раньше Юрию, уже не действуют. И в последнее время они его не очень-то пробирали. Сейчас же, когда сама объявила о разрыве, вообще никак. Подобный рычаг воздействия уже не работает, хоть все связки сорви. Эмоции ничего не дадут, кроме еще более издевательской усмешки этого гада.
— Гонорар тебе, сволочь носатая?! — сквозь зубы процедила она. — Так дело еще не сделано! Окопов в розыске. Я не могу вернуться домой. Какой тебе, *нафиг*, гонорар, козел?!
— При чем здесь Окопов? Он никак не влияет на сумму гонорара. Мы договаривались о проценте со всего, что ты получишь по разводу. Насчет Окопова и твоей невозможности вернуться домой мы не договаривались. Ты деньги и имущество получила?.. Получила. Больше в моих услугах не нуждаешься?.. Не нуждаешься. Сама сказала. Значит, моя миссия выполнена. Самое время рассчитаться.
— И откуда у тебя взялась такая точная цифра?.. Восемьдесят семь пятьсот?! — еле сдерживая раздражение, спросила она.
Юрий расплел ноги, склонился к дивану и вытащил из-за него свою дорожную сумку. Достал прошитый пружинкой альбом, протянул Светлане.
— Вот.
— Что это?
— Помнишь, в мае я заказывал заключение оценщиков о рыночной стоимости всех активов Окопова? Так вот, мне сделали два. Одно для суда с заниженными цифрами по его фирмам. Другое для меня, с реальными. Согласно второму, тебе досталось имущества на десять миллионов восемьсот тысяч долларов. Это соответствует восьми миллионам девятистам тысячам евро по курсу. Прибавляем деньги, что ты получила от австрийцев за лес. Итого, четырнадцать миллионов пятьсот тысяч евро. Умножаем на семь с половиной процентов… Калькулятор дать?
— А-а-а! — протянула Светлана с перекошенным лицом. — Так ты это уже в мае задумал?! Да?! — она театрально запрокинула голову назад и приложила ладонь ко лбу. — Дура! Дура! Какая ж я!.. И я тогда хотела еще выйти за него! А он уже готовился! Боже, какая я была дура!
— Дарлинг, не надо на себя так! Не такая уж…
— Прекрати! — вскричала она. — Прекрати называть меня «Дарлинг», скотина. Ты так всех своих шлюх называл!
— И твою мамашу в том числе.
Светлана дернулась, хватая воздух ртом и, не найдя слов, ринулась на него, выставив руки вперед в намерении вцепиться ногтями в рожу. Но он, сидя в кресле, будто ждал. Резкими движениями перехватил оба ее запястья и с силой сжал. Ее когти, не достигнув цели, бессильно хватали воздух в десятке сантиметров от его носа. И пнуть его никак. Если бы попыталась, то, склонившись, потеряла бы равновесие и рухнула на пол. В бессильной злобе еще что-то прорычала и плюнула ему в лицо. Тот только слегка поморщился, продолжая улыбаться.
— Пусти!.. Пусти! Больно!.. — наконец прохрипела она, оставив попытки добраться до его лица.
Он отпустил.
— Негодяй! Какой же ты негодяй! — воскликнула она, порывисто дыша, по очереди массируя запястья. — Синяки останутся, гад!
— Да, негодяй, — невозмутимо согласился Юрий, вытирая лицо платком. — Надо было найти другого, благородного, кто бы согласился подчистую ободрать твоего мужа, а его самого упокоить навсегда.
— Не *свисти*, скотина! Я не хотела его смерти!
— Ну да, конечно! А кто просил киллера нанять? Забыла?
— Ты сволочь и негодяй!
— Не меньше, чем некоторые, — он убрал в карман платок, а с лица улыбку и продолжил изменившимся, жестким тоном: — Еще отдашь «феррари». Это в качестве компенсации морального вреда… за плевок. Тут им все равно больше не сможешь воспользоваться. Арестуют. А у тебя еще «бэха» есть. Зачем тебе здесь две машины?
— Мою «феррари» захотел?! Ха-ха-ха! — она пыталась изобразить гомерический хохот, но получилось не очень. — *Хрен* тебе сопливый по всей роже, а не «феррари»! — орала она истерично. — Трехсот штук ему мало?! Так ты вообще ничего не получишь, скот! Ничего! Ты понял?! Я с тобой ни о чем не договаривалась! Если не нравится, можешь подать на меня в суд, козел! Там будешь доказывать, скока я тебе должна! И не забудь, Ко-о-тя! — в ее криках появился сарказм. — На разводе ты представлял интересы Окопова, а не мои! С него и требуй гонорар!.. Что, съел?! — она сбавила обороты, перестала кричать и перешла на жесткий, раздраженный тон. — Так что *шуруй* отсюда *на хрен*! Видеть тебя больше не могу, ублюдок!
— Да-а-а, культурка так и прет. Какой слог! Можно, конечно, уехать из деревни. Но деревня из тебя…
— Хватит мне тут! Уматывай! Собирай манатки — и уматывай отсюда!
На это Юрий лишь ухмыльнулся и достал из сумки нетолстую пачку бумаг.
— Если не «Дарлинг», то как прикажешь тебя называть?
— Для тебя, урод, Светлана Владимировна.
— Во-о-о! — обрадовался он. — Вернулись, с чего начали. Я тебя с самого начала так называл. Сама не захотела. Как? От обращения по имени-отчеству уже не чувствуешь себя старухой?
— Пшёл вон отсюда! — сквозь зубы процедила она.
— Уйду, уйду! Не волнуйся! Еще пара минут и… — он с невозмутимым видом протянул ей бумаги. — У нас в школе милиции курс по экономическим преступлениям читал капитан Галинский. Прикольный такой дядька. Так он нам говорил: «Товарищи курсанты, всегда ищите обделенных юристов и бухгалтеров. Это кратчайший путь раскрытия преступления. Они зачастую о махинациях знают куда больше самих махинаторов». Не догадываешься, к чему это я?
Светлана не ответила, насторожилась.
— Документы по контрактам с лесом Окопова, — пояснил Юрий, — которые в Роттердаме подписывали. Копии. Так что не рви их, пожалуйста. Оригиналы в надежном месте. Вот, взгляни!
Она нерешительно взяла бумаги и, согнув, бегло просмотрела, строча страницами.
— Договоры, фактуры, акты, платежные поручения, доверенность, банковские выписки, — с улыбкой перечислял он. — Полный комплект документов, подтверждающих, что при продаже леса австрийцам от имени фирмы ООО «Снаб-Экспорт ОНА», принадлежащей Окопову, по доверенности действовала именно ты, Светлана Владимировна. Здесь также есть доказательства, что вся выручка от этой сделки была зачислена на твой личный счет в офшоре. Все пять миллионов шестьсот двадцать тысяч евро.
— Паскуда! — тихо прошипела Светлана. — Мы это вместе делали!
— Разве там есть мои подписи?.. Только твои.
Светлана не нашлась, что ответить. Схватила сигареты. Закурила.
— Если я не получу своего гонорара, то вынужден буду продать эти документы.
— Кто у тебя их купит?
— Как кто? Кредиторы Окопова, конечно. За ним долгов с процентами больше трех миллионов баксов. Все жаждут вернуть. Эти бумаги дают кредиторам доказательства, что несостоятельность господина Окопова была вызвана исключительно действиями его бывшей супруги. Что она, злоупотребив полномочиями в доверенности, присвоила средства его фирмы, тем самым лишив Николая Анатольевича возможности расплатиться по долгам. С помощью этих документов кредиторы смогут на законном основании предъявить претензии к тебе, Светлана Владимировна, и наложить арест на все твое имущество.
— Как ты им передашь, *дятел*?! — со злостью бросила она. — Тебе в Россию нельзя возвращаться. Или *насвистел*?!
— Фу, Светлана Владимировна! Зачем так выражаться?.. Белл изобрел телефон уже более века назад. У меня есть номера всех кредиторов Окопова. Позвоню каждому и попрошу скинуться за оригиналы документов. Процентов?.. М-м-м… По тридцать пять от суммы долга. Встречу назначу где-нибудь на нейтральной территории. В Вене или Праге. Кстати, там есть один такой интересный кредитор… Брюнер… Не слыхала?
— …
— Как же! Известная личность. Раньше рулил бандюганами. Сейчас депутат. Полгорода под ним. Ему Окопов сто штук должен. Если с процентами и штрафами, то уже двести сорок. Так вот, он очень не любит, когда его кидают. Если предложу ему документы, заплатит даже больше основного долга Окопова. Потом, естественно, с тебя сдерет десятикратно. А я еще и в плюсах останусь.
— С-с-су-у-ка! — процедила Светлана сквозь зубы, выпуская дым.
— Но это еще не все. Как только документы всплывут в Калининграде, так к тебе сразу возникнут претензии от налоговой, таможни и валютного контроля. От одного только валютного санкций будет на всю сумму, полученную тобой за лес. До твоих счетов в офшорах они, конечно, не доберутся. Но до имущества и фирм в Калининграде — запросто. Все пойдет с молотка, включая твой красивый дом. Но и это еще не все. Эти документы дадут правоохранительным органам все основания для возбуждения уголовных дел. По тем же статьям, по которым обвиняют Окопова. По совокупности, лет на десять наберется. С хорошим адвокатом — на пять. Так что, Светлана Владимировна, у тебя есть выбор по исполнению обязательств. Либо в отношении меня — на сумму один миллион восемьдесят семь тысяч пятьсот евро. Либо в отношении кредиторов и государства — на сумму десять миллионов восемьсот тысяч долларов. Напомню: это стоимость всего твоего имущества в Калининграде. Кстати, когда имущество идет с молотка, цену дают мно-о-го ниже реальной. Так что, ты еще и должна останешься с тремя уголовными статьями в придачу. Выбирай!
Светлана слушала его и постепенно наливалась краской. Губы сомкнуты, и ноздри раздувались, как у скаковой лошади перед стартом.
— Подонок! — выдавила она, сверкая глазами. — Ты это сам все придумал и сделал! Теперь меня этим же и шантажируешь?! Да?!
— Я лишь давал советы. Ты вольна была придерживаться их или нет. Окончательное решение всегда было за тобой. Всё делала ты. Там нигде ни одной моей подписи. Только твои. Можешь убедиться.
— Нет! Это ты все сделал! Ты мне подсовывал бумаги! Я в них вообще не разбираюсь! Подставил меня, скот!
— Светлана Владимировна, ты сама с удовольствием встала в такую позу. И до сего момента тебе в ней было очень даже удобно и приятно.
— Мразь! — выкрикнула Светлана и ринулась на Юрия с занесенной рукой, чтобы влепить пощечину.
Он приготовился, приняв в кресле боксерскую стойку. Слегка отклонился вбок, левая рука вперед, кулак правой взведен для удара и взгляд исподлобья такой, что не оставалось никаких сомнений: не побрезгует заехать даме в челюсть или глаз. Психоз психозом, но она не решилась так рисковать. Застыла на полдороге с занесенной рукой, с перекошенным от злости лицом и вытаращенными глазами. Вместо физического воздействия в ход пошли оскорбления. Вчера на трассе, когда тащилась за двумя фурами, устроившими состязания на затяжном подъеме, думала, что использовала все известные ей матюги и ругательства в отношении тех двух дебилов-дальнобойщиков, перекрывших обе полосы. Сейчас же, распалившись, вдобавок к тем припомнила еще столько же. Выдавала такие отборные рулады, что любой прораб на стройке обзавидовался бы. Но и это никак не действовало. Юрий лишь лыбился и иногда издевательски кивал, как бы подбадривая. Видя тщетность своих излияний и что Юрий не собирается вступать с ней в словесную перепалку, она внезапно умолкла на полуслове, рухнула на стул и от бессилия разрыдалась, навалившись грудью на колени и закрыв лицо ладонями. Однако, всхлипывая и причитая, иногда сквозь пальцы косилась на Юрия. И слезы его не трогали. Все та же гаденькая улыбка. Вот уже и наплакалась, и слезки кончились, но Светлана все еще продолжала всхлипывать, обдумывая при этом сложившуюся ситуацию. А ситуация складывалась скверно. Юрий схватил за горло мертвой хваткой. Не вырваться. Его не пронять ни истерикой, ни слезами. Уже начала бояться, что ему надоест с ней спорить, возьмет и действительно продаст документы кредиторам. Так испугалась, что захотела, чтобы все это поскорее закончилось. Отдать этому подонку, что он требует и пусть валит на все четыре стороны!
— Эх, Светлана Владимировна! — вздохнул Юрий, когда ее всхлипы стали редкими. — То скандал, то истерика, то слезы. И так постоянно. Умеешь ты мозг выносить! Я не понимаю, как Окопов умудрился с тобой прожить аж четыре года?
— У… У меня с Окоповым истерик не было, — всхлипнув в ладошки, плаксиво проныла Светлана.
— Так это счастье мне одному досталось?! Да-а-а, надо было пару сотен добавить… За вредность.
— Скотина! — воскликнула Светлана и залилась рыданиями по новой.
На сей раз это длилось недолго. С десяток всхлипов, не более. Потом она разогнулась, убрала руки от лица, встала. Глаза красные, чуть опухшие, но уже сухие.
— Я еще бизнес-центр, лесопилку и этот… «лексус» отдала… Полмиллиона баксов заплатила твоим людям, — слегка подвсхлипывая, дрожащим, жалобным голосом сказала она.
— Во! — Юрий хлопнул в ладони и потер руки. — Мы уже начали торговаться! Прогресс!.. Светлана Владимировна, уверяю, то, что отдала, не относится к моему гонорару. Это называется накладными расходами по ведению дела. Мы, кстати, это оговаривали. Я их стоимость в расчет не включал.
— Ты здесь три месяца жил на мои деньги. Я почти триста потратила… Половину на тебя.
— А это называется «командировочные». Их полностью оплачивает заказчик.
— Сволочь!
— Пускай сволочь. Но прошу поторопиться! Давай сходим в банк, потом — в автомагазин. Рассчитаешься со мной, оформим купчую на машину и расстанемся добрыми друзьями. Мне еще через всю Европу ехать.
— В банке столько не выдадут. Заказывать надо, — плаксиво произнесла она.
— Не надо. Переведешь на мой счет.
— У тебя и счет есть?! — возмущенно воскликнула она. От ее плаксивого тона не осталось и следа. — Заранее приготовился?! Ну ты и скотина!
Три часа спустя Юрий и Светлана вышли из дверей автосалона, напротив которого был припаркован красный «феррари» кабриолет. У его переднего и заднего бамперов на корточках возились два работяги в синих спецовках, меняя номера. Юрий подошел к машине, открыл багажник, достал пару чемоданов и сумку, поставил рядом на тротуаре.
— Как ты поедешь через Францию? Там же могут арестовать! Или с арестом «феррари» все специально придумал? — спросила Светлана, стараясь быть ехидной.
— Может, придумал. Может, и нет, — ответил Юрий. Его лицо прямо-таки сияло от счастья. — Это, — он кивнул на машину, — теперь оформлено на меня. А во Франции ко мне никаких претензий нет. Я там нигде не засветился.
— Подонок! Чтоб ты подавился, скот! — раздраженно бросила Светлана.
— И тебе приятного аппетита! — парировал Юрий.
Поймав кураж словесной пикировки, он ждал от нее еще выпадов в свой адрес. Но их не последовало. Светлана молчала, поджав губки. Тогда он продолжил сам:
— Ну что, будем закругляться? Или… Как насчет прощального секса?
— С собой займешься прощальным! Сволочь!
— Хотя бы поцелуй?!
Светлана не ответила, демонстративно отвернулась.
— Нет так нет! — весело воскликнул Юрий, усаживаясь в машину. — Я бы подбросил до аэропорта, да не по пути.
— Свали уже!
— И тебе доброй дороги! До свидания!
— Прощай, урод носатый! Чтоб тебе разбиться в лепешку!
Юрий не стал в прениях добавлять последнего слова. Счастливо улыбаясь, завел двигатель и, визгнув покрышками, резко рванул с места. Как только красный родстер скрылся за поворотом, глаза Светланы стали наполняться неровным блеском наливающихся слез, пока не прорвало и не закапало по щекам. Ее только что, посреди бела дня, ограбили на миллион, увели любимого «коняшку» и оставили одну на дороге с двумя чемоданами и дорожной сумкой. Одну — на весь этот чужой, неуютный мир.

Ссутулившись от тяжести двух чемоданов, еще и с сумкой через плечо, Светлана шаркала мелкими шажками по утоптанному снегу тротуара. Было такое неприятное время суток, когда стемнело, а фонари еще не зажгли. В сумерках уже неразличимы сыплющие с неба мелкие, жесткие снежинки, но их ледяные покалывания чувствовались на лице и руках. Когда в Мюнхене делала пересадку, посчитала, короткая синяя куртка с капюшоном справится с объявленным минус пять в Гданьске. Поэтому не стала лезть в чемоданы за теплыми вещами. Однако курточка явно не справлялась. За полчаса продрогла насквозь. Замерзла да еще устала. Руки отваливались от тяжести чемоданов. Идти трудно, подошвы скользят, ноги разъезжаются.
Светлана обошла уже три парковки, пытаясь найти свою машину. Оказалось, парковок вокруг аэропорта имелось штук шесть, и она понятия не имела, на какую именно отогнали ее «бэхулю». На всех десятки машин, добрая половина которых покрыты снегом так, что не только номеров, но и марки не разберешь. Найди тут! И спросить не у кого. Вместо вахтеров автоматические шлагбаумы. Отчаявшись, измученная и продрогшая, она тащилась обратно в здание аэропорта, чтобы хоть там у администрации узнать, где ей искать свою машину. Мимо спешили люди. И никто не остановится, не предложит девушке помощь. Да, одной быть очень тяжко.
Тем временем, ларчик открывался просто. Ключи и документы на машину находились у администрации аэропорта. Сама же машина стояла на парковке «шесть», что в трехстах метрах отсюда. Услыхав про триста метров, у Светланы навернулись слезы. Но и когда наконец нашла свою «бэхулю», ее мучения не закончились. Под слоем свежего снега вся машина была покрыта ледяной коркой. Двери примерзли, и стоило больших трудов, чтобы открыть хотя бы одну. Поддалась только задняя справа. Проклиная все на свете, Светлана с заднего перелезла на водительское сиденье, одновременно моля, чтобы машина завелась. Получилось. Только перевела дыхание и начала успокаиваться, как другая напасть. Топливо на нуле. Теперь стала бояться, что оно закончится, пока прогревает машину или по дороге на заправку. Чужая страна, чужие люди, совершенно одна и не знаешь, где найти помощь.
Пока прогревала машину и себя, поняла, все ее планы пошли прахом. Собиралась из аэропорта, не заезжая в город, двинуть прямиком на Ольштын, чтоб назавтра быть поближе к белорусской границе. Но так измучилась за два перелета и сейчас, таскаясь с чемоданами по парковкам, что эти двести километров за рулем просто не выдержит. «Сотню бы осилить!» — подумала с горечью. Подумала — и ее спонтанно осенило чудесной идеей: «Сотню?! Всего сотня!.. Как раз столько до границы! Еще тридцать до Калининграда! А там… Там дом!.. Мой милый дом! Как же соскучилась! К чертям Ольштын и все остальное! Хочу домой!» Воодушевленная, достала из бардачка карту посмотреть, как лучше отсюда выбраться на трассу до пограничного перехода «Бранёво». «Всего два часа пути, — представляла она, — и я уже сегодня буду нежиться в пузырьках своего джакузи. Зажгу ароматическую свечку, музыка негромко и бокал красного на бортике. Из ванной — в кровать… Боже! Своя кровать!.. Как же надоели чужие! Усну в своей спальне и высплюсь наконец!.. Завтра встану поздно. Приготовлю завтрак. Обзвоню всех-всех-всех! Объявлю о своем возвращении. После неспешно соберусь и отправлюсь в свой меховой салон. Туда потянутся визитеры. Ирка прибежит первой. Эта всегда охочая до сплетен. За ней другие. Всем буду рассказывать о своих заграничных приключениях. Привру, конечно, что-нибудь с три короба. Может, кого зазову в гости на вечер. Устроим вечеринку. Танцы, музыка. Повеселимся! А на следующий день поеду…» Куда поедет на следующий день, Светлане так и не пригрезилось. Внезапно вспыхнувший в мозгу образ вмиг разрушил ее сладкие мечты. Это был образ Окопова: мрачный, ссутулившийся, шляпа надвинута на глаза, длинный плащ с поднятым воротником, руки в карманах. Она отчетливо поняла: даже если сегодня доберется до дома, то не сможет спокойно принять ванну, попивая вино. Она будет вздрагивать от каждого шороха, а к вину так и не притронется, боясь, что отравлено. Не сможет заснуть в своей кровати, зная, что где-то рядом рыщет ее бывший муж, жаждущий мести. Не сможет без опаски выйти на улицу. Не сможет никому сообщить о своем прибытии. Ведь об этом тут же узнает он и явится туда, где она будет. Там, дома, ей уготовано шарахаться от каждой тени и все время бояться. Смахнув слезинку, Светлана убрала карту дорог и достала карту Гданьска, подыскать поблизости гостиницу на сегодняшнюю ночь.
Уже в гостиничном номере Светлана почувствовала, как знобит, и почки ноющей болью напомнили о себе. Это всё последствия плутаний на морозе. Несмотря на недомогание, первым делом взялась за чемоданы и сумку. Там оказалось много шмоток Юрия, чуть ли не половина. Ведь все складывали вперемешку, когда еще не планировала разрыв. А после прощального скандала как-то не подумала поделить вещи. Он и не напомнил. Видать, так нужны были. Свалил налегке, с одной дорожной сумкой и «феррари», с более миллиона евро на счете. Все тяжести оставил ей, скот! С отвращением, будто грязные портянки, Светлана двумя пальчиками доставала его рубашки, брюки, трусы и отбрасывала в сторону, проклиная себя, что весь день таскала на себе эту лишнюю тяжесть. Ее вещи, вроде, все были на месте. Но не хватало главного, из-за чего и полезла в чемоданы. Ноутбук. Хотела связаться с дядей Геной по скайпу, приказать, чтобы через три дня прибыл в Москву, отчитался и передал прибыль компаний за три месяца. Но носатый урод и ноутбук присвоил себе. А без него связаться с дядей было проблематично. Гостиничным телефоном не решилась воспользоваться. Опасалась: это может выдать ее местонахождение в такой близости от Калининграда. Разговор пришлось перенести назавтра, когда купит новый ноутбук. Еще назавтра планировала до обеда выехать в Гродно, куда рассчитывала прибыть к вечеру.
Утром, проснувшись, Светлана поняла: ни в какой Гродно сегодня уже не поедет. Не на шутку знобит, вялость, поясницу ломит. Не то, что встать, пошевелиться трудно. Нечто подобное с ней случилось ровно год назад, когда также на морозе подхватила воспаление легких. Но тогда она могла позволить себе расхвораться. Окопов неотлучно рядом, ухаживал, заботился, а когда уходил по неотложным делам, оставлял медсестру. Сейчас же — никого. Все сама. От этих воспоминаний в душе Светланы шевельнулось что-то теплое по отношению к бывшему мужу, быть может, впервые с тридцать первого декабря позапрошлого года, когда он затащил ее отмечать Новый год в тот чертов домик на берегу моря. Ненависть к Окопову, которая еще недавно пылала в душе, поугасла. Сменилась другим, более сильным чувством. Тоже ненавистью. Ненавистью к Юрию, лицемерному подлецу, негодяю и шантажисту. В ее сердечке не нашлось места для двух аналогичных чувств сразу. Одна, более свежая, вытеснила другую. Поэтому от воспоминаний о бывшем муже уже не передергивало, не заставляло брезгливо кривится. Она все еще его боялась. Боялась до безумия. Но тех отрицательных чувств, что были раньше, уже не испытывала. Вместо них иногда проскальзывало нечто другое, расплывчатое и непонятное, вроде сожаления, и будто потеряла что-то очень нужное.
Собрав волю в кулак, Светлана заставила себя встать, одеться, спуститься к завтраку. После вышла в город. В магазине электроники купила ноутбук и там же попросила установить на него нужные программы. Пока с этим возились, зашла в аптеку рядом. Элементарные тетрациклин и диклофенак ей продавать отказались. Видите ли, рецепта нет! Пришлось довольствоваться аспирином, травяными сборами да медом в другом магазине.
Вернувшись в гостиничный номер, Светлана из чайника заварила в кружке травяной отвар с медом, укуталась в одеяло и уселась в кресле с новым ноутбуком. По скайпу набрала офис.
— Приемная компании «Эуро Ист-Вест Транс», — раздался незнакомый девичий голос. Барышня говорила не спеша и надменно. Чувствовалось, еще юная совсем.
«Новая секретарша, наверное. Ну-ну, дядя! Кобель!» — подумала Светлана и потребовала приказным тоном:
— Это Светлана Владимировна звонит. Соедини с Геннадием Арсентьевичем!
— Его сейчас нет. Что передать?
— Передать, чтобы немедленно взял трубку! — Светлана немного повысила тон.
— Я вам русским языком говорю: его нет! — высокомерно ответила секретарша.
— И где он?
— Геннадий Арсентьевич не докладывает, куда уходит.
— Так выясни!
— С какой стати?! Если вам говорят, его нет, значит — нет!
На этом вызов прервался, раздались короткие гудки. «Ни хрена себе!» — возмущенно подумала Светлана. Хоть и плохо себя чувствовала, хоть и слабость, но у нее имелось еще достаточно сил для гнева. Повторила вызов.
— Приемная компании «Эуро Ист-Вест Транс», — послышался тот же надменный голос.
— Послушай, курица! — жестко и внятно сказала Светлана. — Моя фамилия Исакова. Тебе это ни о чем не говорит?
— Н… Нет, — уже не так уверенно ответила девица.
— Зашибись, работнички!.. Ты новенькая?
— Да.
— Давно работаешь?
— Завтра неделя.
— Понятно. Тебя что, насчет меня не предупредили?
— Насчет кого?
— М-м-м! — раздраженно промычала Светлана. — Как зовут?!
— Кого?
— Ой! И где таких… Ну не меня же! Тебя!
— Полина… Полина Андреевна.
— Так вот, Поля, если ты мне сейчас не найдешь Геннадия Арсентьевича, то эта неделя у тебя будет последней. Уволю!
— Но… М… меня на работу Геннадий Арсентьевич принимал, — Полина уже лопотала совсем растерянным, испуганным голоском.
— Я и твоего Геннадия Арсентьевича уволю! Поняла?!
— Но… Но… Вы… Вы не имеете…
— Без «но» мне тут! Оторви жопу от кресла, подойди к шкафу у двери, возьми папку с учредительными документами и посмотри, как я не имею! Я хозяйка «Ист-Вест Транс»!
— Да-да! Извините! Извините, пожалуйста! Я же не знала, — жалобно блеяла Полина, оправдываясь. — Еще раз прошу простить!..
— Хватит ныть! Соедини с Геннадием Арсентьевичем! Быстро!
— Я правда не знаю, где он. С утра не отвечает.
— А мобильный?
— Выключен. Сегодня уже раз пять звонила. Его главный инженер тоже искал.
— Ладно, — Светлана смягчила тон, — когда объявится, скажешь, я звонила! И чтобы был на связи! До вечера еще позвоню.
Светлана сбросила вызов и набрала домашний дяди. Трубку никто не брал. «Тетка, наверное, на работе, —- подумала она. - А дядя, *чудак*, где-то шляется в рабочее время. Ладно, я ему устрою!»
Отвар трав в кружке настоялся. Светлана выпила все мелкими глотками, легла в кровать, повернулась набок, укрывшись одеялом с головой, и вскоре забылась сном. Проспала до обеда. Чувствовала себя уже лучше, но не до такой степени, чтобы встать с постели. Опять позвонила в офис. Секретарша Полина уже разговаривала с ней как подобает, с должной степенью почтения и подобострастия, готовая выполнить любое указание. За это время она поставила всех на уши в поисках гендиректора, но Геннадия Арсентьевича нигде найти не могли.
Вечером, после шести, еще раз позвонила на домашний дяде. На этот раз ответили:
— А-а-а, объявилась, наконец, шалава! — вместо ответа на «Здрасьте!» услышала грубый, с басами, голос Люды, жены дяди.
От такого вступления Светлана опешила. До этого тетка всегда разговаривала с ней, как с ребенком, голосом на несколько тонов выше своего обычного, всегда сюсюкалась ласково и приветливо. Сейчас же так грубо, по-хамски и с оскорблениями.
— Тетя Люда, вы что это?! — растерянно спросила она.
— Ничего! Ты зачем, зараза, подставила нас?! Сама за границу умотала, а нам тут расхлебывай!
— Кого я подставила?
— Генку, дядю твоего родного! Из-за тебя, гадина, его вчера чуть не убили! Весь в крови пришел. Хочешь меня вдовой сделать?!
— Убили?.. Из-за меня?.. — Светлана побледнела и схватилась за сердце.
— Да-да, из-за тебя!
— Тетя Люда, я… Я ничего не понимаю. О чем вы?! Кого я подставила?! Как это — чуть не убили?! Можете объяснить?!
— Ты специально Генку генеральным назначила, чтобы свои махинации на него свалить?! Да?!
Услышав слово «махинации», Светлана еще более побледнела, и у нее затряслись руки.
— К… Какие махинации? — уже подрагивающим голосом спросила она.
— Не знаю, какие, но вчера в контору приходили по твою душу. Спрашивали тебя, а досталось Генке. Из-за тебя, тварь, досталось!
— Что, досталось?
— Ты идиотка?! Я тебе говорю: избили прям в кабинете! Из-за тебя избили!
— Почему из-за меня?
— Из-за кого еще?! Тебя ведь искали!
— Кто меня искал?
— Откуда мне знать, с кем ты там дела вертишь?! Бандиты какие-то!
— Бандиты?! А… А… Дядя Гена жив?
— А ты хотела, чтобы его прикончили?! Жив, слава Богу! Жив!
— За что его избили?
— Из-за махинаций!.. Твоих и твоего носатого любовника! Чтоб вам провалиться!
— Какие махинации?! Я ничего не понимаю!
— Тебе лучше знать, какие!
— Тетя Люд, я понятия не имею… Я… Я… Э-э-э… Дядя Гена, что, в больнице?
— Нет, дома!
— Могли бы позвать его к телефону?
— Болеет он. Плохо ему. Завтра звони! Он тебе выскажет всё, что о тебе и о твоем носатом думает… племяшка!
На этом вызов прервался, послышались короткие гудки. Потрясенная и бледная, Светлана сидела, глядя перед собой и ничего не видя. В голове хаос беспорядочных мыслей, а в душе страх. Сильный страх, вызванный одним словом: «махинации». Ведь было чего бояться, когда рыльце в пушку. Но она понятия не имела, что конкретно за этим стоит, кто ее ищет и чего они хотят. Неизвестность еще пуще подпитывала страхи. Светлана уже забыла о своих недомоганиях и болях в пояснице. Теперь ее беспокоило больше, как пережить эту ночь и не свихнуться. О том, чтобы сегодня уснуть, не могло быть и речи. Будет мучиться неизвестностью, пока не выяснит, в чем дело.
Еще с час она нервно кружила по гостиничному номеру, теряясь в догадках, все более склоняясь к мысли: это подлец Юрий ее сдал, направив-таки кредиторам копии документов по лесу. Следовательно, дядю Гену в офисе навестил кто-то из этих кредиторов. Светлана, накручивая себя, уже с ужасом думала о других последствиях разглашения информации по сделке с лесом, о наступлении которых ей позавчера так доходчиво объяснил Юрий. Чтобы как-то справиться с переживаниями, позвонила на рецепцию и попросила доставить из бара бутылку коньяка, шоколад и сигареты.
Светлана не решилась беспокоить избитого, больного дядю ранним звонком. Еле дождалась девяти. Начиная с пяти утра ее рука сама непроизвольно тянулась к ноутбуку, сделать вызов. В последний момент спохватывалась и отдергивала руку. Последствием бессонной ночи в компании с бутылкой коньяка и пачкой сигарет стало то, что ей уже не так сильно хотелось вернуться на Родину. Когда наконец подошло время звонка, которое сама себе установила, она уселась перед ноутбуком и не могла себя заставить сделать вызов. Очень боялась. Боялась услышать ужасные вести. Но страх перед неизвестностью переборол. Трубку снова взяла тетя Люда. Услыхав голос Светланы, та не поздоровалась в ответ, лишь сказала: «Щас». Послышались шаги, скрип открываемой двери и голоса тетки с дядей еле слышно:
— Арсентич!.. Арсентич!..
— Э-э-э…
— Тебе твоя прошмадовка звонит.
— Какая на…
— Светка.
— А-а-а, эта.
Замолкли. Была слышна какая-то возня, зевки, кряхтение, невнятное бормотание, «пшик» открываемой бутылки, утробные глотки, блаженный выдох и после хриплый голос: «Принеси еще одну… холодненькую!». Не прошло и пяти минут, как дядя Гена ответил:
— Аллё! — голос сонный, говорил медленно и без эмоций.
— Дядя Гена! Дядя Гена! — начала взволнованно Светлана. — Что случилось?!
— Ничего такого… Меня избили.
— Кто избил?
— Мужики какие-то… Двое… Бандюги настоящие.
— За что?
– Что — за что?
— За что тебя избили?
— А-а-а… Из-за тебя. Искали тебя, а досталось… мне.
Светлана приложила руку к груди.
— Искали меня?! — переспросила она.
— Да-а-а… Хотели от тебя чего-то.
— Что?! Чего хотели?!
— Хрен их знает… Документы какие-то.
— Какие документы?!
— Ой…! Уф-ф-ф… Э-э-э… Учредительные… Фирмы какой-то… А-а-а, вспомнил! Твоего бывшего… Окопова.
Неспешная, безэмоциональная речь, паузы, ударения в словах. Подобную манеру общения Светлана совсем недавно наблюдала у Юрия при запое, в промежутках между пробуждением и опохмелкой. Вот и сейчас дядя Гена разговаривал с ней, словно еще не до конца проспался. Ей даже показалось, от ноутбука дохнуло перегаром. Но Светлана благоразумно не стала выговаривать дяде за это.
— ООО «Снаб-Экспорт ОНА»? — уточнила она.
— Да, — согласился дядя. — Она эта ОНА.
— Но это же фирма Окопова! Мы не имеем к ней никакого отношения! Ты сказал им это?!
— Сказал… А они меня чуть не убили.
— За что?! Это же не наша фирма!
— Они сказали… Это… Как его… У-ф-ф!.. Фирма принадлежала тебе с августа по сентябрь.
— Но это была судебная ошибка! «Снаб-Экспорт» случайно внесли в решение о разделе имущества. Потом отменили. Назад на Окопова оформили.
— А им *пофиг*!.. Взяли — и отхреначили ни за что!
— Они только про фирму спрашивали?
— Не-е-е…
— О чем еще?
— Про озеро какое-то.
— Про озеро?
— Да-а-а… Спрашивали… кто подписал документы о передаче аренды озера этим… Как его… Австрийцам… Совместное предприятие.
Услыхав про австрийцев, Светлана еле слышно ахнула.
— Дядя Гена, а-а-а… А где это произошло?
— Что произошло?
— Где тебя избили?
— Где-где… Сказать в рифму?.. Прям в моем кабинете… Ворвались — и…
— Но там же охрана!
— Охрана?! Хе!.. Вырубили эту охрану с пол-удара… Час очухаться не могли.
— Они что-нибудь взяли?
— Взяли… Деньги из сейфа… Искали документы, а взяли деньги… Все деньги, что были… Прибыль за три месяца… Это… М-м-м… — потом еле слышно через нос пробормотал: — Так… Шестьдесят умножит на три… Плюс… М-м-м… — и опять громко: — А-а-а! Сто девяносто две тысячи… Ограбили подчистую… Вот как теперь?! Как я отчитаюсь?!
— Но ты в милицию хотя бы обращался?
— За кого ты меня… Естественно… Тут же, как ушли. Даже номер их машины назвал.
— Ну и?..
— Капитан Панин из Центрального, кореш мой, сказал, чтобы я закрыл пасть и не отсвечивал… За этими двумя такие люди!.. Такие люди!.. Мало не покажется.
— Да что за люди такие?!
— Откуда мне знать? Какие-то с Урала.
— Дядя Ген! А ты в прокуратуру обратись! Сегодня же! К Ремизову, прокурору района. Он меня знает. Скажешь, от меня.
— Не-е-е, племяшка!.. С меня хватит. Ты там со своим носатым дела крутишь, а все *трандюлины* мне достается!.. Да?! Всё, *блин*! Увольняюсь к *едрене* матери! Сама тут огребай!
Светлана, и без того напуганная, перепугалась еще сильней. Она и вернуться не может, чтобы перенять управление, и другого на должность генерального назначить не в состоянии, потому что таковых кандидатов у нее нет от слова «совсем».
— Дядя Гена, — жалобным, просительным тоном стала уговаривать она, — останься! Хотя бы до моего возвращения! Я тебе зарплату на треть подниму!
— Не-е-е!
— В половину!.. На пятьдесят процентов!
— И не уговаривай!
— Еще выплачу компенсацию за ущерб. Десять… Нет, пятнадцать тысяч баксов!
— Откуда они?! Эти бандюги все деньги захапали.
— С прибыли следующего месяца. Можешь себе забрать!
— Мне что, потом эти баксы в гроб с собой положить?.. Не-е-е! Мне хватило!
Видя, как дядя непреклонен, Светлана прибегла к верному способу — пустила слезу, заныв и всхлипывая:
— Хм!.. Хм!.. Уи-и-и-и! Дя-а-а-дя Ген, пожалуйста, останься!.. Без тебя-а-а все компании развалятся-а-а!
— Да уж! Без меня там все к чертям полетит, — великодушно согласился он.
— Я с мужем развелась… Хм-хм-хм… Меня Юра броси-и-ил… Хм-хм-хм… Гад! И… И… И ты хочешь броси-и-ить!
— А куда мне деваться?! Много тебе проку будет от мертвого дяди?!
— Но там же… Там же… К тебе претензий нет… Это Окопова фирма… Ты… Ты тут не при чем! У-у-и-и!..
— Не. Не уговаривай!
Светлана еще минут пять всхлипывала и причитала, жалуясь на жизнь, умоляла остаться, заверяя, что ему опасаться нечего. Но дядя был непреклонен. Наконец, она выложила последний аргумент, казавшийся самым убедительным:
— Дядя Ген! Дядя Ген, а как же люди, работники?! Что с ними будет?! Хм-хм-хм!.. Они ж без тебя!..
— Люди… — по интонации дяди Светлана сразу уловила, что он поддается на уговоры. — Да-а-а, людей жалко…
— Они ж на улице останутся, без работы!
Дядя не ответил, долго молчал, а Светлана с замиранием сердца ждала, что он скажет. Не выдержав паузы, позвала:
— Дядя Ген! Дядя Ген!
— Д-а-а! — наконец, отозвался он. — Ладно, уговорила. Останусь. Только ради людей.
— Ой, спасибо! Спасибо, дядя Ген!
— Так что ты там говорила насчет зарплаты?
— Можешь увеличить на пятьдесят процентов!
— Еще, вроде, про компенсацию что-то?
— В следующем месяце возьмешь из прибыли пятнадцать… нет, двадцать тысяч баксов!
— А что будем делать с деньгами, что эти у меня из сейфа вытащили?
— Я тебе говорю: в прокуратуру обратись, к Ремизову!
— Не, Светка, я не идиот. В прокуратуру обращаться не буду. Там такие люди… такие связи… Меня на следующий же день грохнут.
— Такие крутые?!
— Круче некуда.
— Ладно, Бог с этими деньгами! Спишем. Потом еще заработаем… Как ты себя чувствуешь?
— Хреново. Вот, отлеживаюсь. Сегодня еще поваляюсь. Завтра, наверное, на работу пойду.
— Ой, спасибо, дядя Ген!
— Спасибо не булькает…
Умолкли. Дядя Гена больше ничего не говорил, а Светлана боялась сказать что-нибудь неуместное, от чего он мог поменять решение.
— Ну, всё… Устал, — сказал дядя Гена после продолжительной паузы. — Завтра звони… вечером! Пока!
— До свидания, дядя Ген! Выздоравливай!
На этом связь прервалась. Послышались короткие гудки.
На другом конце линии, в Калининграде, в спальне своей квартиры, Геннадий Арсентьевич Краснюк, сбросив вызов, передал телефон жене Люде, стоявшей рядом.
— Слыхала, как я ее? — спросил он, глядя в потолок. — Теперь будет знать, как разговаривать с дядей! Хе… В ногах валялась, потаскуха!
— Ты действительно решил остаться? — спросила она с надеждой, приняв трубку и вложив взамен в его руку банку пива.
Тот с «пшиком» открыл, сделал несколько больших глотков и ответил:
— Че я, дурак, что ли, от такого места отказываться? Нос заживет. Еще раз расквасят, опять заживет. Чай, не грохнут. Не за что. Я вообще не при делах, — опять присосался к банке, пока не допил. — О-о-о, хорошо пошла-а-а… Ик!.. Зато теперь компании мои. Она сюда еще долго не сунется. Вот она где у меня! — его рука взметнулась вверх, и банка с хрустом смялась в кулаке.
На самом деле все было не так ужасно, как следовало из рассказа Геннадия Арсентьевича. Его никто не избивал и не грабил. Так лишь, сделали внушение. Но этого вполне хватило, чтобы гендиректор группы компаний «Эуро Ист-Вест Транс» перепугался до смерти.
Первого февраля, во вторник, Геннадий Арсентьевич Краснюк несколько задержался на работе. Ну, как задержался? Обычно, за исключением пятниц, он покидал офис к пяти, за час до окончания рабочего дня. А в тот день пробыл дольше, до начала седьмого. И вовсе не потому, что неотложные дела. Он ждал звонка от капитана Панина из Центрального РОВД. На сегодняшний вечер договорились устроить матч-реванш по боулингу. Вот уже стукнуло шесть. Офис опустел. Из приемной заглянула секретарша Полина. Спросила, нужна ли еще? Геннадий Арсентьевич не стал задерживать и позволил уйти. Еще в обед, запершись в кабинете, он очередной раз «протестировал» ее на «профпригодность» и «навыками» новой секретарши на сегодня остался вполне удовлетворен. Кроме Геннадия Арсентьевича в офисе находилась лишь охрана: боец ЧОПа на входе и личный телохранитель, двухметровый борец Саня в приемной.
Геннадий Арсентьевич сидел в своем кабинете весь погруженный в дела, прильнув к монитору компьютера. Вдруг отчетливо услышал: кто-то рядом негромко кашлянул. От неожиданности дернулся и отвлекся от экрана. За это мгновение его супергерой, Крутой Сэм, получил смертельное ранение от стальных когтей летающей горгульи, лишившись последних десяти процентов жизни, немного не добежав до спасительного куба со «здоровьем». Раздосадованный такой неприятностью, поднял глаза. В кабинете, у двери, стоял невысокий, сухощавый мужичок. Под черной кепкой — простоватое, обветренное лицо типичного работяги-пролетария. Впалые щеки с глубокими вертикальными складками. Добродушный взгляд с прищуром, с полуулыбкой на бледных, тонких губах. Одет в серое полупальто, на шее шарф, из-под которого выглядывала белая рубашка с галстуком, на руках перчатки тонкой черной кожи. В таком виде он, скорее, смахивал на профсоюзного активиста, недавно сменившего цех на общественную работу. Геннадий Арсентьевич не переваривал, когда к нему в кабинет врываются без доклада, без приглашения и без стука, особенно когда занят важными делами. Такого хамства никому не дозволялось. Закипая от гнева, он вскочил с места и с грозным видом навис над столом, упершись в него руками.
— Какого х-х-х… Кто пустил?! Тебе чего тут?! — начал орать Геннадий Арсентьевич. Ему частенько приходилось повышать голос, чтобы показать подчиненным степень своего гнева. — Вон! Пшёл вон отсюда! Живо!
Мужичка никак не тронули грозные вопли генерального. Не шелохнулся. Стоит спокойно, улыбается. Это Геннадия Арсентьевича еще более взбесило:
— Саня! — проорал он, обращаясь к запертой двери, вызывая из приемной телохранителя. — Саня!
Однако Саня не появился тут же. За дверью по-прежнему тихо.
— Санёк… твою мать! — в нетерпении повторил призыв Геннадий Арсентьевич, выбрался из-за стола и направился к двери.
Незваный гость невозмутимо посторонился, давая дорогу. Рванув дверь, Геннадий Арсентьевич увидел в приемной еще одного типа, одетого так же, как и первый. Сначала даже показалось, эти два субъекта похожи, как братья. Однако, приглядевшись, второй был несколько пониже и плотнее. Он стоял у открытого шкафа возле дверей и водил рукой в кожаной перчатке по корешкам папок.
— Ты… Ты чего там забыл?! — задохнувшись от злобы, проревел Геннадий Арсентьевич.
Этот второй обернулся. Округлое лицо с легким румянцем на щеках. Пухлые губы и небольшой, приплюснутый нос. Глаза маленькие. В отличие от первого, не улыбался, хмурился. Поэтому взгляд исподлобья казался злым. Он лишь мельком глянул на Геннадия Арсентьевича и продолжил изучать содержимое шкафа. От такой циничной наглости генеральный директор несколько растерялся. Его взор заметался по приемной, выискивая помощи телохранителя. Не сразу его заметил. Могучее тело Сани распласталось, полулежа в кресле, рядом со столом секретарши. Голова запрокинута на спинку, рот приоткрыт, обе руки на животе, ноги вытянуты. Такое впечатление, крепко спит. Геннадий Арсентьевич хотел громким призывом разбудить Саню, как обратил внимание на его глаза. Они были приоткрыты. Зрачки закатились, и из-под век виднелись только белки. От этого его лицо напоминало жуткую маску. От вида безжизненного тела своего телохранителя Геннадия Арсентьевича прошиб озноб, ноги стали ватными, и руки затряслись. От начальственной самоуверенности не осталось и следа. Единственным его желанием сейчас стало немедленно броситься наутек, подальше от этих двух жутких типов. Не отрывая взгляда от распластанного тела, Геннадий Арсентьевич бочком начал пробираться к выходу из приемной. Ноги не слушаются, колени подгибаются, и поджилки трясутся. Когда подобрался к двери, второй мужик, стоявший возле шкафа к нему спиной, не оборачиваясь, произнес: «Не ходите туда! Останьтесь!» Геннадий Арсентьевич не послушался предупреждения и потянулся к ручке двери. Не успел схватиться, как этот второй резко обернулся, неуловимым движением перехватил его кисть и крутанул, зажав большой и указательный пальцы. Все произошло так быстро, что Геннадий Арсентьевич и не понял сразу, почему это прямо перед его носом вдруг оказалось зеленое ковровое покрытие пола, а сам он стоит на карачках в позе эмбриона с заломленной назад и вверх правой рукой, которую кто-то сжимал мертвой хваткой. Руку отпустили, и она безвольной плетью рухнула со стуком на пол. Сразу же в вывернутом плече почувствовал страшную боль, от которой взвыл, мотая головой из стороны в сторону. «Э!.. Заткнись! Не так уж и больно», — сквозь собственные завывания он услышал чей-то голос. Однако Геннадий Арсентьевич не заткнулся. Стал лишь тише и жалобнее подвывать, надеясь разжалобить этих двух страшных типов. Но чувствительный пинок по заднице и окрик: «Хватит ныть!» все-таки заставили его заткнуться.
— Геннадий Арсентьевич Краснюк? — кто-то обратился к нему официальным тоном.
Геннадий Арсентьевич, боясь поднять голову, несколько раз утвердительно кивнул в пол.
— Что ж вы там на коленочках? — продолжил тот же голос уже более дружелюбно. — Что-то потеряли?.. Вставайте-вставайте! К вам гости пришли, а вы в такой позе.
Геннадий Арсентьевич с опаской поднял голову. К нему из проема двери в кабинет обращался тот самый первый мужик, который «пролетарий». Гендиректора так трясло, что с трудом смог подняться на ноги. Поднявшись, еще раз с ужасом посмотрел на безжизненное тело телохранителя и стал пятиться назад, пока не уперся в стенку.
— Чего… вам надо? — еле выговорил он.
— Исключительно поговорить, — улыбаясь, с готовностью ответил «пролетарий». — Только тут как-то… Может, все-таки в кабинет пройдем? Там удобней будет, — он жестом показал на кресло генерального в глубине кабинета.
Геннадий Арсентьевич еще больше испугался, побледнел, сгорбился и сильнее вжался боком в стену, заслонил лицо левой рукой, приподнял правую ногу, как бы защищаясь.
— Геннадий Арсентьевич, пройдемте! — настаивал «пролетарий».
Вместо ответа тот мелко затряс головой, выдавая нечленораздельное:
— Не… не… мэ… ме…
— Да что ж ты ломаешься, как целка?! — воскликнул второй, пухлый, подходя к трясущемуся генеральному.
Он схватил Геннадия Арсентьевича за нос, потянул вниз, от чего несчастный согнулся пополам. В таком вот согбенном виде, как быка за кольцо, его повели в кабинет. Генеральный не сопротивлялся, покорно плелся следом в полуприседе, с гримасой страдания на лице, закатив к потолку глаза. Подвели к собственному креслу, развернули и легким толчком втолкнули на место. Второй разжал пальцы, посмотрел на них и вытер перчатку о пиджак генерального. Тот хлюпнул носом и схватился за него обеими руками, из-под которых вскоре закапала на рубашку кровь. «Пролетарий» вытащил из кармана платок и протянул его Геннадию Арсентьевичу:
— Возьмите! У вас кровь… Берите, не стесняйтесь!.. Вот видите, к чему приводит упрямство.
Геннадий Арсентьевич трясущейся рукой взял платок и приложил себе под нос.
— Прошу извинить! Мы без приглашения, — с улыбкой продолжил «пролетарий» благожелательным тоном, усаживаясь за стол напротив. — Но обстоятельства… — он вытащил из стаканчика отточенный карандаш и, чуть склонившись вперед, поднес острие к лицу генерального.
Тот, держась за нос, отпрянул и вжался в спинку. Хоть этот пролетарий ему ничего не сделал, его уверенная и спокойная манера пугала больше, чем грубое физическое насилие второго. А это острие карандаша перед глазами приводило просто в ужас.
— Что ж вы так нервничаете? — участливо поинтересовался «пролетарий». — Не стоит! Уверяю: вам ничего не грозит. Успокойтесь, пожалуйста! Всего-то несколько вопросов. Как только получим ответы, так сразу уйдем. Вы поняли?
Геннадий Арсентьевич интенсивно закивал.
— Надеюсь, ответы будут честными и искренними?
И опять подтверждение кивками.
— Замечательно! А то ведь других-то не приму. И мой товарищ от вранья всегда очень нервничает. Вы же не хотите его злить?
«Пролетарий» с улыбкой на губах и с каким-то жутким холодом во взгляде поднес острие карандаша прямо к глазу Геннадия Арсентьевича и несколько раз пальцами повращал взад-вперед вдоль оси. Потом, что-то услыхав, привстал и склонился через стол. С сидушки кресла Геннадия Арсентьевича на пол звонко стекала струйка. «Пролетарий» с пониманием несколько раз кивнул и сел обратно.
— Рад, что вы все правильно поняли!
Дальше последовали вопросы, на которые Геннадий Арсентьевич, боясь прогневать гостей, отвечал быстро, почти не думая, и предельно честно. Если бы его сейчас спросили о чем-нибудь таком постыдном, что тщательно скрывал, то и на это ответил бы, как на духу. Так был напуган. Для начала с готовностью рассказал, каким образом получил должность генерального в группе компаний своей племянницы. При этом не забыв упомянуть, что инициатором выдвижения его кандидатуры на должность стала собственная мать. Рассказал о племяннице Светлане и об известных ему обстоятельствах ее развода с Окоповым. Доложил, что племяшка при помощи своего носатого любовника, Юрия Захарко, пользуясь отсутствием Окопова, через суд обобрала бывшего мужа до нитки и подставила под уголовные статьи, из-за чего тот сейчас в розыске. О себе же говорил, что он человек маленький, такой же наемный работник, как остальные, что от него ничего не зависит, что всеми вопросами в фирме ведают его племянница и Юрий, а он только выполняет их указания. В качестве доказательства показал электронную переписку, в которой отправлял Светлане ежемесячные отчеты о доходах фирм.
Странно, но визитеров не сильно интересовали обстоятельства семейного рейдерского захвата, который провернула его племянница. Больше всего их интересовала фирма ООО «Снаб-Экспорт ОНА», а также где находятся все ее документы. Геннадий Арсентьевич божился, что эта фирма принадлежит Окопову и ни он, ни его племянница не имеют к ней никакого отношения. На этом и попался. Пролетарий сунул ему в нос листок, объяснив, что, согласно этой выписке, он, Геннадий Арсентьевич, возглавлял эту фирму в течение месяца, с конца августа по сентябрь. И снова пристальный холодный взгляд, полуулыбка, и острие карандаша вертится в нескольких сантиметрах от зрачка. От этого генеральный еще раз обмочил штаны.
Дальше все было как в тумане. Геннадий Арсентьевич, заикаясь и дрожа, оправдывался, что совершенно забыл об этом обстоятельстве. Ведь фирма «Снаб-Экспорт ОНА» попала в список имущества, подлежащего разделу в пользу его племянницы, вследствие судебной ошибки. Тогда же, не спрашивая мнения, его назначили руководителем этой фирмы. Но он никогда не видел ни документов, ни печати. Лишь один раз подписал от имени фирмы доверенность на имя Светланы, которую легализовали в консульстве и зарегистрировали в Торговой палате. Потом, под предлогом судебной ошибки, фирму переписали обратно на Окопова. Геннадию Арсентьевичу казалось, в своих оправданиях был убедителен. Но гости, наверное, не поверили и потребовали открыть сейф. Порылись там. Ничего не взяли. Даже не тронули пачки с долларами. Лишь отодвигали их из стороны в сторону, когда вытаскивали документы. Не найдя ничего нужного в сейфе, спросили, где могут еще находиться документы бывшего владельца. Ответил, что, возможно, в архиве. Отвели вниз, на вахту, за ключами от архива. Там Геннадий Арсентьевич увидел еще одно тело. Тело бойца ЧОПа, охраняющего офис. Бедолага сидел на полу, прислонившись спиной к стене и протянув ноги, со свесившейся на грудь головой. От вида второго безжизненного тела Геннадию Арсентьевичу захотелось быть с этими двумя еще более честным. Хотя, казалось, уже некуда. В архиве гости также не нашли ничего нужного. Вернулись в кабинет. Последовали вообще уж странные вопросы. Интересовались судьбой груза какого-то леса. Спрашивали про озеро в Приуралье со странным названием «Борода». Особо допытывались, каким это образом право аренды того озера было передано в совместное с австрийцами предприятие, когда господин Окопов уже находился в розыске. Геннадий Арсентьевич и рад бы ответить на эти вопросы. Но он действительно не имел никакого представления, о чем идет речь, и ужасно боялся, что его незнание могут принять за нежелание отвечать. Но, похоже, гости поверили. Дважды обмоченные штаны были лучшим доказательством искренности.
В завершение долго допытывались насчет племянницы Светланы: где сейчас находится и часто ли звонит. Геннадий Арсентьевич с готовностью рассказал, что Светлана как уехала в начале ноября за границу, так до сих пор и не вернулись. Божился, что не знает, в какой именно стране она находится. Убеждал, что связи с ней не имеет. Она всегда звонит сама, один-два раза в месяц, используя какую-то специальную компьютерную программу. Ему не верили, наседали, и вращающееся рядом со зрачком острие карандаша наводило ужас. Чтобы убедить гостей, Геннадий Арсентьевич готов был рухнуть на колени и побожиться. Однако допрос внезапно прекратился вопросом «пролетария»:
— Это всё?
Вместо ответа генеральный несколько раз кивнул.
— Может, что-то желаете добавить?
Интенсивное мотание головой из стороны в сторону означало, что не желает.
— Хм! Будем считать — поверили. Только учтите: ваши показания легко проверить. Если выяснится, что вы нас обманули, так заглянем еще раз. А мой друг, — он кивнул на второго, пухлого, стоявшего, облокотившись о косяк двери, — во второй раз уже не будет таким деликатным. Да и я тоже. Ну, так как? Есть что добавить?
Опять мотание головой в качестве отрицания, с наичестнейшим выражением лица.
— Хорошо! — «Пролетарий» встал и протянул визитную карточку, на которой значился только номер телефона. — Вы же дадите нам знать, когда ваша племянница здесь появится?
— Нет!
«Пролетарий», склонив голову, с удивлением посмотрел на Геннадия Арсентьевича.
— Не появится! — спохватившись, уточнил тот. — Пока не поймают ее бывшего мужа, сюда не вернется. Боится!
— Даже так? Хотя… Правильно, что боится. Я б ей за такое!.. Но, тем не менее, возьмите! Надеюсь, позвоните, если приедет! А лучше — попросите ее позвонить по этому номеру, когда выйдет на связь. Скажите: это в ее же интересах.
— Да-да! Передам! Обязательно передам! — с готовностью подтвердил Геннадий Арсентьевич, вставая.
— На всякий случай — прощайте! Ну, а если выясним, вы с нами были не совсем откровенны, то — до свидания! Следующий наш визит вам понравится еще меньше.
С этими словами «пролетарий» вышел из кабинета. Его пухлый напарник следом. Геннадий Арсентьевич, ссутулившись, в мокрых штанах, с заискивающей улыбкой трусил за ними до приемной, придерживая у носа окровавленный платок и приговаривая: «Прощайте!.. Прощайте!..» Только за гостями закрылась дверь, он, прикрыв глаза, выдохнул. «Живой!.. Живой!.. Слава Богу, жив остался!» — подумал он и его охватил какой-то ступор с чувством облегчения и тревоги одновременно. В таком вот состоянии он уставился на Саню, своего телохранителя, растянувшегося в кресле. Тот начал подавать признаки жизни. Зашевелился, из-под век показались зрачки, которые бессмысленно блуждали из стороны в сторону. Так бы Геннадий Арсентьевич и стоял, бездумно глядя, как оживает телохранитель. Из оцепенения вывел телефонный звонок в кабинете. Звонил капитан Панин из Центрального РОВД. Голос бодрый, веселый. Не дав вставить и слова, извинялся, что припозднился. Совещание у шефа. Радостно сообщил, уже готов выехать в клуб на матч-реванш.
— Олег! Какой, *нафиг*, боулинг! — плаксиво заныл в трубку Геннадий Арсентьевич. — Меня только что избили! В собственном кабинете! Прикинь! Весь в крови! Еле жив остался!
— Кто?! Кто тебя, Гена?!
— А, *хрен* их знает! Не представились. Двое было. Охрану вырубили. Вон, Саня мой до сих пор очухаться не может.
— *Ни хрена* себе!.. За что они тебя?
— Я почем знаю?! За просто так! Ворвались в кабинет и *отхреначили*!.. Пидоры уральские!
— Почему уральские?
— Потому что не местные. Вроде, один сказал, откуда-то с Урала.
— Гастролеры, значит… И давно они тебя?
— Только что. Еще не уехали. Вон, в машину садятся! — Геннадий Арсентьевич с трубкой стоял со стороны окна и видел, что творится на улице.
— Что за машина?!
— «Бэха», черная… семерка, вроде.
— А номера?! Номера видишь?
Геннадий Арсентьевич аккуратно, чтобы не засветиться, чуть отодвинул с краю занавеску и продиктовал номер.
— Всё, Арсентьевич, не ссы! Ща дам команду на перехват. Никуда не денутся!
Капитан Панин отключился. На лице Геннадия Арсентьевича появилась злобная, мстительная ухмылка. Он медленно выпрямился, расправил плечи. Сладостная мысль, как он вскоре отыграется на этих двоих за свои страхи и унижения, за мокрые штаны, оживила и согрела душу. В дверях появился Саня. Взгляд уже не блуждает, более осмысленный, но на лице застыло какое-то по-детски наивное выражение непонимания. Неотрывно глядя на окровавленную рубашку шефа, он неуверенно начал бубнить, оправдываясь. Рассказал, как в приемную зашли двое и направились прямо в кабинет, но он им не позволил, как один из этих двоих подошел и… И все — дальше ничего не помнит. Геннадий Арсентьевич, закипая гневом, уже подбирал слова высказать, что ему и даром не нужны такие телохранители, которых любой ханыга может запросто вырубить, как снова зазвонил телефон.
— *Чудак* ты Гена, и шутки у тебя *гадские*! — послышался сердитый голос капитана Панина.
— Олежа, какие шутки? — изумился Геннадий Арсентьевич.
— Для тебя, придурок, Олег Денисович! Понял?!
— Да-да, Олег Денисович!
— Знаешь, чья это машина?
— Н-н-нет.
— Из гаража ФСБ. Хорошо, дэпээсники номера наизусть помнят! А то мне был бы сейчас план «Перехват»! Сам Шибаев на ней ездит! Подставить меня вздумал?!
— Подста-а-авить?! — протянул Геннадий Арсентьевич, пораженный услышанным. — Да ты что?! Я же говорю, избили! В своем же кабинете *отфигачили*!
— Значит, было за что! Скажи спасибо, не грохнули! Шибаев кому ни попадя свою машину не даст!
— Но… Я же не знал!
— Теперь будешь знать, *чудак*! И всё, не звони мне больше!.. Никогда! Ты понял, Гена?!
Послышались короткие гудки, а Геннадий Арсентьевич так и застыл с трубкой возле уха и с окровавленным платком у носа. «Во что же это я влип?» — с отчаянием думал он, и страх снова полез в душу. Но страх уже не физической боли, чего-то другого, неизвестного, более зловещего. Опять ноги стали ватными, и руки затряслись пуще прежнего. Геннадий Арсентьевич жестом показал Сане, который все это время мялся в проеме раскрытой двери, убраться из кабинета. Тот немедленно послушался, вышел в приемную, закрыв за собой дверь. Генеральный швырнул телефонную трубку на стол, подошел к бару, достал початую бутылку водки, скрутил пробку и приложился окровавленными губами к горлышку. Когда эту опустошил, взялся за другую, с текилой, из которой влезла только половина. Голова закружилась, перед глазами поплыло — и никаких мыслей, только страх. Он не соображал, зачем это подошел к открытому сейфу и стал доставать пачки с долларами, зачем рассовывал их по карманам. Все делал на автомате, не думая. Потом одна мысль все-таки появилась: «Людка!.. Она ж карманы проверяет! Найдет, зараза! Не-е-ет! Надо переложить в портфель. Туда она никогда не совалась».
В тот день Саня доставил Геннадия Арсентьевича домой за полночь. Люда еще не спала и уже готова была дать мужу взбучку, что так припозднился, а, учуяв запах перегара, заодно и за пьянство. Но когда включила свет в прихожей и увидела его распухший лиловый нос, рубашку в крови, заохала, запричитала и разрыдалась. Весь следующий день она посвятила заботам и ухаживанию за раненым мужем. Телефоны отключила, на работу не пошла, взяла отгул. Хотя кроме распухшего носа у Геннадия Арсентьевича других физических травм не было. Все цело. Лечения требовала страшная моральная травма, вызывающая приступы активной хандры. Во время этих приступов он ныл и плакал, жалуясь на несправедливость судьбы, на подонков-налетчиков, имеющих капитальную крышу, и на свою племянницу, подставившую его. Говорил, что бросит к чертям эту работу, и пусть Светка сама разбирается со всеми этими бандитами. Люда, как могла, успокаивала. Ей действительно было страшно за мужа. Но, уже привыкшая к статусу жены генерального, к появившемуся материальному достатку, она уговаривала его не горячиться, все обдумать, прежде чем оставлять свой пост. Чтобы не дать разыграться подступающим очередным приступам соплей, подносила ему стаканчик водочки или бурбона, а то и два, от которых Геннадий Арсентьевич быстро успокаивался и забывался тревожным сном. На следующее утро, когда позвонила племянница Света, Геннадий Арсентьевич уже не был столь категоричен в своих желаниях оставить пост генерального. Да, его сильно напугали, немного потрепали, но ведь не убили же и не покалечили. Те двое, наверняка, не дураки и поняли, что он здесь человек маленький и к махинациям своей племянницы не имеет никакого отношения. Стало быть, не представляет для них особого интереса. Им нужна Светка и ее носатый любовник. Опасность, безусловно, есть. Но не до такой степени, как он вчера нарисовал себе в воображении. И ради этого не стоит отказываться от места, подобного которому он больше нигде и никогда не получит? Кроме того, этот налет можно обернуть себе на пользу. Списать на грабеж значительную недостачу. Дабы не злить племянницу и показать качество своей работы, он каждый месяц завышал прибыль возглавляемых им компаний. Кроме того, регулярно брал из кассы на мелкие расходы, вроде сауны с девочками, рестораны, бильярд, боулинг. Здесь подвернулся такой случай, что всю недостачу можно списать на грабеж и присвоить остатки на заначку, не ставя в известность свою женушку. В телефонном разговоре Геннадий Арсентьевич разыграл перед Светланой комедь смертельно раненного и заставил ее умолять не оставлять пост генерального. Он не стал передавать племяннице, что те двое налетчиков просили с ними связаться. Ведь неведение подпитывает страхи. А ему очень бы не хотелось ее возвращения. Нечего ей совать нос в его фирмы. Единственного, чего он никак не мог понять, по какой такой важной причине кто-то там с Урала вдруг заинтересовался здесь фирмой Окопова, каким-то лесом, озером со странным названием и его арендой. Однако, как бы Геннадий Арсентьевич ни ломал голову, он не смог бы понять причин. Этого не могли бы понять ни Светлана, ни Юрий, ни даже подполковник Чижов. Единственный в Калининграде, кто смог бы дать по этому поводу разумные разъяснения, был Николай Анатольевич Окопов. Но у него не спросишь, так как скрывался и находился в розыске.
Прав оказался Николай Анатольевич, когда в лагере артельщиков, прощаясь с Макаром Анисимовичем, предположил, что сокровища, сокрытые в озере Борода в Приуралье, не останутся без внимания у местных чиновников и криминала. Охотчиков до больших и не особо хлопотных денег, когда дорожка уже проторена, нашлось немало. Действительно, шила в мешке не утаишь. Слухи о том, что на самом деле Николай Анатольевич добывал в озере, вскоре долетели и до краевого центра. И уже не так важно, где произошла утечка. Может, кто из артельщиков Макара Анисимовича по пьяни проболтался, может, кто из экипажей буксиров рассказал, но информация о богатствах озера Борода к концу ноября дошла до кого не нужно. Многие загорелись идеей отжать это дело у заезжего деляги из Калининграда, взвалив на себя миссию по добыче оставшихся в озере Борода не менее двадцати пяти тысяч кубометров ценнейшей мореной древесины. В краевом центре началось шевеление. Но начальные потуги остальных резко пресек не кто-нибудь, а Андрей Михайлович Кропкин, заместитель губернатора карая. Действовал ли Андрей Михайлович с благословения самого губернатора, доподлинно неизвестно, но, скорее всего, да.
Казалось, чего проще отжать бизнес у заезжего коммерсанта, не имеющего в регионе ни связей, ни покровителей? Однако сразу решить не удалось. Первый и очевидный шаг — прижать борзого бизнесмена уголовной статьей — не получился. Прокурор края, проведя проверку, доложил: господина Окопова никак не привлечь по статье за незаконный промысел. Он владел озером Борода вполне законно, на основаниях договора аренды, и имеет разрешение на расчистку озера и русла реки от топляка. А то самое озеро Борода, вот ведь какая незадача, находится в федеральной собственности. Поэтому все документы оформлялись в Министерстве, в столице. На местном уровне обратного хода им уже не дашь. С наскока не получилось. Решили идти другим путем. В Калининград откомандировали двух специальных человечков, которые сделали бы Николаю Анатольевичу Окопову предложение, от которого не смог бы отказаться. Он должен был всего-то честно поделиться с хозяевами края частью барышей от того, что уже добыл в прошлом сезоне, а также переоформил документы на освоение богатств озера на аффилированную с замгубернатора фирму. Стоит ли говорить, что прибывшим в Калининград спецам не удалось найти господина Окопова. Здесь не помогли ни их специфичные навыки, ни звонки местному милицейскому начальству из самого аж Министерства внутренних дел. И без этих указаний поисками беглого, за голову которого объявили крупное вознаграждение, занималась чуть ли не половина личного состава местной милиции и не только. Да вот только все без толку.
Специальные человечки вернулись ни с чем. Это несколько расстроило замгубернатора Кропкина. Теперь не с кого стало получить свою законную долю от уже добытых богатств. Еще придется договариваться с московскими чиновниками, чтобы переоформить разрешительные документы на своих лиц. А те, наверняка, затребуют свою долю. Но делать было нечего. Пришлось самому ехать в столицу на поклон. Но и там министерские, как бы им ни кланялся, какие бы посулы ни обещал, ничего не могли поделать. Оказалось, озеро Борода уже не принадлежало фирме «Снаб-Экспорт ОНА». Право аренды озера каким-то непонятным образом было переоформлено на совместное российско-австрийское предприятие «Айхештайн» во главе с неким Максом Клюге. Все бы ничего. Но совместное предприятие «Айхентайн» находилось под патронатом Российско-Австрийского Делового совета. Поэтому так просто аренду не отжать. У замгубернатора Кропкина осталось два пути: либо оспорить законность передачи озера австрийцам, либо договориться с господином Максом Клюге о совместном бизнесе. Кропкин начал с первого. Опять направил в Калининград специальных людей добыть все возможные документы по фирме «Снаб-Экспорт ОНА». Они-то первого февраля и навестили несчастного Геннадия Арсентьевича.
После разговора с дядей Светлана еще долго сидела, таращась в экран раскрытого ноутбука и курила одну за другой, стряхивая пепел прямо на стол. Беда пришла откуда не ждали. Больше всего она опасалась разбирательств по поводу раздела имущества при разводе. Эти разбирательства могли инициировать как недовольные кредиторы Окопова, так и сам Окопов через других лиц. Ведь он все еще был на свободе. До прощального скандала с Юрием по поводу проданного в Роттердаме леса она вообще не заморачивалась. Ей и в голову не могло прийти, что этот лес кого-то, кроме Окопова, может интересовать. Оказалось, может. И не кого-нибудь, а каких-то очень влиятельных людей, для которых калининградские милиция с прокуратурой просто тьфу, пустое место. Ко всем своим страхам по поводу бывшего мужа добавился еще один, не менее сильный. Только сейчас Светлана явственно осознала, что та сделка по продаже леса, которую они с Юрием провернули от имени фирмы Окопова, мягко говоря, не совсем законна. Она не знала, какую именно статью уголовного кодекса на нее могут повесить, но в том, что таковая найдется, была уже уверена. «Уж не те ли документы они ищут, что Юрий передал этому узкоглазому австрийцу в Роттердаме, когда подписывали документы о передаче груза? — внезапно осенило ее догадкой. — Ах, Юрик, сукин сын! Во что ты меня втянул, гад?! Сам все это заварил, взял деньги, машину и смылся! А мне тут одной расхлебывай!.. Ай, скот! Подонок! Какой же ты подлец!»
Думать — занятие, конечно, хорошее, даже полезное. Но думы сами по себе ничего не дают. От них ни хлебушек не вырастет, ни в комнате чище не станет. Кроме дум, нужны и действия. Через пару часов размышлений Светлана спохватилась и вновь защелкала по клавишам ноутбука. На сей раз искала страну, в которую можно въехать без визы. До окончания срока разрешенного пребывания в Шенгене оставалось всего два дня. О возвращении в Россию уже не могло быть и речи. Там ее ищут. И не только Окопов. Еще кто-то с большими связями. И уж коли ей серьезно интересуются, то, как говорил Юрий, стоит пересечь границу России или Белорусии, информация об этом тут же дойдет до кого следует. Перебирая варианты, Светлана решила: к сроку успевает только до границы с Украиной.

Глава 6. Изгнание из «Рая»

«И в завершение выпуска — краткий прогноз погоды. По сообщению Гидрометцентра, завтра, в воскресенье, двадцатого февраля, по Калининграду и области ожидается облачная погода, временами снег, утром туман. Видимость в тумане — пятьсот-тысяча метров. Относительная влажность воздуха составит восемьдесят шесть процентов. Давление — семьсот шестьдесят два миллиметра ртутного столба. Ветер северо-восточный, слабый, три-пять метров в секунду. Температура ночью десять-двенадцать, днем — четыре-шесть градусов ниже нуля. С вами была Ирена Корд. До скорых встреч!» Прозвучал завершающий рингтон информационного выпуска, который тут же сменился сигналом рекламного блока, первым объявлением которого было: «По обвинению в совершении тяжких преступлений разыскивается гражданин Окопов Николай Анатольевич, 1970 года рождения. Национальность — русский. Рост…» Бабасук не стал дослушивать эту чушь о вознаграждении за собственную голову. Уже сотни раз такое. Тяжко вздохнул, снял перчатку и со словами: «Когда ж вы угомонитесь, гады?!» повернул ручку настройки малюсенького радиоприемника, переключившись на музыку. «Чертовы синоптики! — думал он. — И опять у них «временами снег». А какой снег? Не уточняют, сволочи. Можно подумать, он всегда одинаковый. Ведь бывает то редкий, неспешный, с легкими снежинками, как сегодня. То крупа сыплет жесткая, как на прошлой неделе. То хлопья валят сплошной стеной, как в начале зимы… Э-э-эх! Вот бы и завтра такой пошел! Так нет же! Будет, как сегодня, ни туда ни сюда. Скотство! Когда ж это скотство, наконец, закончится?! Будь ты проклят, этот снег!»
Бабасук не просто так озлобился на погодные явления. К легиону врагов прибыло. Добавился еще один неодушевленный. А именно, снег, из-за которого вынужден был вдвое урезать свой и без того скудный дневной рацион и уже не мог себе позволить на обед бутылочку вина — единственного компаньона, товарища и собеседника в бесконечно длинные, унылые дни, которые коротал, прячась от людских глаз, на втором этаже заброшенного, полуразвалившегося дома. Уж неделю как, его фляги в тайнике были пусты. Наполнить их вином, сделав очередной ночной набег на некогда собственный склад, не представлялось возможности. Снег тому виной. Самый обычный белый снег.
В последние годы настоящая зима в Прибалтику стабильно приходила, когда календарная уже переваливала за середину. То есть, где-то в конце января, когда Атлантика и прилегающие моря основательно выхолодятся и уже не в состоянии обогревать берега. Не стал исключением и этот год. Стужа устойчиво обосновалась ближе к февралю. С востока заглянул антициклон, сковавший морозом землю. И ни снежинки. Серая, твердая, как камень, промерзшая земля, борозды застывшей грязи, прошлогодняя пожухлая трава, вся белесая от инея, и черный глянец льда на лужах. Не самое приятное время года. Особенно для бомжа. Но это ничего, пережить можно. Тем более, если есть ночлег в тепле. До календарной весны еще десять дней. До настоящей — и того больше. А с продлением постоя в «Гвиане» у Бабасук возникли проблемы.
Беда пришла две недели назад. Тогда за сутки погода поменялась раза четыре. Сначала потеплело и пошел дождь. Потом опять подморозило, а дождь так и не перестал. Капли, упав, тут же замерзали, покрывая все вокруг тончайшей ледяной коркой. Редкое явление. Скользко, как на катке. Ноги разъезжаются, деревья блестят, машины бьются, и куртка хрустит от любого движения, ломая намерзшую глазурь льда. А ночью выпал снег. Совсем немного, с пару сантиметров. Но этого хватило, чтобы получить большие проблемы.
Сперва Бабасук не придал особого значения переменам погоды. Ну, похолодало. Ну, зима пришла. Ожидаемо, и ничего страшного. Лишь коротать дни на морозе в своем убежище, на обгорелом диване без ножек, стало совсем некомфортно. Можно было бы развести костер. Но боялся: дым выдаст, что заброшенный домик не так уж и заброшен. Ватное одеяло и пыльный ковер, подобранные на свалке, позволяли не околеть с холоду. Да и полторашка крепленого, неразбавленного пойла, хоть и не могла согреть тело, разжигала в душе пожар ненависти к той, из-за которой здесь оказался, подпитывала огоньком хмельные грезы о грядущей мести, самой изощренной, жестокой и кровавой. Так дни пролетали куда быстрее. Тоскливые, однообразные, бестолковые дни.
Где-то неделю назад, чуть более, разлил по бутылкам остатки вина из фляги. Следующей ночью, под утро, предпринял очередной набег на склад пополнить бутлегерским пойлом свои запасы. Но когда влез на забор и огляделся, понял, пробраться сегодня на территорию складов не получится. Между забором и складами снежная целина, девственность которой нарушала лишь изогнутая тропинка посредине, протоптанная собачками. Подобраться к складу, не оставляя следов, не было никакой возможности. Снег тут же выдаст воришку и укажет место проникновения. Так что другой раз сюда уже не сунешься. Пришлось предприятие отменить и дожидаться, когда погода смилуется и позволит совершить набег, не оставляя следов. Либо снег растает. Либо, наоборот, повалит так, что быстро занесет следы.
Из-за этого чертового снега Бабасук пришлось жить на свои. Его скромный бюджет таял прямо на глазах. Пустая вермишель быстрого приготовления, чай без сахара, пара кусков черного хлеба: таким уже десять дней был его завтрак. На обед — черный хлеб, плавленый сырок и вода из ручья. На ужин покупал одну пластиковую бутылку вина и пачку «Примы», которые выставлял на общий стол в «Гвиане».
Обитатели «Гвианы», привыкшие, что их новый постоялец ежевечерне проставлял по две бутылки, увидав одну, недовольно ворчали, даже ругались, но и это вынуждены принимать в качестве оплаты за постой. Ведь у них тоже в бомжовом промысле застой. У Булкина его антикварную свалку сковал мороз и присыпало снегом. Андрону не очень-то и подавали. На холоде люди неохотно снимали перчатки или вынимали руки из карманов, чтобы достать мелочь и подать попрошайке-интеллигенту. Вылазки за металлоломом не приносили прежних результатов. Ни старых ванн на свалках, ни радиаторов. Народ зимой не очень-то занимается ремонтом. Оставались бутылки. Но с них прибыток малый, сущие копейки. Выручал Булкин, которому его Любаня, заведующая магазином, иногда подкидывала кой-чего из просрочки на ужин. У других бомжей, гостей «Гвианы», тоже особо разжиться нечем. Так что зачастую бутылка вина, выставленная Бабасук на общий стол к ужину, была единственной из спиртного на всю компанию.
«Во! Опять снег пошел, — думал Бабасук, глядя в проем с почерневшими обломками оконной рамы, за которым на фоне серого неба плавно падали мелкие, редкие снежинки. — Гадский снег! Ни туда ни сюда. Такой и за неделю следы не заметет… Когда же он наконец... Все планы поломал, падла! Тысяча сто тринадцать рубликов и сорок пять копеек осталось… Хотя… Меньше… Сегодня еще на вечер пузырь с сигаретами проставлять. Сорок один двадцать смело в минус… Такими темпами… Такими темпами и до весны не хватит… На девятнадцать дней еле-еле… Так… Какое у нас сегодня?
Он вытащил руку в перчатке из-под замызганного одеяла с торчащими в некоторых местах клочками ваты, потер лоб, вспоминая.
— Во, блин! Счет дням потерял… А-а-а, вроде девятнадцатое! Завтра двадцатое февраля. В прогнозе сказали. Так… Двадцать плюс девятнадцать? Получается… М-м-м… Девятое… Девятое марта. Да-а-а, до весны, пожалуй, хватит… Зашибись! Ну а дальше?! Дальше-то что?!» Эта мысль о неумолимо приближающемся «дальше» поднапрягла и вывела из неспешных раздумий о неприятностях погоды. Деньги, что дал ему Федор Иванович, неумолимо таяли, а он за это время так и не придумал, чем пополнить собственный бюджет и чем жить дальше. Обеспокоившись о проблеме, пытался сосредоточиться, включить соображалку, чтобы найти решение. Но кроме повторяющегося, как в заевшей пластинке, «Надо срочно что-то придумать!.. Надо срочно что-то придумать!..» — в голову ничего не лезло. Не сразу дошло, что бесполезная мысль вот уже столько времени вертится по кругу и от нее никакого проку. Усилием воли заставил себя сосредоточиться, переключиться на другое. Мысленно представил календарь. Даже не понял, зачем. Наверное, хотел лучше сориентироваться во времени, счет коему уже стал терять. «Так, завтра двадцатое, воскресенье, — начал рассуждать он. — Следовательно, сегодня девятнадцатое, суббота…» На этом мысль застыла, словно уперлась в стенку, и дальше никак не двигалась. Что-то знакомое показалось в этой дате. Не просто знакомое, но еще и важное. Не сразу вспомнил. А когда вспомнил, непроизвольно дернулся на своем диване, резко поднялся, сел. Глаза округлились, губы скривились в злобный оскал. «Сте-е-ерв-а-а! — протянул негромко сквозь зубы, присвистывая дыркой от выбитого. — У нее ж сегодня день рождения!.. Юбилей! С-су-у-ка! Двадцать пять твари стукнуло!.. Ах ты мразь! Отмечаешь, небось?! Гуляешь?! На мои, падла, гуляешь! Ну-ну, гуляй, паскуда! Гуляй пока! Думаешь, со мной всё?! Похоронила?! Нет, *шлюшина*! Я выкарабкаюсь. Зубами грызть буду, но выкарабкаюсь. Дай срок! Доберусь до тебя, мразота! На собственных космах подвешу! Будешь весь день висеть на волосах и корчиться. Потом по волосинке начну отстригать, пока клок скальпа не вырвет. Или…» И опять перед глазами поплыли кровавые сценки расправы над бывшей женушкой. Но на трезвую голову получалось не очень. И картинки не яркие, не такие изощренные. И казни какие-то однообразные, незамысловатые. К тому же эту свистопляску садистских грез постоянно прорезал внутренний голос разума, который говорил: «Че ты мелешь?! Ведь ничего подобного никогда не сделаешь. Даже если сейчас Стервочка каким-то образом окажется здесь, то, в лучшем случае, влепишь ей пару пощечин. И то вряд ли. Весь этот садизм — от бессилия. Это всего лишь трансформация твоей ненависти и злобы, которые заперты в душе и не имеют выхода. Успокойся и не истери! Придет время — отомстишь. Обязательно отомстишь! Но не так примитивно-кроваво, как сейчас представляешь. Как-нибудь по-другому, более изящно. Чтоб не тело, а душу в клочья. Как у тебя ныне».
Этот внутренний конфликт воображения с разумом, наверное, мог продолжаться долго. Но его прервал радиоприемник. Транслируемый в тему тревожно-напряженный вальс Хачатуряна к драме «Маскарад» внезапно прервался шипением, которое становилось все тише, пока вообще не заглохло. «Черт, батарейки замерзли, — подумал Бабасук и сунул приемник за пазуху. — Скотство! И почитать нечего. Сегодня ни одной газетенки по пути… А че ты хотел?! Суббота! У почтальонов выходной… Здесь еще часа два торчать. Вообще тоска!» Опять лег на диван, укрылся одеялом, опять пытался сосредоточиться и придумать, как выжить дальше. Но вместо этого на ум приходила какая-то ерунда. То представлялась лицо Стервочки, восседающей во главе длинного стола, ломящегося от яств. Она, в вульгарно-ярком макияже, в сумбурных завитушках пышной прически, скосив на бок усмешку, нагло, с вызовом смотрела на него с противоположного конца, протягивая хрустальный бокал, до краев наполненный мутно-зеленой, булькающей ядовитым дымком жидкостью. Предлагала выпить за свое здоровье. Потом вспомнилось широкое, добродушное лицо богатыря Макара Анисимовича. Рядом его жена, Екатерина. Они приветливо улыбались и махали руками, приглашая. Подумалось, как было бы здорово добраться туда, в Приуралье. Там, в непроходимых лесах, вдали от людей можно чувствовать себя совершенно свободным. Не то что в этом городском муравейнике, враждебном и опасном, где из-за каждого угла ожидаешь подлянку, что кто-то узнает, сдаст. В тех лесах ни души на сотни верст. Ходишь гордо во весь рост, не оглядываясь. Правда, охотник из него никудышный. Зато рыбак хороший. Пробурил лунку — и на пустую мормышку за час наловил на завтрак, обед и ужин. Еще и на следующий день останется. Вот столько там рыбы! А летом… Летом — грибы, ягоды, орехи и мед диких пчел. Есть, чем прокормиться. Единственное: комары там злющие. Но это ерунда. В отличие от людской подлости, к их укусам можно привыкнуть. Ушел бы туда без оглядки, не думая. Пешком за три тысячи верст. Лишь бы подальше отсюда. Да на пути две границы. Либо свои погранцы сцапают, либо чужие. Свои хуже. Тут же сдадут беглого ментам. Еще подумал: хорошо, что на прощание предупредил Макара Анисимовича о вероятной невозможности своего возвращения в Ворошилово этой весной. Хоть причины такого были и другими, но результат тот же. Он по-любому не в состоянии выполнить обещание вернуться к концу марта, чтобы продолжить добычу оставшихся в озере Борода бревен. Даже если смог бы, то на закупку необходимых материалов и на оплату артельщикам за труд не имел сейчас средств никаких, от слова «вообще». После дум о недоступных лесах Приуралья в голову полезла совсем полная дребедень. С чего-то размечтался о чемодане с деньгами, который случайно найдет, возвращаясь вечером в «Гвиану». Даже увидел его как наяву. Простой дорожный коричневый чемоданчик, небольшой и потертый. Заметит в кустах, на пустыре. Подойдет, оглядится, нагнется, щелкнет замками, откроет. А там!.. Там доверху набито пачками денег… Долларами!.. Уже стал прикидывать: в такой влезет где-то сто двадцать пачек. Если сотками, то это будет миллион двести. А ежели не доллары?! Ежели евро пятисотками?! Так это вообще шесть миллионов. «Да-а-а, — подумал он, — на это прожить можно. Даже в моем положении». Однако внутренний голос разума опять вмешался в его мечты, разрушил хрустальные замки, зудя нудно: «Ты дебил?! Какие чемоданы?! Какие пачки?! У нас что, начался сезон сбора чемоданов с деньгами? Губищу закатай и думай о чем-нибудь реальном!» Бабасук не желал так просто расставаться со своими грезами и возражал внутреннему голосу: «Так случаются же чудеса, невероятные случайности! Че бы об этом не помечтать?» А голос с еще большим занудством парировал: «Чудо и невероятная случайность — что ты все еще жив! Твой лимит на чудеса исчерпан! Так что хватит мечтать о всякой несбыточной ерунде! Лучше займись делом! Придумай, как денег добыть!»
Бабасук вздохнул, повернулся на другой бок и полез под куртку, нащупывая потаенный карман. Не сразу нашел. Расстегнул молнию и вытащил нетолстую пачку документов, обернутую в целлофан, перетянутую канцелярскими резинками. Всё, что осталось от бедолаги Аброскина Романа Антоновича, чье место под солнцем он сейчас занимал. Еще ни разу не доставал с момента расставания с отставным судьей Федором Ивановичем. Сейчас от нечего делать решил просмотреть. Паспорт в коричневой замызганной обложке, свидетельство о рождении, диплом механика подвижного состава, просроченное свидетельство о регистрации по месту пребывания, справка из психушки и цветная фотография миловидной женщины в закрытом красном купальнике, позирующей на обломке скалы на фоне неестественно синего моря. «Что же у тебя на самом деле произошло, Роман Антонович, что так упорно желал самоубиться? — думал Бабасук, разглядывая фотографию. — С третьего раза добился своего. Неужто из-за нее? Хм! Баба как баба. Личико?.. Симпатичное, вроде. Фигурка?.. Не худышка, но стройная. Не кривляется. Взгляд открытый, приветливый. Наврал, наверное, Юзик про нее! С три короба, что она сразу с двумя мужиками трахалась, когда муж в соседней комнате спал. Конечно, наврал! Это ж ни в какие ворота! И стал бы Аброськин из-за такой потаскухи вешаться? Это ж как себя не уважать надо, чтобы из-за такой… А если не из-за нее вовсе? Если из-за чего-то другого?.. Может, из-за квартиры, что она продала?.. Да ну, нафиг! Из-за этого с собой кончать?! Аж три раза? И не факт, что Юзик и об этом не соврал. Не-е-е, все-таки из-за нее, скорей всего. Не даром его речь на «Баба — сука» заклинило. Хотя… Может, он имел в виду совсем другую, не эту?.. Ай, чужая душа — потемки. У психа — тем более… Так, а что тут у нас в паспорте? Может, под обложкой что есть? По молодости, когда в Польшу за товаром мотался, все время там заначку держал».
Бабасук взял паспорт, снял обложку с одного края, заглянул. Облом. Между паспортом и обложкой заначки не оказалось. Зато лежал листок бумаги. Достал, развернул. Сложенный вчетверо лист из блокнота формата тетрадного листа, весь в серых, грязных пятнах, был густо исписан мелким, аккуратным почерком, как конспект отличницы.
«Привет, Аброськин! Всё слышал? Ай-яй-яй, нехорошо подслушивать. Почему же не зашел, скандал не устроил? Ведь твою жену там… не кого-нибудь. Тебя, конечно, избили бы. Но хоть попытался бы, мужиком остался. Ладно. Ушел и ушел. Так даже лучше. Все равно хотела тебя бросить. От ненужных объяснений и своих соплей меня избавил. Я ведь уже два года любовников водила. Ты и не догадывался. Только в последнее время стал. Наверное, к барбамилу привык. Не так крепко спал. Но и после этого молчал, не пытался объясниться. Потому что трус. Не буду оправдываться, но в случившемся — только твоя вина. Помнишь, в 99-м, на мой день рождения подарок принес? У тебя в тот день с конца закапало. Мы потом от твоего триппера вместе лечились. Ты тогда сознался: на День железнодорожника напился до бесчувствия и от какой-то проводницы подцепил. Потом в ногах валялся, прощения вымаливал. Помнишь? Думаешь, простила? Нет, Рома, не простила. Как ты со мной, так и я с тобой. Тоже любовников завела. Так что, будем считать, квиты.
Не обижайся, но квартиру продала. Потому что это моя квартира. Ты ничего не сделал, чтобы мы ее получили. Это я целый год бегала в твои профком и партком. Это я договаривалась, просила, умоляла, коньяк с конфетами носила. А тебе не до этого было. Ты выше всего. Марками своими занимался. За какой-то серией гонялся, пока я квартиру выбивала. Это только благодаря мне мы в очереди с сороковых третьими оказались. Это я извернулась, чтобы маму в общагу прописать. Только благодаря моей маме мы получили двушку, а не однокомнатную. А ты палец о палец не ударил. За ордером лишь сходил. Если бы не я, до сих пор бы жил в общаге. Туда и возвращайся. Имущество поделила поровну. Ты половину наших денег тратил на свои марки. Вот их и забирай. Остальное — мне. Твои альбомы — у соседки из 9-й квартиры. Когда будешь забирать, пожалуйста, не жалуйся Алле Семеновне на меня. Так только дураком себя покажешь. Она все про нас знает и меня не осуждает. На этом прощай, Рома. На развод подам сама. Меня не ищи. Завтра уезжаю. Теперь уже не твоя, Наташа. 20 октября 2002 года».
Он еще раз прочитал письмо, и еще раз. Не соврал Юзик про Бабасук. Похоже, было так, как сказал. Письмо полностью подтверждает это и дает хоть какое-то объяснение поступкам жены Аброськина. В них была своя логика, свое оправдание, особенно, когда не знаешь других обстоятельств их жизни. Тяжкое ощущение после прочтения. Как навалилось что. С первого взгляда и не разберешь: кто прав, кто виноват. Вернее, здесь правых-то и нет вовсе. Виноваты оба. Вот только в какой степени? Пытался судить непредвзято, со стороны. Но, находясь в шкуре одного из участников этой драмы, волей-неволей склонялся на его сторону. Два года постоянных измен в отместку за когда-то совершенную по пьяни ошибку, пусть даже которая привела к заражению венерическим заболеванием? Не слишком ли чрезмерная месть? Если тогда не простила, то зачем продолжала жить с ним, пичкала снотворным и водила любовников? И каким представлением о справедливости она руководствовалась, когда делила имущество? Тебе марки — мне все остальное. И есть ли вообще какая-то справедливость в том, когда втихую отбираешь всё и оставляешь лишь то, что сама посчитала нужным, без обсуждений и учета мнения другого? Тут Бабасук подумал и о своей бывшей женушке. И она, обчистившая его до нитки, приговорившая к смерти, тоже исходила из своих понятий о справедливости, тоже находила оправдания своим действиям. Быть может, и у нее были причины, которые она считала вескими, чтобы поступить именно так, а не иначе. О некоторых таких причинах он догадывался и искренне считал их ничем иным, как подлостью и коварством, а не поводом для самооправдания. Хотя, с другой стороны, прекрасно осознавал, что самый страшный судья человеку — его совесть. А самый лучший адвокат в этом судебном процессе — сам человек, который всегда найдет аргументы убедить того судью в правоте и необходимости своих поступков.
Бабасук начал складывать лист, чтобы положить обратно, под обложку паспорта, как на обратной стороне, в углу, заметил надпись наискосок карандашом, еле заметную в сером грязном пятне: «Тогда День железнодорожника 1 августа был». Строчка неровная, буквы прыгают, но, тем не менее, почерк красивый, каллиграфический. Чуть ниже крупными печатными буквами стояло: «СУКА». Странная надпись. Вроде обычные слова, но за ними просто физически ощущались отчаяние и злоба писавшего. «Что бы это значило?» — подумал Бабасук, развернул лист и еще раз прочитал письмо. Никаких зацепок, объясняющих фразу на обороте. Снова сложил листок и сунул обратно под обложку паспорта. Взял фотографию женщины, перевернул. И здесь надпись тем же каллиграфическим почерком, что и на обратной стороне письма: «Хорватия, Кленовица. С днем рождения, Наташка! 27 августа 2000 года». Только тут написано ровно и аккуратно, словно под линеечку, с завитушкой на конце, как на открытках печатают. Вне всякого сомнения, в обоих случаях писал один и тот же человек, Аброськин Рома. «Красивый у него почерк, — подумал Бабасук. — А ведь тогда он еще не знал, какие ветвистые рога носит. Бедолага!» Любуясь каллиграфической красотой почерка, Бабасук ловил себя на мысли, что в этой надписи имеется что-то значимое, что упустил. Ломал голову и так, и эдак. Плюнул. Хотел положить фотографию обратно в стопку, как появилась зацепка. Вспомнил поучения отставного судьи Федора Ивановича: «В первую очередь обращай внимание на даты. Они много чего могут объяснить». И дата, 27 августа, день рождения Наташки, жены Аброськина, дала зацепку. Опять полез в паспорт, достал из-под обложки письмо. Развернул, нашел нужную строчку: «Помнишь, в 99-м, на мой день рождения подарок принес? У тебя в тот день с конца закапало. Мы потом от твоего триппера вместе лечились. Ты тогда сознался: на День железнодорожника напился до бесчувствия и от какой-то проводницы подцепил…» Перевернул письмо и еще раз перечитал фразу Аброськина: «Тогда День железнодорожника 1 августа был». Теперь стало понятным, почему за этой фразой чувствовалась злость и ненависть писавшего и что означает слово «СУКА» в конце. Все дело в датах. Между Днем железнодорожника и днем рождения Натальи прошло четыре недели. Не могли у Аброськина так поздно проявиться симптомы гонореи. У мужчин — три-пять дней, в очень редких случаях — до трех недель, но не более. Это Бабасук хорошо усвоил еще в техникуме. После случившейся там вспышки венерических заболеваний в начале каждого семестра фельдшерица из медпункта читала старшекурсникам лекцию, рассказывала о способах заражения и первых симптомах, при обнаружении которых нужно срочно бежать к врачу. Для пацанов из его группы тема была актуальной. Многие имели подружек. Поэтому на тех лекциях сидели тихо, не шумели, слушали внимательно, лишь хихикали в некоторых местах и переглядывались. Так что материал на всю жизнь усвоил. «Действительно, сука! — подумал Бабасук, удивившись своему открытию. — Аброськин мог подцепить триппер много позже Дня железнодорожников, в конце или середине августа. И слово «СУКА» означает, что мог подцепить только от жены. Других связей не было. Знал ли он об этом тогда, когда вымаливал прощение? Или додумался сопоставить потом, когда письмо прочитал? Может, и не было у него никакой проводницы на День железнодорожника? Сказано же: «напился до бесчувствия…» Значит, ничего не помнил. Но, боясь поверить в измены жены, взял на себя вину, предположив, что мог заразиться, когда напился. Она этим и воспользовалась. Свои грехи свалила на него, еще и этим попрекала. Даже указала в письме в качестве оправдания своего распутства».
Бабасук поднес фотографию ближе к глазам. После того, что только что выяснил, взгляд женщины с фотографии стал казаться другим. Наглый, с вызовом, развратный, коварный и жестокий. «О женщины! Вам имя вероломство!» — произнес вслух строчку из Шекспира, положил фотографию обратно в стопку, которую обернул целлофаном, скрепил резинками и спрятал обратно в потаенный карман куртки.
На голодный желудок холод переносится тяжелее. Намерзнувшись за день, Бабасук сегодня вернулся в «Гвиану» пораньше, в начале седьмого. На условный стук, как обычно, открыл Булкин. На сей раз на его лице не было радости. Угрюмый, лицо заспанное, опухшее. Наверное, сегодня и не покидал теплоузел. Толку-то шляться в субботу? Да по морозу! Булкин не пожал протянутую руку. Лишь буркнул: «Ага!» — тут же развернулся и скрылся в проходе, громко оповестив остальных:
— Бабасук приперся!
— Ау-у-э-а-ау! Принес? — из помещения справа сквозь зевок пробасил Кандагар.
— *Хрен* его знает! Он же не ответит.
— Давай быстрее сюда! С утра, *блин*!..
В закутке, за переплетением труб, все то же. Теплый и тяжелый, влажный, спертый дух. Дергается хилый язычок пламени оплывшей свечки в баночке из-под детского питания, освещая лишь стол, на котором стоит. Кроме свечи, на столе нож и половинка крупной луковицы. Когда глаза привыкли, разглядел Кандагара. Он полулежал в своем кресле, запрокинув голову назад, и косился на вошедшего. Слева Андрон на кушетке облокотился о стену, отрешенно разглядывая блики на потолке от свечки.
— Принес? — спросил Булкин, когда Бабасук пробрался к столу.
Тот молча скинул вещмешок, развязал, достал и поставил на стол полуторалитровую пластиковую бутылку вина. Из кармана выложил пачку «Примы».
— О-о-о! Курить! — оживился Кандагар, приподнялся и потянулся за сигаретами.
— Привет, бродяга! — поздоровался Андрон и тоже потянул руку за сигаретами.
За эти два с половиной месяца Бабасук так и не стал в «Гвиане» своим. Из всех только Андрон всегда здоровался при встрече. Кандагар же никогда не удостаивал гостя своим приветствием. Недолюбливал за что-то. Впрочем, проявление его неприязни только этим и ограничивалось. Он вынужден был терпеть гостя, пока тот проставляет на общий стол выпивку. Тяжко было бы без него всей компании этой зимой. Не будь Бабасук, им частенько приходилось бы коротать вечера на сухую, злыми и угрюмыми. Булкин вторил Кандагару и тоже не выказывал симпатии к гостю. Но когда вожака рядом не было, становился более приветливым, мог пошутить, рассказать что-нибудь. Лишь Андрон всегда относился благожелательно. Можно было бы с ним сойтись поближе. Но этому мешала вынужденная немота Бабасук, когда в ответ на чужие излияния не можешь излиться сам, а лишь только слушаешь и киваешь.
После короткого перекура взялись за сервировку стола. Появились стаканы. И всё. Закуски не прибавилось. Половинка луковицы на всю компанию да соль в коробке из-под спичек. Сегодня у мужиков не только с выпивкой, но и с закуской пусто. Бабасук пришлось опять лезть в свой вещмешок. Нехотя достал и выложил на стол половинку черного хлеба — его завтрак и обед на следующий день.
Разлили по третьему стакану. Бутылка опустела. От хлеба на столе лишь крошки, а от луковицы — шелуха. Всего удовольствия хватило минут на пятнадцать. Чтобы растянуть, перед последней взялись за сигареты, которых тоже осталось с полпачки. Курили молча, без настроения. Да и какое может быть настроение от двух неполных стаканов вина в одно рыло взрослого мужика? Так, лишь зацепило немного и требовало продолжения.
Только докурили, только потянулись за стаканами, как тишину нарушили гулкие металлические удары во входную дверь. Сначала три раза, после паузы — два и снова три. Первым встрепенулся Булкин. Отдернул руку от стакана, выпрямился и вытянул шею, словно сурикат на страже, уставившись в темноту, в сторону входа.
— Кого там, *блин*?! — недовольно буркнул Кандагар и тоже убрал руку от стакана.
Булкин уже вскочил на ноги, в намерении посмотреть, кто там.
— Если опять Пуча на хвост, — крикнул Кандагар вслед, — гони его *на хрен*! У самих голяк. Пусть сначала покажет, что принес!
Булкин скрылся за переплетением труб. Клацнул запор, скрип двери и его удивленный возглас: «Во, *блин*!.. Здрасьте!.. Да-да, проходите…»
Какая-то возня на входе, приглушенные голоса.
— Мужики, к нам Мадам! — радостно оповестил Булкин, пробираясь через трубы.
Кандагар закатил к потолку глаза и шумно выдохнул. Как показалось, обреченно. У Андрона же глаза заблестели. Со стороны входа, за переплетением труб, запрыгал луч фонарика. В его свете появился Булкин, который пробирался бочком и все время оглядывался.
— А вот и я! — послышался женский голос. Говорила неспешно, плавно, немного растягивая слова. — Ваша мамка пришла, гостинцев принесла.
— Проходите… Сюда… Осторожней, тут трубы! — Булкин указывал путь.
— Нет-нет, через трубы не полезу. Я уже разок тут чулки порвала и ногу обожгла.
— Дайте, хотя бы пакет помогу!
— Спасибо, Жорик, не надо.
— Тяжелый же!
— Ничего, справлюсь. Потом все получите.
Луч фонарика застыл на месте, освещая Булкина. Андрон выбрался из-за стола и подошел к другу.
— А-а-а, Андрон! Приветик!
— Здравствуйте, Мадам!
— Петр Викторович тоже здесь? — спросила она.
— Здесь я! Здесь! Где ж мне еще? — откликнулся Кандагар со своего места.
— О-о-о, как я рада!.. Ну, здравствуй, бомжара!
— И вам не хворать, Мадам! Давненько вы к нам…
— Не так уж. В ноябре была. А вы, никак, соскучились?
— Еще как, Мадам! Только о вас и думаем, — ответил Кандагар.
— Лгунишка! Но все равно приятно… Ну и как вы тут без меня? Еще не все свои писюны пропили? Готовы на подвиги? Осталось хоть немного, чем даму порадовать?
— Обижаете, Мадам. Всегда готовы!
— Шарман! Какой ты милый!
Бабасук захотелось узнать, с кем они там разговаривают. Встал с табурета, подошел к проходу. Ничего не видно, кроме луча фонарика в глаза.
— О-о-о, так у вас новенький?! — воскликнула женщина. Она ждала ответа, но его не последовало. После паузы продолжила: — Какой бородатый. Прям дикарь. Может, представишься даме?
— Не представится, — ответил Кандагар за него. — Он немой.
— Немой?.. Но имя хотя бы у него есть?
— Есть. Бабасук.
— Как?! Бабасук?! Я не ослышалась?
— Не-е-е! Не ослышались, — встрял Булкин. — Он может только «Баба — сука» выговорить. Поэтому и кликуха такая.
— Хм… Странная… А-а-а… почему тогда немой? Ведь может же говорить.
— Так он псих. Вешался неудачно. Опосля заклинило. Могёт только два слова: «Баба — сука».
— Бедолага!.. Хотя… Немой псих — это даже интересно. Я ведь здесь не сказки слушать. Пусть тоже присоединится. Ты как?.. Согласен?!
Бабасук понял: обращаются к нему. Почему-то почувствовал неловкость и, показалось, начал краснеть. За него ответил Кандагар.
— Не волнуйтесь, Мадам! Присоединится-присоединится! С радостью!
— С радостью?! Это хорошо. Тогда он будет первым. Потом двое. Сами решите, кто.
Луч фонарика отвернул от глаз и осветил другой конец прохода. На фоне пятна света стал хорошо виден силуэт женщины в длинном плаще или шубе, с пакетом в руке и с сумкой через плечо.
— Мадам! — крикнул Кандагар. — Гостинцы-то оставьте! Чего вам с ними таскаться?
— Нет, Петя! Гостинцы потом. А то опять заранее нажретесь, и толку от вас никакого.
— Нет-нет, Мадам, не нажремся! Не волнуйтесь!..
— Я сказала — после!
Луч фонарика скрылся в дверном проеме, и снова стало темно. Андрон и Булкин вернулись к столу, а Бабасук так и остался на месте, уставившись в темноту, где только что была женщина. Ему показалось: голос дамы знакомый. Вернее, не сам голос, а манера речи. Неспешная, плавная, несколько растягивая слова. Грозный шепот басом Кандагара заставил опомниться:
— Че застыл?! Иди давай!
Бабасук недоуменно посмотрел на него. Он терялся в догадках, правильно ли понял, чего от него хотят.
— Че вылупился?! — Кандагар продолжил наседать шепотом. — Не понял, что ли?! Иди! Мадам ждет. Вздрючь ее там, как следует! А вы, балбесы, — он обратился к Андрону с Булкиным, — следующие! У вас вдвоем с ней хорошо получается! — Замолчал, потом пробурчал еле слышно: — Мне вообще сегодня не в кайф… Я… Ну его, *нафиг*! Я после. Может, пронесет еще.
Только сейчас Бабасук окончательно убедился, что не ошибся в своих догадках. От него хотели именного того, о чем подумал. Еще большая оторопь взяла. Ни с того ни с сего… Какая-то женщина… Требует, чтоб ее… А ему вообще не хочется… И чувство, как у дешевой проститутки, в которую ткнули пальцем.
— Не тормози, *блин*! — Кандагар шепотом подгонял. — Бухнуть и пожрать хочешь?! Тогда *не выёживайся*! Иди и отрабатывай! Понял?! Быстрее начнешь — быстрее кончишь!
— Иди-иди! — Андрон с улыбкой положил ему руку на плечо и слегка подтолкнул к проходу. — Она не страшная. Даже ничего так. Не боись, не покусает. Спину, разве что, расцарапает. И это, как его?.. Обзывай покрепче, не стесняйся! Мадам нравится, когда матерят… Ой, блин, прости, не подумал!.. Ладно, «Баба — сука» тоже сойдет. Иди! После гульнем нормально. Мадам всегда бухло и закуску проставляет. Давай, не подведи!
Хоть и не по душе все это было, Бабасук нерешительно двинулся в проход вслед за женщиной. Пробирается через трубы, а в голове ерунда полная: «Ё-моё! Ни с того ни с сего!.. Какая-то баба похотливая… Фонарь в глаза… Утех требует… Это ж ни в какие ворота!.. Я ей что, робот, что ли?! Вообще никакого желания…! Я ж не животное, чтобы так, по щелчку совокупляться. Не умею по команде!..» Когда чехарда мыслей улеглась, подумал более логично: «Ладно. Если вас, Мадам, устроят мои «полшестого», то нате, получите! Сколько угодно! Ничего не жалко! Чем, так сказать, смогу… И не обижайтесь после!»
Во входном тамбуре из левого дверного проема, который в «гостевую», пробивался свет фонарика. Туристический, двухпозиционный фонарик включен на рассеянный свет и висел на шнурке, на уровне глаз, прицепленный к штоку вентиля, как раз над тем местом, где всегда ночевал. Свет неяркий, голубоватый, но достаточный, чтобы осветить эту часть бойлерной. Под ним, на деревянных поддонах, уже расстелен пестрый плед с большим натуралистичным изображением тигра. Женщина в длинном черном кожаном пальто с пышным воротником чернобурки сидела на корточках спиной и расправляла края. Рядом у стены — объемный пластиковый пакет и раскрытая спортивная сумка. Закончив расправлять, женщина встала, обернулась. Бабасук от неожиданности вздрогнул и слегка отшатнулся, не веря глазам…
Пышная прическа спирально завитых рыжих локонов, вызывающе-яркий макияж, подходящий более школьнице, чем даме далеко за сорок, темная губная помада… «Не может быть! — мелькнуло в голове. — Этого просто не может быть!» Сначала подумал — обознался. Но нет. Еще и голос, и манера речи. Такое не спутаешь. Перед ним стояла главная светская львица города, непререкаемый авторитет в своих кругах, всеми уважаемая… «Ну, здравствуйте, Мадам Элеонора! — подумал он. — Сюрприз так сюрприз!»
Мадам подошла почти вплотную, заглянула в глаза, улыбнулась. От нее пахло дорогим парфюмом, немного коньяком и похотью. В зрачках блеск возбуждения, словно чертики играют. Задышала чаще.
— Как тебе?.. Нравлюсь? — спросила ласково в своей плавной, неспешной манере.
Бабасук смотрел на нее, не мигая, и думал лишь об одном: «Только бы не узнала!.. Только бы не узнала!»
— А так? — снова спросила она, расстегнула плащ и распахнула обе полы, показывая себя.
Бабасук еще более опешил. Под плащом почти голая. Черный атласный с кружевами корсет до бедер, чулки на резинках и сапожки до колен. Челюсть отвисла. Последний раз видел обнаженную женщину… Вроде… На прошлой неделе фото в дешевом журнальчике… А чтобы так, вживую… Уж не помнил, когда. Оглядел ее с ног до головы и непроизвольно задержал взгляд на бритом лобке с полоской стриженных рыжих волосиков. «Она, не красится! — это было самое дебильное, что могло прийти на ум в такой ситуации. — Она на самом деле рыжая!»
— Какие все-таки вы все одинаковые! — плавно произнесла Мадам Элеонора, улыбаясь и продолжая держать распахнутыми полы плаща. — Ему — в глаза, а он туда всё глядит. Что? Не видел никогда? Чего ж там такого интересного? Ц-ц-ц-ц! — процыкала, показывая меж зубов краешек розового языка. — Шалунишка! На! — она подалась ближе бедрами. — Лучше потрогай… Ну… Не стесняйся… Да что ж ты такой робкий?! Дотронься! Ведь хочется же!
Она высвободила плечи и сбросила плащ. Бабасук словно парализовало. Стоял, как истукан, все также таращась на ее лобок. Мадам взяла инициативу в свои руки. По-хозяйски стащила с него куртку, потом — свитер, жилет, кофту, майку. Он не сопротивлялся. Покорно позволял снимать с себя одежду. Когда остался с голым торсом, очередь дошла до штанов. Расстегнула ремень, молнию, с трудом стащила до колен джинсы вместе со спортивными штанами. Под ними еще подштанники. Из-за них Бабасук почувствовал неловкость. Знал бы, что так обернется, не стал бы сегодня поддевать.
Дурацкая ситуация. Дама домогается, надеется на секс. А секса не будет. Желания вообще никакого. Даже обнять или поцеловать. К тому же за день намерзся так, что за эти полчаса в «Гвиане» еще не отошел, не отогрелся. У него там, под подштанниками, от холода все скукожилось до размера маринованного корнишона и двух черносливин без косточек. «Теперь довольна?! — с усмешкой подумал Бабасук, когда мадам залезла ему в трусы. — Что? Ничего нету? Спряталось? Уж извини, Мадам! Не моя идея. Зря стараешься… Потереби, потереби еще немного! Как надоест, зови Андрона с Булкиным. Они-то смогут. Целый день в тепле». Однако плоть не послушала разума. Плоти было плевать на отсутствие желания. Инстинкт. Самый древний и сильный инстинкт взял свое. Под настойчивыми, умелыми манипуляциями теплой, нежной, женской ручки «жеребчик» встрепенулся и стал расти. Мозг орал: «Нет-нет! Не хочу!» А он не слушался, вздыбился до боли, как у юноши от первого порно. И уже разум затуманило, соображать перестал, появилась злоба на себя и на эту развратную шлюху из высшего общества. Не выдержал. Вскипело! Вскипело не желание близости, а ярость. Дикая ярость, с которой с рычанием набросился на Мадам Элеонору, подмял под себя, швырнул на расстеленный плед и навалился сверху. Она еле успела натянуть ему презерватив.
Неизвестно, сколько продолжалось это безумие, но Мадам Элеонора раза три чуть не теряла сознание. Она извивалась, стонала, кричала во все горло: «Да! Да! Еще! Еще!» — впивалась ногтями в спину, дергалась в судорогах и внезапно замирала, закатив глаза. А он не останавливался, продолжал терзать ее. Мадам снова оживала, снова начинала стонать, извиваться, кричать. Форменное животное безумие! Когда уже и самого приперло, заканчивая, он остервенело прорычал ей в лицо: «На, баба!.. На, сука!.. На, Мадам… Элеонора-а-а-а!»
Силы внезапно иссякли. Раскрасневшийся, потный, он скатился с нее и лег рядом на спину, судорожно и часто с хрипом втягивая ртом воздух. «Какая ж ты *б…*, Мадам Элеонора!» — думал он, глядя в потолок. И тут спохватился. При оргазме потерял контроль и ляпнул лишнего, назвал ее по имени. Покосился на Мадам. Она тоже затихла, лежала рядом в полуобмороке, закатив глаза. Ее иногда передергивало от конвульсий, отчего спина выгибалась и бедра приподнимались. «Вроде, не слышала». Не успел это подумать, как Мадам повернула к нему голову и спросила: «Как ты меня назвал?». Потом внезапно села, резко склонилась к нему и пристально посмотрела. Взгляд удивленный. Бабасук понял, что проболтался, и до Мадам дошли его слова. Почему-то было все равно. Вены на лбу вздуты, пот в глаза, дышит часто, с хрипом, а взгляд равнодушный, уже без блеска ярости и остервенения. Смотрит прямо ей в глаза, не отрываясь.
— Н… Н-н-нет! — неуверенно прошептала Мадам Элеонора, отстраняясь. — Не может…
Она, как ошпаренная, отпрянула в сторону, потянулась и схватила свой плащ, которым прикрылась до подбородка.
— Окопов?! — с ужасом вскрикнула она.
Бабасук дернулся закрыть ей рот ладонью, но она отшатнулась и отползла подальше. Тогда он приложил палец к своим губам и прошипел:
— Т-с-с-с!
Мадам еще некоторое время смотрела на него расширенными от ужаса глазами.
— А-а-а! — на вдохе воскликнула она и тут же сама себе зажала ладонями рот.
«Вот и все. Раскрыли. Не долго мучалась старушка…» — обреченно подумал Бабасук, поднялся и стал облачаться обратно, неспешно и обстоятельно.
— Боже, что они с тобой сделали! — сквозь пальцы прошептала Мадам. В ее голосе чувствовался неподдельный ужас.
На это он никак не отреагировал. Продолжил одеваться. Когда почти закончил, Мадам Элеонора вновь обратилась, уже более эмоционально, но все так же шепотом.
— Тебя ищут! Ты в розыске!
Несколько кивков головы означали, что в курсе.
— Но ты… Не подумай… Я не выдам!
На этот раз кивок означал, что был бы признателен.
Бабасук натянул свитер, поднял с пола куртку и собрался уходить. Мадам Элеонора на коленях рванулась к нему, схватила обеими руками за ногу, прижалась и, задрав голову, с жаром зашептала:
— Прости! Прости меня, Коля!
Ему был неприятен подобный бросок в ноги. Неприятны ее прикосновения.
— За что? — скривив губы, еле слышно произнес он. — Каждый извращается, как хочет. Не мне осуждать вас, Мадам.
— Нет-нет! Не за то!
— …?
— Это я помогла Светке… бывшей твоей… слухи о тебе распускать. Знала, что вранье, и все равно помогала. Думала, она общипать тебя хочет. По разводу немного оттяпать. Но я же не знала, что так!..
— Как — так?! До костей?.. Так и их не оставили.
— Прости! Прости, пожалуйста! До сих пор себя… Сдуру все!.. Отомстить хотела.
— Отомстить?.. Чем я вас так?..
— Из-за Вики, племянницы, которую сватала.
— Из-за… А-а-а, из-за этой… И как? Сатисфакцию получили?
— Я же не знала… Хотела немного проучить, чтобы понял, какую дрянь взял! Думала, приедешь, разберешься с ней…
— Типа, очередной спектакль в городе?
— Нет-нет! Поздно! Слишком поздно поняла, что она задумала! Уже когда тебя в розыск объявили. Прости!
— Бог простит!
Бабасук задергал ногой, чтобы стряхнуть вцепившуюся Мадам. Она не сразу, но отпустила. Высвободившись, развернулся, направился к выходу.
— Чем тебе помочь?! — прошептала в спину.
— Спасибо. Помогли уже, — так же шепотом ответил Бабасук, не оборачиваясь.
— Нет-нет! Я действительно могу…
— Вы меня не видели. Я вас — тоже. Этого будет достаточно.
— Да-да, не видела!
Бабасук вышел. А Мадам Элеонора все смотрела в пустоту, стоя на коленях. Глаза заблестели от слез, обе руки прижала к груди, а губы произнесли беззвучно: «Господи, помоги ему! Молю! Помоги!»
«Кретин, надо было денег попросить, — думал Бабасук, пробираясь обратно. — Голяк совсем… Хотя… Брать с женщины за секс… Не, гусары денег не берут… *Блин*! И о чем это я?! Уй, как все это противно!»
Когда вернулся в «трапезную», там почти ничего не изменилось. На столе четыре пустые стакана. Пока был занят с Мадам Элеонорой, его порцию вина мужики оприходовали без зазрения совести. А как бы сейчас хотелось накатить чего-нибудь залпом! На столе появилась еще одна свечка, вставленная в баночку. Но ее пока не зажгли.
— Че так долго? — недовольно проворчал Кандагар. — Быстрее никак?!
Он все так же восседал на своем месте, откинувшись в кресле. Только, казалось, рожа еще более недовольная и злобный взгляд исподлобья.
— Ай да тихоня! — воскликнул Андрон, вылезая со своей кушетки из-за стола. — Ну ты, брат, дал!
— Да-а-а! — вторил ему Булкин. — Мадам еще так не визжала. Чем ты так ее?
— Э! — пробасил вполголоса Кандагар. — Харэ *свистеть*! Живенько вдвоем к ней! И побыстрее там! Чтобы не как этот *чудило*. А то, *блин*, в натуре, бухнуть уже хочется.
— Кандагар, не гони! Пусть сначала проблюется, — ответил Андрон.
— Да, пусть! Мадам всегда после палки блюет, — подтвердил Булкин. — Мне, *блин*, в натуре, в падлу смотреть, как она… Лучше подождем!
— Так давно уж пора! — Кандагар в нетерпении повернулся и сел боком, скрестив на груди руки. — Че-то у нее никак… Эй ты, псих! — он кивнул Бабасук. — Че с ней сделал? Она вообще там жива? Мне, *блин*, трупов тут еще не хватало.
Надо полагать, это была шутка. Булкин с Андроном заржали. Но, похоже, Кандагар не шутил. Рожа недовольная, взгляд исподлобья злой, даже с ненавистью. Быть может, подобная неприязнь вызвана элементарной завистью к тому, у кого получился такой вот шумный (в прямом смысле этого слова) успех у Мадам, на который сам уже не способен.
Лязгнула входная дверь. Булкин вскочил, бросился в проход, исчез в темноте и тут же вернулся.
— Мужики! — орал он, пробираясь обратно через трубы. Голос растерянный, удивленный. — Мужики! Мадам *свалила*!
— В смысле — *свалила*?! — встрепенулся Кандагар.
— С концами. Вещи забрала.
— Пакет-то?! Пакет оставила?!
— Пакет оставила.
— Уф, *блин*! — Кандагар с облегчением прижал ладонь к сердцу. — Тогда че разорался, *чудак*?! *Свалила* и *свалила*! И *хрен* с ней! Дуй по-бырому за пакетом!
— Так уже несу.
— И че ты, *блин*, там вошкаешься! Шевели булками! Скорее!
Кандагар неожиданно шустро, без обычных матюгов и кряхтенья, вскочил со своего места, зажатого между столом и креслом. Вошел Булкин, поставил на стол пакет, в который тут же со всех сторон сунулись руки. В одно мгновение выпотрошили весь. На столе появились большая, двухлитровая, с ручкой, бутыль водки; пакет апельсинового сока; курица гриль в целлофане; внушительный шарик ветчины в натуральной оболочке; поддон с нарезанным сыром; большой пластиковый контейнер с картошкой по-деревенски; два контейнера чуть поменьше с салатами «Оливье» и «Мимоза»; колечко копченой колбасы и палка сервелата; кетчуп; пучок зеленого лука; две банки шпрот; маринованные огурчики; тостовый хлеб; шоколадные конфеты «Белочка» и блок сигарет «Мальборо». Судя по этикеткам, Мадам Элеонора не сильно-то утруждала себя готовкой и подбором продуктов. Все из одного супермаркета и куплено за один раз. Ее внезапное бегство здесь никого не расстроило и не удивило. В том числе и Бабасук. Он скорее бы удивился, если бы Мадам осталась. Вот только Андрон, как показалось, был несколько разочарован, что ему сегодня так и не перепало немного секса.
Мужики возбужденно сгрудились вокруг стола, распаковывали закуску, зажгли вторую свечу, позабыв о той, за чей счет весь этот банкет. Не успели накрыть, как с жадностью набросились на еду, по ходу наливая и опрокидывая в себя стаканы, используя вместо тостов междометья: «Ну!.. Э-э-э!.. Бум!.. Ух!.. Но-о-о!..» С голодухи жрали и пили так поспешно, словно боялись, могут отнять. Либо того хуже: кто-нибудь заявится и на «хвост» упадет. Ни традиционных застольных речей, ни пространных тостов. Чавканье и громкие отрыжки. Пока Бабасук доставал из вещмешка ложку, от курицы остались лишь косточки. «Попал в стройбат, клювом не щелкай!» — вспомнилась армейская поговорка, и он, позабыв этикет, уподобился остальным, тоже стал хватать со стола все подряд. «Какие же мы свиньи, господа! — думал он, закусывая очередной стакан полной ложкой салата и впихивая сверху кусок, отломанный от палки сервелата. — Какие же мы свиньи!»
Скоростная объедаловка закончилась так же резко, как и началась. После очередного краткого тоста Кандагара «Ну-у-у, чтоб!..» все дружно выпили, а закусывать никто не стал. Лишь Булкин лениво дотянулся до куска колбасы. Открыл рот, но есть передумал, занюхал и положил обратно. Все нажрались от пуза, что еда уже просто не лезла. На столе жуткий бардак: в центре почти пустая бутыль водки, вся заляпанная жирными пальцами; грязные пластиковые контейнеры с остатками салата, куриными костями и колбасными ошметками вперемешку; бесформенный шмат ветчины, от которого не резали, а выдирали куски руками; ломти хлеба; сырные объедки; красные плюхи кетчупа; маринованный огурчик, зачем-то наполовину завернутый в конфетный фантик; масляные лужицы от шпрот. Кандагар достал из-под стола блок сигарет, вскрыл и, благодушествуя, как с барского плеча, кинул каждому по пачке. Оставшиеся опять убрал под стол. Закурили. Разлили остатки водки. Уже не спеша подняли стаканы. Последний тост был более пространным. «Ну! — пробасил Кандагар. –—Чтоб всегда у нас так было!» «Да! — согласился Булкин и добавил: — И чтоб нам ничего за это не было!» То были первые и единственные членораздельные фразы, произнесенные на этом застолье. Выпили уже без энтузиазма. Просто не лезло. Снова закурили. Кандагар пускал дым в потолок, развалившись полулежа в кресле. Рожа раскрасневшаяся, подобревшая, с улыбкой блаженства. Андрон с Булкиным на кушетке откинулись спинами на стену и сыто икали между затяжками. В кои-то веки Бабасук наелся досыта. Он и сам хотел бы на что-нибудь откинуться. Но у его табурета спинки не было. Пришлось сидеть так, ссутулившись и свесив голову, пуская струйки дыма в пол. Мутит, в голове пусто, ни мыслишки, и хочется лечь. К себе, в гостевую, уполз, когда Кандагар начал похрапывать в своем кресле, а Булкин с Андроном завалились набок на кушетке. На этом банкет закончился.
Утром Бабасук, как обычно, проснулся первым. Страшный сушняк, голова раскалывается и хочется в туалет. Неимоверным усилием воли заставил себя встать и выйти на улицу. После часа на морозе без куртки чуток полегчало. Вернулся обратно в теплоузел, поджидать пробуждения остальных. Думал, вместе позавтракают тем, что осталось на столе со вчерашнего застолья. Дождался, когда все проснутся. Но завтракать никто не звал. Увидел, как Андрон заваривает себе вермишель в кружке. Когда Кандагар вышел на улицу до ветру, Бабасук пробрался в трапезную, осветил фонариком стол. Там кроме пустой бутылки водки, грязных контейнеров и банок — ничего. А ведь оставалось. Он это точно помнил. И немного ветчины, и колбаски, и сыра, и хлеба. Еще конфеты да салат «Мимоза», который съели лишь половину. Кто-то ночью все прибрал и спрятал. Скорее всего, это был Кандагар. Но так как Андрон с Булкиным не возмущались и не роптали, оба, наверняка, были в деле. Заныкали себе на обед. Пришлось завтракать своим: пустой вермишелью быстрого приготовления и просто чаем без сахара. Его сегодняшний хлеб все дружно съели вчера, перед приходом Мадам Элеоноры. Мог бы повозмущаться, покачать права. Да никак. Ведь немой же, и кроме: «Баба — сука» ничего не скажешь. А на это лишь поржут.
Днем, укрывшись от глаз в своем заброшенном домике, Бабасук думал о Мадам Элеоноре. Не боялся, что она выдаст. Пятьсот тысяч рублей вознаграждения для нее тьфу, мелочь. Мараться из-за такого не станет. К тому же придется объяснять, каким образом узнала о нем. А такое вряд ли подлежит огласке. Да и в раскаянии своем, похоже, была искренна. Он ломал голову над тем, что может связывать такую образованную, интеллигентную женщину с бомжами? Да, она свободна и раскованна, любит эпатировать подростковыми нарядами. Но не до такой же степени! Групповой блуд с нищими!.. Это ж ни в какие ворота!.. Уж коли муж не удовлетворяет, с такой внешностью и умом Мадам Элеоноре ничего не стоило завести себе любовника в тех кругах, в которых вращается: среди бизнесменов, чиновников, депутатов. Или, на худой конец, взять на содержание какого-нибудь студента, а то и нескольких. Ей бы и слова худого никто не сказал. Вполне обычное явление в ее мире. Но с бомжами?! В грязном и вонючем теплоузле?! Еще и платить за удовольствие продуктами и выпивкой?! В голове не укладывается. Единственное разумное объяснение такому поведению было то, что она испытывает нездоровое сексуальное влечение к обездоленным бомжам, что в науке еще называется хобофилия. Но это уже не ее вина, а беда, с которой не может справиться.
Истинные причины появления Мадам Элеоноры в бомжатнике, ее поведения Бабасук узнал через несколько дней из разговоров за вечерней трапезой. В пятницу в «Гвиане» появился новый временный постоялец, Юзик. Не самый приятный сосед. Вообще-то, Юзик не был бомжом. Имел комнатку в коммунальной квартире в старом доме неподалеку. Он особо не распространялся, но по отдельным фразам, вырвавшимся по пьяни, выходило, что Юзик таким образом решил спрятаться на время. Кинул какого-то очередного лоха на несколько тысяч рублей. А тот лох оказался упертым, пожелал поквитаться и вернуть свои деньги. Выяснил адрес Юзика и несколько раз уже навещал. Юзику повезло, что не был тогда дома. Все проклятия и ругательства достались соседям. Поэтому Юзик не придумал ничего лучшего, как переждать в «Гвиане» недельку-другую, пока мстительный пыл у того лоха не уляжется, пока не смирится с потерей денег.
В пятницу вечером на общем столе в «Гвиане» кроме полторашки вина, выставленной Бабасук, появились две бутылки дешевой водки и колечко ливерной колбасы, которые принес Юзик. За этим пиршеством, среди прочего, вспомнили шикарный банкет, устроенный в субботу после визита Мадам Элеоноры. Озабоченный Юзик встрепенулся, стал расспрашивать. Его заинтересовала не сама пьянка, а личность Мадам и причины такой ее щедрости. Развеселившиеся и взбодренные выпитым, Кандагар, Булкин и Андрон в три голоса, перебивая и дополняя друг друга, охотно рассказали историю, как познакомились с ней.
В позапрошлом году, где-то осенью (листья не все облетели), в один тоскливый вечерок, когда еще не стемнело, Кандагар сидел в «Гвиане» один, поджидая Булкина с Андроном, отправившихся к магазину на промысел, клянчить мелочь. Сигареты и бычки закончились. Вышел на улицу, к перекрестку, стрельнуть у прохожих закурить. Пусто, народа нет. Пошел дождь, от которого укрылся под навесом автобусной остановки. Вскоре под навес зашла рыжая девка лет восемнадцати. Пышная прическа, короткий в цветочек плащик нараспашку, под которым еще более короткое обтягивающее платье, красные колготы. Девка уселась на скамейку, ткнулась лицом в ладони и разрыдалась.
— Че ревешь? Парень бросил, что ли? — Кандагар попытался успокоить. — Да пошли его на!.. Давай лучше покурим! Сигареты есть?
Девка подняла заплаканное лицо, посмотрела. Кандагар обалдел. То была не девка, а женщина, далеко не молодая.
— Нет, давай лучше, выпьем! — ответила она, утирая слезы.
— Так всегда пожалуйста. Наливай!
— Где здесь можно достать?
— Были б деньги! Мигом организуем.
Женщина достала из сумочки кошелек, не глядя, вытащила несколько купюр и протянула ему. Потом посчитал: две с половиной тысячи. Можно было бы кинуть, забрать деньги и смыться. Но че-то стало ее жалко. Сбегал к ближайшему киоску, купил, как и положено, ликера с шоколадкой даме, бутылку водки себе, еще стаканчики и сигареты. Осталось больше двух тысяч, которые заныкал и на которые потом несколько дней гуляли в «Гвиане». Ликер женщина пригубила, поморщилась и выплеснула. Зато водки залпом осушила почти полный стаканчик. Даже не поморщилась и закусывать шоколадкой не стала.
— Петр Викторович, — представился Кандагар, протягивая даме руку.
Женщина не ответила.
— Как прикажете вас называть, мадам? — настаивал он.
— Во! Вы правильно сказали: «Мадам»! — она пожала протянутую руку. — Так и называйте.
Выпили еще по одной и еще. Мадам не отставала, пила наравне. Водка быстро закончилась, и Кандагар предложил продолжить в более уютном и теплом месте: у него в «Гвиане». Думал, откажется, и он от нее таким образом избавится. Ан нет. Согласилась. И даже с радостью. До «Гвианы» добирались через киоск. На сей раз Мадам покупала сама. Две бутылки водки и банка огурчиков на закуску. «Хорошо бы колбаски», — предложил Кандагар. Она и ее взяла.
Когда расположились за столом в «Гвиане», Мадам уже окосела. Выпили по стакану. Она опять пустила слезу и, наматывая сопли на кулак, разоткровенничалась. Жаловалась на мужа. Замуж вышла на четвертом курсе за однокурсника. То была не просто любовь, а всепоглощающая взаимная страсть. Потом выпуск, распределение. Ей досталось место учителя географии в школе, ему — должность мелкого служащего в районной администрации. То были тяжелые годы. Чуть ли не половину и без того крошечного семейного бюджета тратили на съем комнаты. Восемь лет жуткой нищеты. И восемь лет истинного счастья. Потом карьера мужа потихоньку пошла в гору. И в этом была немалая заслуга Мадам. Терпела, не роптала, помогала, поддерживала, подсказывала, советовала. Появился достаток. Сначала своя квартира, потом машина, другая, дача, особняк, заграничные круизы. А счастье исчезло. Любовь еще была, а вот со счастьем… Понемногу, шаг за шагом, муженек в карьере добрался до областной администрации, где вскоре стал замом руководителя департамента дорожного строительства, а через несколько лет пересел в кресло начальника. Очень доходное место.
Еще когда Сашка (так звали мужа) ходил в замах, Мадам стала подозревать наличие у него любовницы. Следы губной помады на рубашке и запах духов, странные немые звонки, внезапные отлучки по делам, да и сердце не на месте. Во время одной из таких отлучек проследила и застукала с молоденькой девицей. Устроила жуткий скандал. Муженек потом вымаливал прощения, говорил, что это его секретарша, у него с ней лишь секс и никаких других эмоций, что любит только ее и так далее. Она тогда простила. Но через год история повторилась. Снова секретарша, но другая. Снова мольбы о прощении и уверения, что бес, мол, попутал, что это лишь удовлетворение сексуальных потребностей. Ни чувств, ни привязанностей. Любит ее и только ее. И опять простила, посчитав, что мужику трудно устоять, когда в подчинении несколько отделов, состоящих сплошь и рядом из молоденьких девок. Но на сей раз решила ответить ему тем же. Изменила сама. Действительно, никаких эмоций и привязанностей — лишь секс и не более. Семья не распалась. Продолжили жить дальше. Изменял ли еще? Она не знает. Поводов для ревности было достаточно. Но больше ни разу не попадался.
Когда мужа из замов назначили руководителем, обратила внимание на перемены в его характере и поведении. Вроде как остепенился, стал солиднее. И не только на службе, но и дома. В его департаменте из отделов исчезли смазливые девчонки. Их места заняли женщины постарше, с опытом, да деловые ребята в строгих костюмах. Даже себе в секретари взял парня. За несколько лет ни полнамека, что ходит налево. Думала: «Ну слава Богу! Перебесился мужик». Такая жизнь стала несколько скучнее, но спокойнее, увереннее. И это продолжалось года три.
В тот день Мадам решила съездить себе на дачу. Пропал клатч с документами. Гаишники вряд ли бы стали останавливать ее машину с такими номерами. Но ездить без прав и техталона было как-то неуютно. Везде обыскала. Последнее место, где могли бы быть, — это дача. Там они с мужем и еще двумя семейными парами на прошлых выходных устраивали вечеринку с сауной и бассейном. На дачу поехала в обеденный перерыв. Приезжает: сигнализация отключена, во дворе служебный «Мерс» мужа. Первое, что подумала, про любовницу. Опять, кобель, взялся за старое! Уже на взводе, уже готовая оттаскать за волосы любую шлюху, покусившуюся на мужа, тихонечко прокралась на балкон, опоясывающий первый этаж, заглянула в окно гостиной. Всякое ожидала, но такое!.. Прямо в центре комнаты, на ковре, — двое мужчин. Один без брюк, в белой рубашке и галстуке, стоял на коленях вплотную перед другим, лет тридцати, тоже без штанов, в рубашке и галстуке, и ритмично кивал головой. Сначала не было видно, но когда стоявший на коленях, немного повернул лицо… Глаза полезли на лоб! Это был ее муж, ее Саня, самозабвенно делающий минет другому мужику. Но это еще не все. Не сразу заметила сидящего на диване напротив еще одного молодого парня, одетого так же, как и остальные — без штанов и при галстуке. Этого юношу она знала. Артурчик, личный шофер мужа. Он с улыбкой наблюдал за процессом. Сквозь приоткрытую форточку были слышны сладострастные мычания, причмокивания, и как второй мужчина грубо понукает ее мужа, заставляя шустрее двигать головой и называя «моя грязная шлюшка».
Все было так гадко и очевидно, что Мадам не стала врываться, устраивать скандал. Оказалось, единственной здесь шлюхой, которую следовало бы оттаскать за волосы, был ее собственный муж. Но у него такая короткая стрижка, что не ухватиться. Она знала несколько примеров, когда мужики в возрасте меняли ориентацию, уходили из семьи. К подобному относилась с циничным равнодушием, не осуждая и не оправдывая. Но когда саму внезапно постигла такая участь, совершенно растерялась и не знала, что делать. Не в силах смотреть эту мерзость, Мадам тихо удалилась и уехала в город. Чувства нахлынули по дороге.
Будучи женщиной современной, без комплексов, ее не коробило и не вызывало брезгливости — когда мужик с мужиком. В этом плане достаточно толерантна. Среди знакомых имелось множество геев, явных и тайных, с которыми общалась так же, как и с остальными мужчинами, совершенно не обращая внимания на их ориентацию. Однако узнать, что и ее собственный муж из этих, из голубеньких, для нее было шоком. Если она еще и могла как-то состязаться с молоденькими сосками, то с лицами противоположного пола соревноваться уже не в состоянии, как бы ни старалась, тем более, когда муж сам стал такой соской. Это был конец. Конец отношениям. Конец семье, которую столько лет оберегала и лелеяла, не давала распасться. Заехав в город, где-то припарковалась, оставила машину и побрела, куда глаза глядят. В таком вот состоянии зашла на автобусную остановку, где повстречала Кандагара.
Выплеснув душу, пьяненькая Мадам немного успокоилась, утерла слезы. Накатила еще стакан. После даже повеселела, игриво покосилась на Кандагара, сама подсела к нему в кресло и полезла в штаны. Кандагар уверял, что целый час драл Мадам на кушетке, как сидорову козу. Однако по ехидным ухмылкам Андрона и Булкина, по их косым взглядам, было видно, что это далеко не так. От силы пара минут. И не драл, а вяло дрыгался. Булкин с Андроном вернулись к тому моменту, когда Кандагар только взгромоздился на Мадам и застали почти весь процесс, по завершении которого ее вырвало. Еле успела отбежать в сторону. Когда она увидела еще двух незнакомых мужчин, ничуть не смутилась и даже не пыталась прикрыться. Спросила, не желают ли молодые джентльмены тоже попробовать разок. Джентльмены, Андрон с Булкиным, вдарили по стакану водки и пожелали. Только Мадам не нравилось, когда за ней наблюдают со стороны. Рядом не должно быть никого, кроме участников. Поэтому они втроем ушли от Кандагара в другую часть теплоузла, в «гостевую».
В следующий раз Мадам навестила их месяца через два. Принесла с собой выпивку и еду: фрукты, овощи, салатики диетические. Над такой закуской мужики только поржали и попросили в следующий раз приносить что-нибудь существенное: мясное, и побольше. Опять был секс в «гостевой». Сначала дуэт с Андроном. Потом трио с Кандагаром и Булкиным. С тех пор Мадам регулярно, где-то раз в три месяца, приходила в «Гвиану» с визитами, приносила выпивку с закуской и, получив от мужиков свое, уходила, никогда не участвуя в общих застольях после. Больше никаких откровений от нее не слышали. Лишь короткие приветствия при встрече, пару слов на прощание да охи и стоны в «гостевой». Так что, как дальше сложилось у нее с мужем, мужики не знали. Но предполагали: Мадам к ним приходит мстить благоверному, когда тот в очередной раз отправлялся к другим мужикам играть роль «маленькой грязной шлюшки».
Рассказ в три голоса, полный скабрезностей и физиологических подробностей, о которых, как считал Бабасук, настоящий мужчина, какой бы ни была женщина, не должен распространяться ни при каких обстоятельствах, завершили эпизодом воскресного посещения Мадам. Андрон с Булкиным разошлись и весело подтрунивали над Бабасук, шутя допытываясь, чем так смог ублажить Мадам, что она после него сбежала враскорячку, не требуя продолжения. Юзик, слушавший до этого момента с открытым ртом и с горящими глазами, изменился в лице, скривился и как-то недобро стал коситься на Бабасук. Кандагар тоже насупился и прервал дебаты на тему Мадам сальным тостом: «Так! Харэ *свистеть* о *шлюхах*! Давай, как говорится!.. Лучше выпить пива литр, чем лизать соленый клитор!»
Ночью Бабасук долго не мог уснуть. Не давали звуки, издаваемые Юзиком во сне. Громко сопел на высоких нотах, с присвистыванием и бульканьем из горла, словно через трубочку пузырьки в воду пускают. Этот проныра отправился на ночлег первым и нагло занял его место в «гостевой». Пришлось устраиваться спать ближе ко входу, на неудобных поддонах с большими щелями между досок. Ворочаясь с боку на бок, размышлял, что за неполную неделю узнал о женщинах так много нового, нелицеприятного, от чего окончательно разочаровался в них, во всех без исключения. Кругом распутство, ложь, лицемерие и подлость. И этому всегда находят оправдание, да такое, что вроде как уже невинные овечки, чуть ли не жертвы. Про Наталью, жену Аброськина, и говорить нечего. Как выяснилось, тварь еще та. Но вот Мадам Элеонора… Судя по всему, с мужем она так и не развелась. Иначе слухи об этом давно бы дошли. К тому же видел эту пару год назад, в январе, на ежегодном сборище местной бизнес-элиты. Раскланялись при встрече. Со стороны казались вполне нормальной семейной парой, живущей счастливым браком. А ведь тогда уже, по словам обитателей «Гвианы», Мадам Элеонора больше года знала о гомосексуальных изменах мужа. Знала и все равно осталась с ним, выбрав такой неординарный способ мести. Вроде умная женщина. Вроде должна понимать, что от подобной мести ее муженьку ни тепло, ни холодно, что она этим ничего не добьется и ничего не докажет. Прежние отношения таким способом не вернуть. Да и ее муж, скорее всего, и не знает, что ему мстят. А даже если знает, то при его сексуальных предпочтениях такое вряд ли как-то может тронуть. Вместо разрыва умерших отношений, вместо поиска других, Мадам Элеонора предпочла сохранять видимость счастливого брака, регулярно выпуская пар в оргиях с представителями дна человеческого общества, подобно первой жене царя Шахрияра в «Сказках тысячи и одной ночи». Ничего за столетия не изменилось под этой Луной. Только тогда у женщин не было выбора. Сейчас же… Чего Мадам этим добилась? Ничего, кроме поводов бомжам почесать языки о ней, смакуя всякие гадости с физиологическими подробностями, при этом ничуть не преувеличивая и не привирая. Окончательно разочаровавшись в женщинах, Бабасук совсем позабыл о матери, являвшейся наглядным примером противоположного.
А в понедельник потеплело почти до нуля. Юго-западный ветер погнал низкие свинцовые облака, готовые в любой момент просыпаться снегом. В ночь на вторник повалило. Густой, пушистый снег падал стеной, быстро заметая любые следы. Бабасук в эту ночь не спал. Лежал, слушал сопения и бульканья Юзика, поджидая час, когда можно будет отправиться на вылазку к складу, чтобы пополнить, наконец, свои запасы вина. Мешкать нельзя. Упустишь сегодня — и неизвестно, подвернется ли еще такой случай. Когда, по прикидкам, стукнуло три, Бабасук встал, оделся, взял свой вещмешок и вышел из «Гвианы». В пелене снегопада не заметил, как за ним из теплоузла выскользнула маленькая тень, отправившаяся по его следу на свежевыпавшем.
Налет на склады прошел успешно. Дотащив фляги с вином до тайника, Бабасук вернулся к складам проверить, хорошо ли замело следы. Их почти не осталось. Лишь оплывшие углубления на белой глади выдавали, что здесь когда-то кто-то ходил. Но снегопад еще не закончился. К рассвету и это занесет.
Жизнь потекла в прежнем русле. Бабасук опять мог позволить себе выкушать бутылочку вина днем и проставить две вечером в «Гвиане» без какого-либо ущерба для собственного бюджета. Но это продолжалось недолго, всего три дня. В пятницу еще более потеплело. Заморосил дождь, в одночасье скинувший пышные белые шапки с деревьев, ветви которых угрюмо зачернели на фоне свинцовой хмари низкой сплошной облачности. Снег на земле осел, стал мокрым и липким.
Вечером, уже спускаясь к своему тайнику в овраге, Бабасук учуял резкий винный запах, не предвещающий ничего хорошего. Ускорился. Первое, что увидел на дне оврага, — расплывшиеся красноватые пятна на снегу возле норы под корнями упавшего дерева, в котором прятал фляги. Сами фляги без крышек валялись рядом. «Какая-то сволочь здесь побывала, — подумал Бабасук, разглядывая погром. — Дети или подростки. Отпечатки ботинок уж больно маленькие. По моим следам в снегу нашли… Черт! Как же я об этом не подумал? Все унести не смогли. Что-то выпили, что-то разлили по бутылкам. Остальное вылили, сволочи… Ну вот зачем? Зачем фляги надо было портить? Все днища истыканы. Прутком или ломиком орудовали, вандалы. И не лень было!.. Где ж я еще такие найду?! Эх, дурак! Какой же я дурак!.. И поделом тебе! Сам протоптал тропу… Не подумал… Теперь надо будет…»
Теперь надо будет снова жить на свои да ждать у ветра погоды, когда подвернется случай для набега. Еще надо придумать, как починить испорченные фляги или подыскать новые. А денег осталось пятьсот семьдесят четыре рублика и тридцать пять копеек. Если ничего не изменится, то еле-еле на неделю.
Когда Бабасук вечером принес в «Гвиану» всего одну бутылку вина, мужики не роптали и к трапезе приступать не спешили. Ждали Юзика. Но он так и не появился, хотя и обещался. Видать, где-то в другом месте ночлег нашел. И следующие несколько дней его не было.
Всю субботу Бабасук потратил в попытках починить фляги. Пренебрегая конспирацией, развел костер на первом этаже своего заброшенного домика. На улице никак. Дождит, и сильный ветер. На огне раскалил гвоздь, которым пытался заплавить дырки в пластике. Ни черта не получалось. Дырки слишком большие, пластик плохо плавился. Как ни старался, к концу дня фляги как пропускали воду, так и пропускают.
Воскресенье ушло на поиски новой тары. С этим мешкать не следовало. Под дождем и сильными ветрами выпавший снег интенсивно таял. На пустырях образовались прогалины, дороги и тротуары освободились от наледей и мокро зачернели. Если погода не изменится, то денек-другой — и в безветренных закутках снег тоже сойдет. Уже можно будет сделать вылазку, не оставляя следов. Таким случаем нельзя разбрасываться. Другой может статься нескоро. Погода — дама уж больно капризная.
Кое-как нашел на помойке двадцатилитровое ведро из-под строительной шпаклевки с плотно закрывающей крышкой да алюминиевый бидон на пять литров. Половину следующего дня очищал их от грязи песком из ручья. От холодной воды пальцы скрючило, и они уже не сжимались. Но все-таки отмыл дочиста. В ночь на вторник, восьмого марта, предстоял набег на склады.
На территории складов снега почти не осталось. Можно пробраться, не наследив. Процедура до того знакомая, что стала рутиной и не вызывала прежних страхов и напряжения. Всё, как обычно: несколько печенюшек собачкам, чтоб не тявкали, спрыгнул с забора, прокрался к складу, отверткой вывернул саморезы на заплатке, пролез внутрь через дыру, открутил крышку бочки, набрал вина в ведро и бидон, полез обратно.
Операция прошла тихо и гладко. Ни следов, ни звуков. И вроде как весь такой уже уверенный, на расслабоне. Но жизнь, сука, не терпит фамильярностей. Даже в праздничный день. Подбросит-таки свинью, откуда не ждешь. Выбираясь, поставил ведро и бидон на бетонный цоколь, сам встал на него коленями. Только высунулся наружу через дырку, как получил удар по темечку чем-то тяжелым и твердым, аж голову в плечи вдавило, искры из глаз и писк в ушах. Первое, мелькнувшее: «Кирпич свалился». Инстинктивно отпрянул назад и заполучил вдогонку второй удар по носу. «*Ёк*… Кирпичи же по двое не падают!» — опять мелькнуло, и он, теряя равновесие, стал заваливаться спиной назад. Третий, самый сильный удар пришелся по затылку, которым, падая, шмякнулся о бетонный пол. Все поплыло, и дальше — как в замедленной съемке. Просвет в дыре заслонила тень. Кто-то влез внутрь. Вспыхнул фонарик. Луч прямо в глаза. Ничего, кроме слепящего света. И снова мощный удар в челюсть. Успел лишь заметить носок ботинка на толстой подошве. Удар в бок, по почкам, от которого скрючился, подтянул колени к груди и закрыл голову обеими руками в глухом блоке, выставив локти вперед. Удары посыпались с разных сторон. По затылку, по спине, по ногам, рукам, в живот. Били, куда попало. Но боли от каждого отдельного удара уже не чувствовал. Боль везде. Во рту солоноватый привкус крови. Как ни странно, но под градом ударов немного очухался и стал хоть что-то соображать. Различил голоса. Вернее, не голоса, а хриплые выдохи и короткие звуки, издаваемые при нанесении ударов. Их было двое. «Ногами! — думал Бабасук. — И еще чем-то… Вроде… Ай, *твари*!.. Дубинка… резиновая! По голени!.. *Бли-и-ин*!.. Как больно!.. Охранники! Ё моё! Ну я и влип!»
Сопротивляться бесполезно, да и невозможно. Единственное, что мог сделать, — прикинуться мертвым, пока и на самом деле не убили. Пинать безжизненное тело долго не станут. Потому что толку-то… Действительно, вскоре удары спереди прекратились. Продолжались только сзади: по спине, по затылку, по ногам.
— Э-э-э! Хорош! Хорош!.. — послышался голос.
— На, сука! На! — не унимался второй, продолжая наносить удары.
— Серега! Харэ! — приказным тоном выкрикнул первый.
— На!.. Ворюга!.. Из-за него!.. На!..
— Угомонись… Смотри, уже не дергается…
Кто-то перешагнул через Бабасук. Возня. Удары прекратились.
— Хватит! Хватит уже! — воскликнул первый.
— Из-за этого… Этого!.. — задыхаясь, орал второй, и Бабасук почувствовал удар вскользь по затылку.
— Да, ёп!.. Хорош тебе!.. Забьешь насмерть!
— Будет знать! Из-за него… недостачу повесили!.. Премию… падла!
Над ухом еще просвистел пинок. Но лишь вскользь задел капюшон.
— Серега! Стоп, твою мать! — рявкнул первый. — Хочешь еще одной премии лишиться?!
— С каких это?!
— Ща как сдохнет, узнаешь, с каких!
— Сдохнет?! И чё?! Туда ему… Ворюга! На, сука!
Сзади опять пытались пнуть, но другой не дал этого.
— Ты успокоишься?! Под статью лезешь?!
— Какую, на…?! Да за такого!..
— За непредумышленное… Смотри, вырубился!
Замолкли. Охранники переводили дух после интенсивной работы ногами и руками.
— *Ёк*, действительно, вырубился, — негромко пробурчал второй, показалось, растерянно. В спину Бабасука ткнули дубинкой. — Во, блин! Прижмурился, что ли?
— Я тебе о чем?!
— *Бли-и-ин*! Что же… Может… Давай его в целлофан упакуем и вывезем куда-нибудь! И-и-и… И всё, с концами.
— Серега, ты дурак?! Котян сказал, если поймаем, недостачу на вора спишут, а нам премию вернут.
— Ну-у-у!
— Баранки гну! За жмура ничего не получим! *Люлей* по полной получим! Мало не покажется! И срок могут впаять.
— Ой ё-о-о!
Бабасук почувствовал, как кто-то взял его за запястье, стал нащупывать пульс.
— Кажись, и вправду прижмурился, — испуганно прошептал второй.
Вторая рука сунулась под воротник, стала ощупывать шею.
— Не, живой! — бодро сказал первый, убирая руку. — Дышит, собака!
Послышался выдох облегчения второго:
— У-у-уф… Чуть не пересрал… Куда его теперь? К нам оттащим?
— Не, по инструкции, на месте преступления фиксируем. Чтобы не отвертелся потом. Только не здесь. Давай его к воротам, подальше от бочек! Чтобы у ментов лишних вопросов… Там и сдадим.
Две руки схватили Бабасук за капюшон и за рукав, потащили по бетонному полу. В узком проходе нога не вписалась в крутом повороте и застряла. Тащившие дернули сильнее. Послышался треск разрываемой ткани. Рукав порвался. Перехватили за другой, дернули сильнее. И этот треснул. Но нога высвободилась. Поволокли дальше. «Где-то это я уже видел, — думал Бабасук, продолжая изображать отключку. — Нечто подобное уже было. И недавно. Блин, че-то в последнее время слишком часто стал по роже получать».
— Валер? А, Валер? — вдруг позвал второй, продолжая тащить.
— Ну.
— С тебя пузырь!
— С каких это?
— Ты че, забыл? В пятницу забились, что опять полезет? Не помнишь?
— Ну, помню.
— Видишь, полез! А ты не верил.
— Кто ж мог подумать, что такой придурок попадется? Второй раз в одно место.
— Да ты глянь на него! Алкаш! И так мозги пропиты. А когда колосники горят, вообще отключаются.
— Хочешь сказать, он двадцать литров за три дня вылакал?
— Ну и че? Летом с брательником на рыбалку ездили. Целую канистру за сутки приговорили. И нормально все.
— Ты вроде говорил, там вино было?
— Ага, домашнее. Батя из Молдавии привез.
— А тут коньяк и вискарь. Вы бы с брательником от одного только ящика сдохли бы.
— Да-а-а, по пять литров вискаря в одно рыло… Многовато будет.
— И я о чем!
— Так он, наверное, не один пил. С толпой таких же. Так что с тебя пузырь! Не забудь!
— Слушай, я вот думаю, может, это не он вовсе?
— С чего ли, не он?!
— На ботинки глянь! Сорок четвертый или сорок третий. А тогда следы маленькие были. Тридцать шестой, не больше.
— Нормально так!.. — возмутился второй. — Соскочить захотел?! Мы на что спорили?! Что вор опять заявится. Да?! Про размер не забивались.
— Да не ссы ты! Будет тебе пузырь! Будет! Сегодня. Все равно на этого все спишут.
Дотащили. Швырнули спиной о стену, словно мешок картошки. Бабасук снова сильно ударился затылком и завалился набок.
— Серега, *блин*! Аккуратнее! — воскликнул первый. — Сейчас, в натуре, окочурится!
Ему опять грубо полезли под воротник, нащупывая пульс на шее.
— Не-е-е, живой! Че с ним будет?! — сказал второй, убирая руку. — У-у-у, гад! Попался, ворюга! А ты не хотел в засаде сидеть! Как мы его! А?! Дальше-то че? Звонить?
— Успеем. Сначала сходи, посмотри, что он там украл, и принеси сюда. Менты приедут, им дырку только снаружи покажем, а этого прям здесь предъявим. Не надо бочки светить. Котян специально предупреждал.
— А ты?
— Пока этого покараулю и карманы проверю.
Второй ушел. Щелкнул выключатель. Бабасук почувствовал, как над ним склонились и стали шарить по карманам. «Отвертка… Ножик… — бормотал вслух первый, доставая из карманов. — Плоскогубцы… Это что…? Шланг?! Хм… На хрена?.. Тэ-э-эк, тут у нас фонарик… Работает… Зажигалка и… И всё, что ли? Ну ниче, вещдоков выше крыше. Не отвертишься, голубчик». А Бабасук подумал: «Хорошо еще, на дело свой вещмешок не взял, в домике оставил!»
Послышался металлический звон.
— Да мать вашу!.. — вдалеке громко матернулся второй.
— Че у тебя там?!
— Вином облился.
— Каким еще вином?!
— Этот придурок вино из бочек слил. В ведро и бидон. Бидоном за угол зацепил. Теперь штаны все провоняют. Сука, не отстираешь!
— У него что, бутылок не было?
— Не-е-е, только ведро и бидон.
— Хм, так вот зачем шланг, — вполголоса пробормотал первый.
— Прикинь, полный склад бухла в бутылках, а он вино в ведро сливает! — возмущался подошедший охранник, которого звали Серега. — Ну не придурок ли?!
— Не скажи-и-и, — протянул первый, по имени Валера. — По уму все делал. Если б в пятницу на снегу не наследили, мы б до апреля не узнали, что вино воруют. Видал, там заплатку несколько раз откручивали и закручивали? Я же говорил, не он! Этот, наверняка, не первый раз сюда лазит, вино сливает. В бочке недостачу хрен заметишь.
— Да-а-а? И че тогда с ним делать? С вином сдадим?
Валера ответил не сразу.
— Так, Серега… Живо на пост! Там, в подсобке, под лавкой мешок. Тащи его сюда!
— На кой?
— Потом объясню! Обратно войдешь через ворота. Ключ от пятого склада на стойке висит. Понял?
— Ну.
— Иди давай! Побыстрее!
Охранник Серега ушел. Охранник Валера остался где-то поблизости. Бабасук решился чуть приоткрыть щелочку глаза. Довольно-таки светло. Под потолком горели ряды ярких ламп под жестяными коническими отражателями. Огляделся. Знакомое место. Он лежал на полу возле застекленной будки-кабинета заведующего складом. Сразу за ней находились ворота. Слева — глухая стена склада. Справа — уходящие вглубь плотные штабеля коробок и ящиков с напитками, с узкими проходами между ними. Первым желанием было рвануть в другой конец склада, к спасительной дырке, надеясь на авось. Но путь в этом направлении преграждала высокая фигура охранника Валеры в серой, пятнистой форме, с дубинкой в руке и длинным, черным фонариком за поясом. Сухощавый, жилистый, лет сорока. Мимо не проскочишь. Мозг лихорадочно работал, ища спасения. Но его не было. Куда ни дернешься — везде перехватят. А попытка будет только одна. Другой не дадут.
Снаружи лязгнул замок. Заскрипели входные ворота. Появился второй охранник, Серега, в такой же форме и с дубинкой, чуть пониже и моложе первого. Лицо округлое, с румянцем.
— Держи! — сказал он, протягивая Сереге мешок.
— Отлично! А это надо выкинуть к чертям! — Сергей кивнул на ведро и бидон.
— На хрена?!
— Вино паленое! Не понял еще?! Менты узнают, что у нас тут хранится, хозяева замучаются откупаться! Котян нас тогда вообще с говном съест!
— Не, я имею в виду, на хрена выкидывать? Лучше заныкаем где-нибудь. Потом заберем.
— Хошь, сам ныкай! Только быстрее!.. И на кой тебе эта дрянь? Воняет, как не знаю что!
— Сгодится! — радостно ответил Сергей, подхватив ведро с бидоном и направляясь к выходу. — Деду проставлю. Ему вообще без разницы, что пить. Лишь бы градусы были. Дача тогда на неделю моя будет. В баньку приглашу.
— Пригласишь?!
— Зуб даю!
— Ладно, тогда иди! И поживей там!
Охранник Сергей подхватил ведро с бидоном и вышел. А охранник Валера подошел к деревянному ящику, стоящему у стенки будки завскладом, склонился над ним и стал доставать осколки битых бутылок. Достанет, посмотрит на свет, положит обратно. Некоторые, понравившиеся, совал в мешок. «Ящик для боя, — подумал Бабасук. — И зачем ему осколки?» Этот ящик для боя поставил здесь еще Палыч, первый заведующий этим складом. В него складывали под списание разбившиеся при транспортировке бутылки с алкоголем. Однако времени подумать, зачем бой понадобился охраннику, не было совсем. Надо срочно искать путь к бегству. Пока охранник был занят осколками, Бабасук шире открыл глаз и стал внимательнее осматриваться.
Его не зря бросили в этом закутке между будкой завскладом, штабелями коробок и наружной стеной. Бежать отсюда можно только, обогнув будку и выбравшись на площадку перед воротами. Там — налево, через лабиринт проходов в штабелях к дыре, либо направо — сразу в ворота, они открыты. Но обогнуть будку, минуя охранника Валеру, перебирающего в ящике битые бутылки, никак. Можно было бы попытаться резко вскочить, со всей дури броситься на него, сшибить с ног и выбежать через ворота на улицу. Но охранник не далее трех метров. Не даст даже подняться. Учует движение — и мигом ударом с ноги вырубит. Надо что-то другое. Но других идей никаких, как бы ни ломал голову. Бабасук уже смирился с тщетностью придумать что-либо еще и приготовился к последнему броску обреченного, как поднял к потолку глаза и увидел черный кабель, свисающий с каретки кран-балки, прямо над головой.
В прошлой жизни, более десяти лет назад, в далеком девяносто четвертом, одной из причин, склонивших его в пользу приобретения этих складов, была та, что в каждом имелось по рабочему крану-балке. Посчитал: с ними можно будет сэкономить как на погрузчиках, так и в плане места для размещения товара. Ведь все перемещения — по воздуху, и не надо делать больших проездов между штабелями. Устройство располагалось под потолком, где вдоль, от лицевой до тыльной стены, по специальным рельсам двигалась поперечная балка с кареткой лебедки. Управление осуществлялось с земли посредством массивного эбонитового пульта, связанного кабелем с кареткой. Когда-то эти кран-балки были снабжены механическими прерывателями, отключающими питание в крайних положениях, чтобы, если упрутся, от перегрузки не запороть электроприводы. От времени прерыватели закислились и уж если срабатывали, то обратно, в рабочее положение, не возвращались. Грузчикам приходилось брать высоченную лестницу, чтобы подняться наверх и отключать их вручную. Потом вообще стали срабатывать, когда им только вздумается. Его главный инженер, Фролов, не придумал ничего лучшего, как распорядиться снять их вообще, предупредив грузчиков быть осторожными и не доводить устройство до крайних положений. Отсутствие тогда запчастей к оборудованию сейчас давало ему шанс. Шанс на спасение.
Бабасук покосился, ища, куда ведет свисающий с каретки кабель, одновременно наблюдая за охранником Валерой. Кабель вел левее, ему за спину. Очень медленно повернул голову. В двух шагах от себя увидел пульт. Он висел в углу, на крючке, на стенке будки завскладом. Слишком далеко и высоко. Лежа не дотянешься. «Как бы достать, не привлекая внимания?» — думал Бабасук. В это время громыхнули ворота, шаги. Вернулся второй охранник, который Серега.
— Заныкал? — спросил Валера. — Тогда пока покарауль его здесь!
Он удалился, а его место в проходе занял Серега. Минут через пять Валера вернулся, неся мешок, набитый чем-то под завязку. Судя по прилагаемым усилиям, вес немаленький. Мешок поставил вдали, прислонив его к штабелю коробок. Когда ставил, хрустнуло битым стеклом. Потом он вытащил из мешка две бутылки с красными этикетками и протянул их Сергею.
— На! - сказал он. — Одна твоя. Мой должок. Вторая мне. В подарок на Восьмое марта. Пойдешь звонить, спрячешь там, у нас, за тумбочку.
— Ага! — радостно воскликнул Серега, принимая бутылки.
Валера опять склонился над мешком, чуть вытащил за горлышко еще одну бутылку и с размаху вдарил по ней дубинкой. Звякнуло разбитое стекло. Содержимое бутылки вылилось в мешок. Послышался отчетливый запах виски.
— Ты рехнулся! — вскричал Серега, наблюдая подобный вандализм. — Это же «Волкер»! «Рэд Лэйбл»!
— Не ори, не дома! Значит так, слушай внимательно и запоминай! Котяну доложишь: в четыре делал обход. Заметил вскрытую заплатку на складе. Позвал меня. Мы потихоньку залезли, увидели внутри свет фонарика. Пошли на него, обходя с двух сторон. Вора застукали здесь, возле будки, уже с полным мешком. Увидав меня, вор выключил фонарик, бросил мешок и побежал ко второму проходу. А оттуда — как раз ты. Включил фонарик прям ему в рожу и приказал стоять. Он не подчинился. Захотел прорваться. Набросился на тебя. Тут сзади я. При задержании оказал активное сопротивление. Пришлось применить силу, и мы его повязали. Все понял?
— Ага. Тогда браслеты бы на него надо!
— Зачем? Видишь, смирный. Да и руки у него все в крови. Отмывай потом. Пусть менты свои пачкают.
— Валер, если мы его здесь взяли, тогда че он тут делал? Почему к воротам, а не сразу к дыре пошел?
- И действительно — почему? — в задумчивости произнес Валера, прохаживаясь взад-вперед, и повторил: — Почему?
Тут его осенило, что было видно по воздетому указательному пальцу и возгласу: «Во!» Он скорым шагом подошел к штабелям, осмотрел один, другой, в нем вскрыл верхний ящик и вытащил две бутылки.
— Потому что жадный! — с улыбкой сообщил он. — Двух коробок вискаря ему мало. Еще и это решил стырить. В карманы ему суну.
— Так это же Бакарди! Давай лучше нам Бакарди, а ему виски сунем!
— Не выйдет. В бое нашел только осколки от двух «Рэд Лэйбл». От Бакарди не было. Уже не спишешь, что при задержании разбились.
— Жаль. Я бы лучше ром взял.
— На халяву и вискарь сойдет… В общем, ты все запомнил? Сначала звонишь Котяну, докладываешь, как договорились.
— Так он спросонья опять орать будет!
— Ничего. Узнает, что вора взяли, подобреет. Потом звонишь Бубнову, завскладом. Номер на столе, под стеклом.
— Да знаю!
— После Бубнова в ментовку, в дежурку. Скажешь: кража на складе, вора взяли с поличным. Пусть воронок пришлют… Все запомнил? Иди тогда!
Серега вышел, а Валерий с двумя бутылками в руках подошел к Бабасук. У того екнуло сердце. Ведь пока охранники были заняты бутылками и совещались, он медленно, бочком, отполз на два шага ближе к углу и опять замер в прежней позе, как раз под крючком, на котором висел пульт от кран-балки. Такое его перемещение могли заметить. Но обошлось. Не заметили. Ему опять полезли в карманы. Похоже, возвращали на место изъятое барахлишко. Сверху в карманы куртки всунули две бутылки. Настало самое время приходить в себя, чтобы принять сидячую позу и попытаться дотянуться до пульта. «М-м-м!» — простонал он и приоткрыл глаза. Охранник Валера стоял рядом, нависая над ним, и доставал из пачки сигареты.
— О! Очухался?! — спросил он, прикуривая. В его тоне не было ни угрозы, ни злобы. И это был хороший знак.
Бабасук еще раз простонал и, упершись в пол рукой, стал приподниматься, показывая, с каким трудом это дается.
— Сидеть! — негромко скомандовал охранник. — Дернешься встать — сразу дубинкой по хлебалу! Ты понял?!
Бабасук несколько раз интенсивно кивнул в знак понимания и принял сидячую позу, облокотившись спиной на стенку будки. «У-у-у!» — провыл он, изобразил гримасу боли и схватился двумя руками за макушку.
— Головку бо-бо? — спросил Валера, выдыхая дым в лицо. — Так сам виноват. Знал, куда лезешь.
— Дай закурить? — прохрипел Бабасук, еле выговаривая слова.
— Ну, ничего себе?! Вообще оборзел?! Тебе еще и закурить?!. Ладно. На, доходяга! Я сегодня добрый.
Охранник вытряхнул из пачки сигарету, вставил ему в губы, щелкнул зажигалкой, давая прикурить. Бабасук затянулся. Это плохо получилось. Уже опухшие губы не смыкались и пропускали воздух. Одну руку убрал с головы, взялся за сигарету, а другую продолжал держать на макушке, стараясь пальцами нащупать пульт, который, по его расчетам, должен висеть как раз над ним.
— Чего молчишь? — через некоторое время спросил охранник.
— Что сказать-то? — вопросом на вопрос ответил Бабасук, все так же еле ворочая языком.
— Фр-р-р! — фыркнул Валера, усмехнувшись. — Я не знаю, что в таких случаях у вас говорят. Может, типа: «Прости меня, дядя, я больше не буду! В первый раз такое. Отпусти! Нужда заставила. Дома семеро по лавкам, жена больная».
— Да-да! Понял… — прохрипел Бабасук и, подыгрывая, продолжил жалобным тоном: — Прости ты меня, дядя! Я больше так не буду. Бес попутал! Отпусти, Христа ради! Брат помирает, ухи просит.
— Хм, шутим? Весело нам? Может, дубинкой перетянуть?! — Валера с грозным видом сунул ему под нос кончик дубинки.
Бабасук трясущейся рукой с сигаретой меж пальцев прикрыл лицо, вжал голову и закрыл глаза.
— Ну-ну! Пошути, пошути еще тут! Менты приедут — не до шуток будет.
Бабасук вовсе не хотелось вступать с охранником в словесные пикировки. Ему надо, чтобы этот цербер отошел подальше и не нависал над ним, чтобы можно было дотянуться до пульта. Он сделал еще несколько коротких затяжек и щелчком отбросил окурок в сторону.
— Куда, гад?! — охранник Валера рявкнул так, что Бабасук снова вжал голову. — Палуба чистая! Не видишь?!
— Так это… Пепельницы же нет.
— Значит, свинячить можно?! Дал бы мне. Я бы выкинул.
— Прости, не подумал.
— Не подумал он!.. Попадешь в хату, подумаешь тогда. За это и отпетушить могут.
Валера затушил свой окурок о подошву ботинка, подобрал брошенный, повернулся и подошел к ящику для боя, выкинуть оба. Этих секунд хватило, чтобы дотянуться до пульта, снять с крючка и сунуть себе за голову, прижав затылком к стене. От ящика охранник не стал возвращаться, поэтому и не заметил исчезновение пульта со своего места.
— Тебя как звать? — спросил он.
— Меня? — переспросил Бабасук, нащупывая кнопки на пульте.
— Здесь что, еще кто-то есть?! Естественно, тебя, дебил!
— Володя, — не сразу ответил Бабасук, лихорадочно соображая, какая кнопка для чего.
Когда покупал эти склады, он сам испытывал работоспособность кран-балки. Управление оказалось простым до безобразия. Шесть кнопок в ряд. На всех вытеснены стрелки-треугольники, показывающие направление движения. Но их сейчас не видно и на ощупь не определишь. Приходилось действовать по памяти. «Вроде, первые две — движение балки вперед-назад по складу, — вспоминал он. — Две центральные — каретка влево-вправо. Две нижние — лебедка вверх-вниз. Так… Балка над входом. Метра полтора до упора. Каретка слева, в двух метрах до упора. Значит, надо жать вторую кнопку вместе с третьей или четвертой. Какая из них налево?» Пока пытался сообразить, не расслышал, что охранник снова обратился к нему:
— Оглох?! Я спрашиваю, отчество?! Отчество у тебя есть?
— Есть… Владимирович.
— Значит, Владимир Владимирович? Хм! Опять шуткуешь? Про фамилию даже боюсь спрашивать.
«Эх, была не была!» — подумал Бабасук и нажал вторую и третью кнопки сразу. Вверху, под потолком, громко щелкнули реле, зажужжали электродвигатели, балка тронулась в сторону ближней стены, а вот каретка покатилась к центру. Увидав это, моментом поменял третью кнопку на четвертую. Еще два щелчка реле — каретка на мгновение застыла и поехала к левой стене. Охранник Валера недоуменно уставился в потолок, наблюдая странные передвижения вдруг ни с того ни с сего ожившей кран-балки. Поперечная балка дошла до края и уперлась. Через пару секунд и каретка дошла до упора. Жужжание электродвигателей сменилось гудением, как у трансформатора. Но нужного эффекта не получалось. Тогда Бабасук, раскорячив по пульту пальцы, мизинцем дотянулся до пятой кнопки, продолжая удерживать вторую и четвертую. Вновь зажужжал двигатель, поднимая крюк лебедки вверх. Охранник растерянно вертел головой по сторонам, и его взгляд остановился на Бабасук. Похоже, увидел кабель от пульта, ведущий тому за спину, и стал о чем-то догадываться. В это время крюк лебедки поднялся до самого верха и уперся в раму. Жужжание двигателя опять сменилось трансформаторным гулом, ставшим сильнее. Под кареткой задымило, проскочила искра, другая, вспышка, как от сварки, громкий хлопок. Весь склад мгновенно погрузился в беспроглядную тьму. Наконец-то! Коротнуло! Этого момента Бабасук ждал и был готов. У него не более пары секунд, пока охранник не сообразит и не вытащит из-за пояса фонарик. Только вырубило свет — он стремительно, на карачках, словно таракан, рванул к проходу, огибая будку. В кромешной тьме ни черта не видно, и он полз, касаясь плечом будки, чтобы не потерять ориентир. Встать никак. В темноте охранник мог растопырить руки и словить его. Понизу на коленках вернее. На пути ящик. Обогнул — и дальше. Поворот. Еще. Впереди показался свет, пробивающийся сквозь узкую, длинную щель. Вот и они, ворота. Бабасук вскочил на ноги и в несколько прыжков оказался у щели. Бесшумно проскользнул наружу. «Володя, *блин*! Ты где?! — из склада послышался злобный вопль охранника. — *Укокошу*, падла!» Эти крики заставили ускориться. Предохранители выбило только на этом складе. Площадь вокруг по-прежнему освещалась прожекторами. Как добраться до ворот — придумал. Дальше — не успел. Спереди, перед ним, — пост охраны. Логичнее всего повернуть назад, по проходу между складами к месту, откуда влез. Но это было бы слишком просто для преследователей. Метнулся по диагонали через освещенное пятно площади, надеясь, что второй охранник все еще занят телефоном. Рванул к забору с противоположной стороны. Он так и не понял, как преодолел эти два с половиной метра бетонной ограды. Вроде она только что возвышалась перед ним. Моргнул — и она уже позади. Перепрыгнул, что ли? Или сквозь просочился? Загадка. Дальше пролесок, овраг, кусты, железнодорожная насыпь. Погони не слышно. Но он все равно несся, не чуя ног. Бежал по шпалам, пока вдали, через пустырь, не показались дома окраин. Свернул к ним напрямик. Земля еще не отмерзла, лишь грязь поверху. Поэтому ноги не проваливаются. Только вот кочки, зараза! Всё спотыкался о них. Запыхался, сил нет, но продолжал бежать. На шаг перешел, добравшись до первой улицы. Бегущий спортсмен в таком наряде уж сильно бросался бы в глаза. Потом еще с час, пока улицы не стали оживать торговцами цветами, с ранья занимающими к празднику удобные места, петлял по окраинам, путал следы, боясь, что будут искать с собакой. Задворками пробрался в свой заброшенный дом на пустыре, поднялся на второй этаж и рухнул спиной на обгорелый диван без ножек. Силы оставили окончательно.
Бабасук долго так пролежал на диване в полузабытьи. В себя заставила прийти боль, постепенно разливающаяся по всему телу, которую до этого не чувствовал. Знатно его сегодня избили. Боль такая — не пошевелиться. С трудом поднял руку. Кисть до запястья действительно вся в крови. Дотронулся до лица. Борода в сосульках от спекшейся крови. И на лице от нее корка. На щеке рваная рана, губы, нос раздуло. Еще переносица противно похрустывает, когда трогаешь. Только теперь стал осознавать, какой смертельной опасности миновал. Если бы не сбежал, то уже сидел бы на допросе у следователя, который, в первую очередь, занялся бы установлением личности. Его липовый паспорт на имя Аброськина не помог бы. В кабинете при хорошем освещении легко определить, что фотография, мягко говоря, несколько не соответствует оригиналу, даже с бородой. Следовательно, стали бы выяснять дальше и рано или поздно выяснили, кто он есть на самом деле. Потом в камеру, в которой, уж точно, не дожил бы до следующего рассвета. Когда это осознал, пробил озноб и стало трясти крупной дрожью. Второй раз за четыре месяца заглянул в лицо смерти. Не многовато ли? И оба раза схожи. В обоих случаях спасался бегством в ночи. Только одно отличие: сегодня избили, а не подстрелили.
Который раз прокручивая события этой жуткой ночи, Бабасук случайно вспомнил про бутылки, которые охранник Валера сунул ему в карманы. Проверил. Обе на месте. Не разбил и не потерял. Ну хоть за этот подарок спасибо церберу! Не вставая, с трудом вытащил бутылку, скрутил пробку и сделал несколько больших глотков. Крепкий, пряный ром пошел мягко, не обжигая горла, упал где-то в желудке и стал разливаться по телу волнами тепла, от чего боль несколько утихла и дрожь в теле унялась.
Алкоголь — плохое лекарство. Дает облегчение душе и телесным ранам, только когда употребляешь, и несколько часов после. А дальше все возвращается куда мучительнее, чем было. К полудню бутылка рома закончилась. Сделав последний глоток, Бабасук забылся сном и проснулся уже в сумерках со все той же болью, тряской тела, мутью в голове и страшным сушняком во рту. Хошь не хошь, а надо заставить себя двигаться. Превозмогая, еле встал. Ноги не держат, подкашиваются. Оба бедра отбиты, суставы ноют, спину не разогнуть. Держась руками за стены, с трудом спустился вниз, вышел на улицу и упал на четвереньки перед первой же лужей. Сначала долго большими глотками всасывал разбитыми губами воду. Затем, еле двигая руками, отмывал запекшуюся кровь. Снял куртку почистить. Один рукав, весь в бурых пятнах, почти полностью оторван и держался на честном слове да на подкладке. Второй разошелся под мышкой по шву, и из дыры торчала бахрома синтепона. В его вещмешке, который перед набегом на склад спрятал здесь, в доме, имелись иголки с нитками. Но в таком состоянии, когда любое движение давалось с трудом и причиняло боль, ни о какой починке одежды не могло быть и речи. Он бы и в ушко иголки ниткой не попал. Дабы не шокировать и не привлекать в праздник своим видом прохожих, пришлось выжидать позднего вечера, когда улицы опустеют, чтобы добраться до «Гвианы», где некоторое время отлежаться в тепле, зализывая раны.
Впрочем, одинокая фигура алкаша в грязной разодранной куртке, с заплывшей от синяков рожей, с рваной раной на щеке, медленно бредущая нетвердой походкой, никого из редких встречных не удивила и не заинтересовала. Спешно проходили мимо, брезгливо отворачивались. Ему ужасно хотелось есть. За весь день во рту ни крошки. Лишь бутылка рома в одно горло. Но ей сыт не будешь. Наоборот, когда трезвеешь, голод чувствуется сильнее. Время вечерней трапезы в «Гвиане» уже прошло. Вряд ли там что осталось на столе. Поэтому, проходя мимо киоска, Бабасук купил себе небольшой батон на сегодня и кое-каких продуктов на завтра: вермишель быстрого приготовления, буханка черного хлеба, пара пачек сигарет и бутылка вина, которую выставит следующим вечером к трапезе. Чувствовал: завтра выйти на улицу будет просто не в состоянии. А денег меж тем — менее двухсот рублей. Хорошо, хоть сегодня на проставу тратиться не надо. Осталась вторая бутылка рома, подарок охранников. От киоска шел, шатаясь, полусогнутый, цепляя плечами стены домов и фонарные столбы, по ходу отщипывая от батона маленькие кусочки, которые глотал, почти не жуя. Челюстью двигать ужасно больно.
На сей раз дверь открыл Андрон.
— Привет, бродяга! — поздоровался он, пожав руку и пропуская внутрь. — Поздновато сегодня. Мы уже почти закончили.
— Кто там! Бабасук?! — послышался голос Кандагара, когда они пробирались через трубы.
— Он! — подтвердил Андрон.
— *Зашибись*! Давай его сюда!
В трапезной всё те же и Юзик на табурете, в желтой куртке нараспашку. У всех рожи раскрасневшиеся, довольные, пьяные. Международный женский день здесь отметили с размахом. Кроме традиционных огарков свечей, стол украшали две бутылки. Одна — прозрачная пустая литровка с этикеткой виски «Джим Бим». Другая — темная ноль семь какого-то коньяка, названия которого не разобрал. Четыре стакана в ряд, банка из-под лечо, рядом с которой несколько вяленых корюшек в целлофановом пакете и мятая консервина из-под печени трески, полная окурков. По всему столу хлебные крошки, колбасные шкурки, корки апельсина, луковая шелуха и рыбьи головы. Женский праздник мужикам явно удался.
— З-э-э, псих, че так припозднился?! — весело воскликнул Кандагар со своего кресла. — Весь цимус просрал!.. Опять свою бормотуху принес? А?! Ладно, выставляй уж! Продолжим!
Бабасук подошел ближе, снял вещмешок, поставил на пол, а из кармана достал бутылку Бакарди, которую выставил на стол.
— Ну, *ни хрена* себе! — изумился Кандагар. — Че это?! Дай-ка заценю!
Он потянулся к бутылке, но не доставал. Булкин услужливо взял бутылку и вставил в руку вожаку.
— Бак… кар… ди, — вглядываясь, Кандагар прочитал по слогам название на этикетке. — Ром… О-о-о! Такой *хрени* я еще не пил. Ща попробуем!
Кандагар выставил на стол еще один стакан, в ряд к остальным, скрутил пробку бутылки и стал разливать, одновременно обращаясь к Бабасуку:
— Могёшь ведь, твою мать! Чё же ты нас всю зиму бурдой какой-то угощал? Сам, небось, втихаря вискарь с коньяком пил?! Еще и это… ром!.. А?! Нехорошо так с товарищами! Как, сука, жлоб какой-то!.. Вот Юзик, *блин*, — правильный пацан. Сразу вещь принес, а не бурду какую-то из бочки.
Бабасук, который все еще стоял в куртке с накинутым капюшоном, насторожился. Он вспомнил слова охранника про ящик коньяка и ящик виски, украденные со склада в пятницу. Еще раз покосился на две пустые бутылки на столе. До него стало доходить, кто мог быть тем воришкой, кто наследил на снегу в пятницу и по чьим следам вычислили путь, которым пробирался на склад. Вспомнил разговор охранников о тридцать шестом размере и о маленьких, подростковых следах, оставленных на снегу вандалами, разорившими его тайник с вином и испортившими фляги. Покосился под стол, на ноги Юзика. Слишком темно, не видно. Схватил со стола свечу, резко нагнулся и посветил ниже. Юзик тут же сунул ноги под табурет носками в пол. Но все-таки успел заметить. Черные ботинки на толстом протекторе совсем маленького, детского размера. Теперь стало все ясно. Это Юзик его выследил, когда неделю назад, в снегопад, делал вылазку на склад. Тогда, гаденыш, ночевал в «Гвиане» рядом, в гостевой. Видать, разбудил. Тот проснулся и втихаря последовал за ним. Проследил весь путь не только до склада, но и до тайника в овраге под корнями дерева. Так вот откуда маленькие, детские следы на снегу возле его тайника, и вот откуда слова охранника о следах тридцать шестого размера, по которым вычислили место, через которое лазил на склад. Кулаки Бабасук сами собой начали сжиматься в подступающей ярости.
— Ты где рукав так отодрал?! — спросил Андрон, заметивший наконец такой изъян в одежде гостя.
Бабасук рывком скинул капюшон.
— О-о-о, *бли-и-ин*! — изумленно протянул Булкин, как-то странно косясь на Бабасук. — Где тя так?! — испуганно, шепотом произнес он. — У тебя вся рожа синяя!
— Ну, ни… себе! — с ужасом воскликнул Андрон. — Это… Это кто ж тебя?!
Но этих возгласов Бабасук уже не слышал. Он, с перекошенной гримасой и без того опухшего, синюшного от побоев лица, навис со сжатыми кулаками над Юзиком. У того улыбка моментально сменилась испугом и выпученными до предела глазками. Наверное, понял — его сейчас будут бить. Юзик привстал, попытался улизнуть. Но Бабасук схватил его за куртку, рванул на себя. Тот не удержался и опрокинулся спиной на пол. Бабасук тут же уселся сверху, размахнулся и врезал кулаком по роже гаденыша. Еще удар, еще. Позабыв о боли в теле, Бабасук в ярости наносил удар за ударом, рыча: «Баба!.. Сука!.. Баба!.. Сука!» Юзик, видать, привыкший к таким побоям, под ним извивался, визжал, как крыса, плевался и подставлял руки, блокируя удары. Ловким и шустрым оказался, подлец. Но все равно, несколько плюх по уху и в челюсть заполучил. Юзик, отбиваясь, все косился на Кандагара, глазами прося у того помощи. Мужики вокруг не вмешивались. Видать, знали: было, за что навалять. Потасовку наблюдали молча. Только острая боль в заклинившей спине заставила Бабасук прекратить наносить удары. Этим Юзик и воспользовался, вывернулся из-под него, вскочил на ноги и бросился к проходу между стеной и трубами.
— Все! *Кабзда*! — визжал он, оказавшись на безопасном расстоянии, шепелявя и брызжа слюной. — *Кабзда* тебе! Слысь?! Готовься, *блин*! Не зить тебе, сука! Самсону сказу, он тебя закопает, *нафиг*! Ты понял?!
Бабасук, припадая на ногу, ринулся следом. Юзик отбежал ко входу и оттуда продолжил визжать, сыпля проклятьями и страшными угрозами. Его в темноте не видно. Лишь блеск маленьких, круглых, выпученных глазенок. Рванулся за ним дальше, в намерении еще хоть раз заехать по этой мерзкой роже. Юзик выскочил в тамбур, огрызнулся оттуда пару раз и, видя приближение прихрамывающего врага, открыл входную дверь, через которую выбежал наружу. Сил у Бабасук на преследование уже не осталось. Он, тяжело дыша, уперся о косяк, согнувшись, немного постоял, глядя на ступеньки, уходящие вверх, захлопнул за собой металлическую дверь и клацнул задвижкой.
Когда Бабасук вернулся, мужики встретили молчаливым пониманием. Пониманием того, от чего так взбеленился и набросился с кулаками на юродивого. Похоже, Юзик сегодня хвастал, как выследил Бабасук и как, по примеру, сам сделал набег на склад. Похвастал и тем, что обнаружил там. Заодно пытался вызвать недовольство, что все это время гость поил их какой-то бурдой из бочек, а не элитным алкоголем, коего на складе немерено. И зачем ему это понадобилось? Из-за крысиной злобы, что ли? Однако никто из обитателей «Гвианы» в потасовке не стал вступаться за Юзика. Здесь его явно недолюбливали. Даже Кандагар, перед которым Юзик всячески заискивал и пресмыкался, не стал вписываться.
Подойдя к столу, Бабасук взял бутылку рома, долил в один стакан до полного, залпом выпил, поднял свой мешок и под общее молчание поплелся к себе, в «гостевую».
Вроде Бабасук не назовешь глупым человеком. Нашел же способ выкарабкаться из безнадежной ситуации, где многие другие спасовали бы. Но сейчас он сам че-то спасовал. Не додумал, что смертельная опасность еще не миновала, продолжала нависать. Ведь знал же про Юзика, что тот стучит всем подряд: и ментам, и братве. Да и Кандагар тоже не такой уж и правильный бомжара. Если бы до них дошли слухи о шухере, который неизвестный воришка навел сегодня ночью на складах ООО «Эуро Ист-Вест Транс», то они, ничтоже сумняшеся, тут же бы сдали Бабасук органам или еще кому. Не следовало ему возвращаться в «Гвиану». Слишком опасно. Но он почему-то об этом не подумал. Так что и на старуху бывает проруха. В качестве оправдания, спишем все на ужасные побои, которым наш герой сегодня подвергся.
На самом деле никакой опасности не было. Видать, ангел вновь не оставил несчастного изгоя. После поступления звонков о задержании вора с поличным, на склады первым прибыл Евгений Степанович Котянов, начальник отдела охраны ЧОПа, которого подчиненные за глаза называли Котян. Что же он увидел? Две виноватые, испуганные рожи охранников, жавшихся спинами к воротам пятого слада. Он еще только подбирал слова выразить этим двум восторг: и за свой подъем в праздник, в полпятого утра; и за то, что гнал сюда, как сумасшедший; и за сбежавшего вора; и за ковер в кабинете начальства, на который завтра, непременно, вызовут, как прибыл запыхавшийся заведующий складом Бубнов. Бубнову было, о чем беспокоиться. Вторая кража за четыре дня. А на складе в бочках хранилась несколько незаконная продукция, о которой посторонним, особенно милиции, знать не следовало. Бубнов с Котяном устроили перекрестный допрос этим двум кретинам, охранникам Валерию и Сергею, и, в конце концов, выяснили правду. Молодой Серега случайно раскололся. Охранники сознались, что на самом деле пытались украсть со склада, как они спрятали украденное и вместо подсунули два ящика виски в мешке. На удивление, Бубнов остался доволен не только сообразительностью охранников, но и тем, что воришка сбежал. При таком раскладе, если бы вор не сбежал, то он сам попросил бы охранников не задерживать его, а лишь навалять по первое число и отпустить на все четыре стороны. И все из-за бочек с паленым вином, которые Бубнов за определенную мзду согласился на несколько месяцев пристроить на хранение. Воришка на допросе непременно рассказал бы о них. Если бы попался ушлый следователь, то вскоре от него последовало бы предложение, от которого не откажешься. Бубнов не только попросил Котяна не наказывать охранников, а даже поощрил, оставив тем по бутылке виски, которые они заныкали себе. Прибывшему через полтора часа наряду милиции объявили о ложной тревоге и в качестве пардона вручили к празднику по бутылке водки. Инцидент был исчерпан, и о нем никто так и не узнал.
Бабасук о этих всех тонкостях не ведал. Но должен был предполагать, что вора могут начать искать. А если бы начали, то непременно нашли бы. Юзик или Кандагар охотно помогли бы в этом. Так что идея вернуться в «Гвиану» была очень опрометчивой. Но, слава Богу, опять пронесло!
Погода — дама не только непостоянная, но еще и очень расчетливая. Никогда не дает ничего просто так. Сегодняшнюю благодать обязательно потом компенсирует какой-нибудь гадостью. Причем, в самое неподходящее время. Вот и в этом сезоне за сопливое тепло декабря и января решила отыграться в марте. Сразу за весенним женским праздником вдарили трескучие морозы. Область накрыл обширный антициклон из Арктики. И вроде яркое солнышко уже высоко, и верба готова распушиться… А морозы под пятнадцать ночью и минус пять днем не давали шансов птичкам возвестить своим щебетанием о наступлении весны. Зима задержалась и, судя по всему, надолго.
Бабасук уже неделю отлеживался в «Гвиане», зализывая раны, выползая ненадолго на поверхность купить пропитание. На четвертый день осталось около пятнадцати рублей, коих на ежевечернюю проставу уже не хватало. Остальные обитатели теплоузла его не беспокоили, относились с пониманием к полученным побоям товарища. Хотя, как выяснилось несколько позже, таковым для них он так и не стал. Последние три дня Бабасук выходил к вечерней трапезе пустым, без выпивки и закуски, но все равно получал свою пайку за общим столом. Вроде как выказывали благодарность за три месяца ежевечерних простав, когда у всех было пусто.
Во вторник пятнадцатого марта в «Гвиане» намечался очередной банкет по случаю морозов. Вечером на тепло подтянулись часто здесь бывавшие Пуча, Хромой, Степка, еще какой-то мужик с неопрятной беззубой шмарой, которую звали Маля. Когда Бабасук вошел в трапезную, вокруг стола было тесно, не протолкнуться. Три табурета превратили в скамейки, положив на них доски углом. Стол, освещаемый сегодня уже четырьмя свечами, был заставлен разными бутылками, начиная от вина и пива в пластике, заканчивая мутным самогоном в запечатанных газетой бутылках. Нехитрая снедь: сало, лучок, хлеб, пара консервов, килька в миске, плошка с квашеной капустой и в центре — закопченная кастрюлька с вареной картошкой. В ожидании начала вся компания весело галдела, в разноголосице выделялись заливистые визги шмары Мали. Накурено и душно, хоть топор вешай. Пока Бабасук искал, где приткнуться, Кандагар вытащил из-под стола белый пакет, из которого под общий одобрительный гул выставил на стол две бутылки водки и кругляк ливерной колбасы. Это Бабасук показалось странным. Ведь Кандагар ни сегодня, ни вчера «Гвиану» не покидал. Только нашел краешек, где хотел пристроиться, как Кандагар пробасил грозно:
— А ты, *блин*, куда?.. Че-нить принес? Или опять на халяву?
Все мигом притихли. Бабасук недоуменно посмотрел на Кандагара. А тот, глядя в упор, продолжил с нажимом:
— Я спрашиваю, принес че?! А?! Ежели принес, выставляй! Ан нет — *шуруй* отседа *нафиг*! Нам тут хвосты не нужны. Хвосты мы обрубаем! Так ведь?!
Кандагар обвел всех взглядом. Никто даже не пикнул. Все молча согласились. Лишь Андрон дернулся было что-то сказать, но тоже прикусил язык.
— Так ты проставляешь или как?! — спросил Кандагар, ободренный всеобщей поддержкой.
Бабасук нечего было ответить. Он поднял глаза, сжал челюсть и кулаки, встретился взглядом с Кандагаром. Тот лишь ухмылялся в лицо. Делать было нечего. Его гнали. И вроде как, по местным законам, справедливо. Не возразишь. Бабасук развернулся и стал выбираться из трапезной.
— *Шуруй*! — послышалось вслед от Кандагара. — *Шуруй* отседа! Без тебя, *блин*, хвостов хватает! И чтоб духу твоего здесь не было, халявщик!
В трапезной послышался гул одобрения речам вожака. Большая часть не знала предыстории. Поэтому судила по сиюминутной ситуации, когда они сами старались, изворачивались, чтобы достать что-то для этого банкета в тепле сегодня. Бабасук ничего не оставалось, как пройти к себе в «гостевую», взять вещмешок и выйти в мороз на улицу. Когда поднялся наверх по ступенькам, заметил фигуру в желтой куртке, облокотившуюся на угол теплоузла. Фигура обернулась. Юзик, собственной персоной. Увидав Бабасук, он оскалился мелкими зубами в мстительной улыбке, готовый в случае чего отбежать подальше. Теперь стало понятным, откуда у Кандагара взялся пакет с водкой и колбасой. Это была плата злобного хорька за месть. Бабасук глянул на Юзика исподлобья, накинул капюшон, повернулся и пошел отсюда прочь, теперь уже навсегда.

Глава 7. Философ Вася

«Между человечеством и анархией есть девять приемов пищи». И с этим утверждением публициста Альфреда Генри Льюиса я вполне согласен. Оно означает, что налет цивилизованности на каждом из нас столь тонок, что хватает девяти пропущенных приемов пищи, чтобы смыть все это без следа, оставив личность в первородном, диком состоянии, готовую на любое преступление, степень тяжести которого зависит лишь от характера и темперамента. Три дня голода в корне меняют понятия о чести и достоинстве, добре и зле, дозволенном и недопустимом.
Запоздавшая весна таки давала о себе знать. Уже высокое солнышко отогревало в закутках землю от ночных морозов, подтапливая обледенелые кучи собранного по обочинам снега. Уже и птички весело расчирикались. Уже кошачьи серенады слышны не только по ночам. Уже некоторые граждане сменили теплые шубы и пуховики на легкие куртки, хотя стужа все еще не отпустила, и температура воздуха в полдень в тени ни разу не перевалила за ноль.
Этим субботним днем на перекрестке возле Южного рынка многолюдно. Народ, уставший ждать прихода настоящей весны, выбрался наконец из своих квартир под веселое, яркое, но все еще холодное солнышко, направляясь за покупками или в кафе, да и просто так пошляться по улицам без дела, подставляя лучам светила бледные, посеревшие за зиму лица.
Из пестрой, многоликой толпы, сбивающейся в поток на входе рынка, выделялась фигура одинокого мужика в черной, не по росту длинной шинели с золотистыми пуговицами, с буквами «БФ» и одной лычкой на погонах. За плечами — брезентовый вещмешок. Всклокоченная, неопрятная борода. Вязаная шапочка на глаза. На одной щеке рубец с запекшейся коркой, на другой — желтовато-синюшное пятно рассасывающейся гематомы. Заплывшая переносица лилового оттенка. Этот мужик выходил навстречу некоторым прохожим, доставал из-за пазухи картонку и показывал, держа обеими руками, привлекая внимание. Сам ссутулился, глаза в землю. Прохожие не останавливались, проходили мимо, стараясь как можно дальше обогнуть это неприятное создание в человечьем обличье. После каждой неудачной попытки мужик в шинели отходил в сторону. Постоит немного, наберется решимости — и выходит навстречу следующему. Тот же результат. На его картонной табличке чем-то черным, вроде сажи, неровная надпись: «Помогите немому, пожалуйста!»
Если считать сегодняшний завтрак, то Бабасук пропустил уже тринадцать подряд приемов пищи. Последний раз ел, когда, выставленный из «Гвианы», на оставшиеся пятнадцать рублей купил две булки с изюмом, не насытившие, а лишь притупившие голод. С тех пор кроме талой воды и пары подобранных с земли корок — во рту ни крошки. А голод, сука, не только не тетка, но даже и не теща. Не милует. При отсутствии пищи организм включает режим выживания, когда мутит разум и отбрасывается всё ненужное в такой ситуации: гордость, достоинство, самоуважение. Бабасук когда-то ворочал миллионами и считал себя на вершине пищевой цепочки. Как же ему было непросто переступить через собственное «я», выйти к людям и клянчить на пропитание! Табличку с призывом подаяния придумал не из-за легенды о собственной немоте. Уже стало плевать на это и на то, что в розыске. Для выживания все средства хороши. Он так и не смог заставить себя выговорить те несколько слов незнакомому человеку с просьбой о милостыне. Табличка как бы избавляла от жалостливых речей и клянчила за него. Да все без толку. Видать, и для уличного попрошайки нужны определенные навыки, без обладания коими подаянием не прокормиться.
После изгнания из «Гвианы» одну ночь провел в подъезде, под лестницей в подвал, сидя, прислонившись в углу к стояку отопления. Спине вроде тепло, а все остальное стынет. И не повернуться, чтобы грудь немного погрело. Другая ночь более комфортная: в подвале дома, где более-менее согрелся и лег во весь рост. Хотел там провести и третью, но вход в тот подвал оказался заперт на замок. Пришлось идти в соседний подъезд и пристроиться ночевать на площадке между четвертым этажом и чердаком. Посреди ночи пинком разбудил толстый мужик в пижаме, вышедший на лестничную клетку покурить. Разорался, потребовал убраться, обещался вызвать милицию, а потом накостылять как следует. Тут и не возразишь, и права качать не будешь. Пришлось покорно встать и выйти на мороз. Остаток ночи провел в другом подъезде, где, сидя, задремал. Но и оттуда поутру поперли. Четвертая ночь опять в подвале.
Иногда заходил в магазины, хотя бы посмотреть, понюхать еду. Стоило появиться, персонал тут же набрасывался, требовал убраться вон. А если не выставляли, то рядом всегда оказывался кто-то из продавцов или охранников, следивших за каждым твоим движением, не давая шансов даже помыслить стащить что-нибудь съестное.
Страха быть кем-то узнанным и пойманным уже не было. То ли свыкся с этим чувством, то ли знал, что у него сейчас так расквашена рожа, не то что родная мать, сам себя в зеркале не узнаешь, подумаешь — отражается кто-то другой. Да и листовок с объявлением о вознаграждении за его голову в городе почти не осталось. Некоторые, что еще висели, за зиму поистрепало. Выцвели так, что надо еще постараться, чтобы что-то разобрать. Прошло три месяца, и активная фаза его поисков, похоже, закончилась. Отставной судья опять оказался прав.
В поисках пропитания и ночлега Бабасук окраинами понемногу пробирался в другую часть города, поближе к садовому обществу «Ветерок», к домику отставного судьи Федора Ивановича. Он остался единственным на всем свете, от которого можно было рассчитывать на помощь. Когда прощались, Федор Иванович предлагал: «Если сильно припечет и деваться будет некуда, заходи, не стесняйся. Обогрею…» Бабасук это помнил и держал про запас на действительно безвыходный случай. Не хотелось просто так беспокоить отставного судью. И без того слишком много сделал. Так много, как никто другой. Лишь мать с отцом сделали больше. Похоже, этот случай настал. Припекло — дальше некуда. Жуткая усталость, аж шатает; все тело саднит от побоев, и чувство голода такое, что невыносимо сосет не только под ложечкой, но и каждая клетка организма, от макушки до пятки, требует: «Жрать! Дай пожрать чего-нибудь!» Поначалу пытался глушить голод куревом. Собирал окурки, сухие на морозе. Но и это скоро перестало помогать.
Что домик необитаем, было видно еще с улицы по нетронутой полосе остатков заледенелого снега под крыльцом, с теневой стороны. Бабасук открыл калитку, прошел на участок, заглянул в окошко. За мутноватым стеклом сквозь занавеску — все тот же стол, покрытый потертой клеенкой в васильках. По центру лежит бутылка зеленого стекла из-под портвейна. Ближе к краю — полупустой блистер каких-то таблеток и стакан. Этот-то стакан и придавал комнатке вид полнейшего запустения. Он был наполовину наполнен водой… Замерзшей до дна водой. Обошел домик вокруг. На двери навесной замок и наклеена бумажная лента с синей печатью общества «Ветерок». Это могло обозначать лишь одно: Федор Иванович исполнил свою миссию на Земле, отмучился и отправился на встречу с женой Наташей да с сыном Пашкой. Встретился ли? Пока сам там не окажешься — не узнаешь. Дай-то Бог ему встретиться! А ведь предчувствовал, старый алкаш! Недаром же не захотел оставлять у себя портфель с документами. Знал, что толку от него самого не будет никакого. Передал коллеге. «Да упокоится твоя душа с миром, Федор Иванович! — с горечью подумал Бабасук. — А мне теперь уповать больше не на кого».
Выбираясь из садового общества обратно в город, проходил мимо забора какой-то воинской части. Издали увидел матроса в черной шинели и шапке, вышедшего из ворот. Выйдя, матросик сразу направился к мусорному контейнеру неподалеку, снял с себя шинель, шапку и с размаху швырнул внутрь. Достал из пакета и надел бушлат с аксельбантами, с выточенными из золотистого металла буквами «БФ» на погонах. Еще достал бескозырку, не по уставу отороченную белым кантом по околышу, с рельефной надписью на ленте «Балтийский Флот». Сразу видно, дембель, который у матросов называется «ДМБ». Либо запоздалый с прошлой осени, либо очень ранний этой весной. Когда сам служил, в их части был один такой залётчик, которого вместо мая дембельнули в сентябре. На губе сидел несколько раз. Преобразившись в истинного моряка, в бушлате и бескозырке, паренек подхватил черный «дипломат», расправил грудь и бодро зашагал навстречу новой жизни на гражданке. Когда матросик скрылся из вида, Бабасук подошел к мусорному контейнеру, достал брошенную шинель. Его куртка выглядела неважно. Как ни пытался починить, ничего не выходило. Рукав пришил криво, морщит, тянет, неопрятные швы наружу, и все время где-то снова рвется. Снял с себя эту куртку и без сожаления выкинул в контейнер, предварительно достав все из карманов. Вместо надел шинель и поплелся дальше уже с погонами «БФ» и одной лычкой на плечах.
«Может, у этого?» — думал Бабасук, выцепив взглядом из людского потока пожилого мужчину интеллигентной внешности, в очках. Пока решался, мужчина прошел мимо и скрылся в проходе на рынок. Прицелил еще одного кандидата постарше, совсем деда. Но и к нему так и не решился выйти. Вышел наобум к парню в спортивной куртке, который неспешно шествовал вразвалку. Встал на пути, вытащил и показал картонку с просьбой. «Отвянь!» — без злобы бросил парень, обошел стороной и прибавил ходу. Это была уже четырнадцатая неудачная попытка. Считал. Он так и остался стоять с картонкой в руках, ссутулившись глядел в землю, проклиная в душе немилосердность людей. А народ в нешироком проходе обходил его стороной, боясь ненароком задеть и испачкаться, либо того хуже — подцепить заразу нищеты.
Откуда-то с рынка потянуло ароматом шашлыка, выпечки, еще чего-то пряного и такого аппетитного! У Бабасук аж живот свело до боли. Сглотнул слюну, выронил бесполезную табличку и поспешил убраться подальше от этих манящих и недоступных ему запахов. По переходу пересек улицу. Там на тротуаре выстроились в ряд столики уличных торговцев, коим не хватило либо места на рынке, либо денег на его оплату. Поплелся вдоль, косясь на разложенный товар. Тут заметил, возле крайнего столика торговка отвлеклась, перебирая в сумке под столиком товар. Даже сам не понял, как так получилось. Ни на кого не глядя, прикинувшись шлангом с воздетыми к небесам очами, будто если он никого не видит, то и другие его тоже, мелкими шажками, бочком, подобрался к тому столику, схватил первую попавшуюся под руку упаковку с чем-то и уже стал выбираться в сторонку, как почувствовал: на него смотрят. Опомнился. С опаской обернулся и встретился взглядом с женщиной-торговкой. Темно-серая каракулевая шубейка, уже с тусклым, поношенным мехом. На голове черная меховая миниатюрная шапочка-таблетка поверх белого пухового платка. Невысокого роста, сухонькая, за шестьдесят, в круглых очках тонкой золоченой оправы. Совсем не похожа на торговку. Скорее, на учительницу, на Нелли Николаевну, его классную в поселковой школе. Почти одно лицо. И взгляд такой же осуждающе-строгий. Если бы не знал, что восемь лет назад Нелли Николаевна умерла, то подумал бы, что это она. Аж внутри все оборвалось, дышать перестал. Женщина поджала губы, все в мелких морщинках, несколько раз с осуждением покачала головой. Ему явственно послышался диалог:
— Окопов?! Ты?! Да-а-а, не ожидала!.. Как ты мог, Коля?! И не стыдно?! Что молчишь?! Скверно! Очень скверно с твоей стороны! Ставлю неуд по поведению! Дневник на стол! Живо!
— Нелли Николаевна, но я…
— Никаких «но»! И чтоб завтра с родителями…
Скривив виноватую улыбку с черной дыркой в зубах от выбитого, он также бочком вернулся к столу, осторожно положил упаковку на стол. Женщина немного помедлила и придвинула эту упаковку обратно к краю стола, кивком показала, чтобы взял. Бабасук почувствовал, как краской стыда запылало лицо. Так стыдно еще никогда не было. Захотелось развернуться и удрать подальше от этого пронзительного, всепонимающего взгляда. Так бы и сделал, кабы не непреодолимое чувство голода. Он нерешительно протянул руку, взял упаковку, прижал к груди и стал пятиться назад, часто кивая в знак благодарности, продолжая кривиться в виноватой улыбке. Отойдя несколько шагов, резко развернулся и, словно нашкодивший пацан, бросился наутек.
Недалеко отбежал. Сил хватило лишь до следующего перекрестка. Запыхался. Перешел на шаг. Свернул в проулок, во дворы, где людей поменьше. Заметил небольшой скверик с единственной скамейкой, на которую и сел, держась за грудь, переводя дыхание. Только теперь посмотрел, что именно стащил. Шесть мини-кексов в прозрачной упаковке, с надписью по-польски и нарисованной вишенкой. Смотрит на упаковку, а перед глазами лицо той женщины за прилавком. Почему же не закричала: «Держите вора?» Почему сжалилась над ним и отдала эти кексы? Не по доброй же воле такая интеллигентка в возрасте могла выйти на улицу торговать! Видать, нужда заставила. И, несмотря на это, поделилась если не последним, то уж наверняка не лишним куском. Опять подступило жгучее чувство стыда, затмившее чувство голода. Он просто сидел с раскрасневшейся рожей и тупо глядел на эти кексы.
В себя пришел из-за какого-то движения сбоку. Привлекло внимание яркое, алое пятно посреди невыразительных красок ранней весны. Поднял глаза. По дорожке через скверик шла женщина. Длинное, ниже колен, элегантное красное пальто тонкой шерсти с поясом, не скрывающее, а подчеркивающее стройную фигуру. На голове, в тон пальто, изящная феска с черным конским хвостиком. Красные же сумочка и сапожки на высоком каблуке. Ее наряд выглядел стильно и дорого. Невольно присмотрелся к лицу. Молодая, смуглая с большими темными глазами, прямой нос, пухлые, выразительные губки в яркой помаде слегка в улыбке, каштановые волосы заплетены в короткую толстую косу. Еще издали Бабасук почувствовал в ней что-то знакомое. Где-то ее уже видел. Терялся в догадках, пока она не поравнялась и не глянула на него. Только сейчас узнал эти глаза. Такие забыть невозможно. Вне всякого сомнения, это та самая цыганка, повстречавшаяся в ноябре в аэропорту, напророчившая кучу бед. Цыганка прошла мимо, а он с раскрытым ртом смотрел вслед, пока она не дошла до выхода из скверика. Внезапно вскочил и бросился за ней. Догнал, забежал вперед, развернулся, встал на пути.
— Вы… Вы помните меня?! — спросил он, с надеждой глядя на нее.
Молодая цыганка остановилась, в удивлении округлила глаза, пожала плечами и попыталась пройти дальше. Но он не дал, преградил дорогу.
— Аэропорт… Помните?! Аэропорт… В ноябре… Вы мне гадали!
— Вы ошиблись. Я не гадаю, — сухо ответила она, брезгливо скривив рот.
— Нет-нет! Это были вы! Умоляю! — Бабасук бросился перед ней на колени, схватил руку в красной кожаной перчатке и осыпал запястье частыми поцелуями. — Ради Бога, молю! Скажите, когда этот кошмар закончится? Прошу!
— Пусти! Пусти! — сжав губы, раздраженно произнесла она, выдернув руку из его рук. — Иди проспись, алкаш!
Цыганка сделала шаг в сторону, обошла его по краю дорожки и, ускорившись, направилась дальше.
— Надя! — в последней надежде крикнул вслед. — Тебя Надир зовут!
Женщина остановилась, постояла немного, медленно обернулась. Ее лицо, как и тогда, в ноябре, преобразилось. Оно стало бледным, отрешенным, губы скривились кончиками вниз. И глаза… Неправдоподобно матово затуманены серебристой пеленой с искристыми звездочками и смотрят будто не на этот мир, а внутрь, в себя.
— Когда струпья слезами омоешь, — каким-то странным, густым, низким голосом неспешно произнесла она, — когда могилку дочки найти не сможешь; когда две любящие ради тебя пожертвуют собой: одна — жизнью, другая — честью; когда вспомнишь имя, отцом нареченное, и назовешься им; когда вторая кибитка сгорит… Накануне с неба свалится то, что должен будешь принять или отвергнуть. И от этого выбора будет зависеть, быть тебе счастливому или нет. Но это только твой выбор.
Цыганка коротко резко вздохнула, закрыла глаза. Когда открыла, они были прежними, человечьими. Бледность лица прошла, и губы снова расплылись в полуулыбке.
Странное пророчество. Еще более странное, чем в прошлый раз. Он некоторое время переваривал услышанное, пытался понять, потом спохватился и, быстро перебирая коленями, путаясь в полах шинели, подполз к ней ближе. Хотел уточнить, что она имела в виду, но выговорить ничего не получилось, лишь хватал воздух раскрытым ртом. Так был потрясен услышанным. Цыганка повернула голову, скосила глаза, усмехнулась одной стороной рта, открыла сумочку, достала пятисотрублевку, зажав указательным и средним пальцами, протянула ему: «На! Мой должок. Как обещала». Увидав деньги, Бабасук с жадностью схватил, смял в кулаке, прижал к груди. Цыганка хмыкнула, развернулась и пошла дальше, бросив на ходу: «Найдешь монетку золотую, прибереги. Потом ею ручку позолотишь. Не забудь только!» А он так и остался стоять на коленях посреди дорожки с зажатой в руке пятисотрублевкой, пока женщина в красном не скрылась за поворотом. И наваждение как спало. «Что это было? Сон? — вертелось в голове. Разжал кулак и с недоумением посмотрел на смятую купюру. — Нет, не сон. И о каком она должке?» «Стой!» — выкрикнул в пустоту, вскочил и побежал по дорожке следом на улочку. Проезд для машин, неширокий тротуар и пятиэтажки в линию. Далеко видать. Но приметного алого наряда цыганки — нигде. Так скоро не смогла уйти. Может, в подъезд? Но в какой?
Бабасук еще постоял немного, оглядываясь, понурился и поплелся обратно к скамейке, на которой оставил упаковку кексов. Сел. Взял. Вскрыл зубами. Выхватил один и с жадностью запихал целиком в рот. Еще не прожевал этот, впихнул другой. Во рту от сухой мякоти бисквита уже нет места, слюны сглатывать не хватает, а он все пытается впихать третий. Желтоватые крошки по губам, на усах, бороде, на шинели. Забитым ртом дышать невозможно. Из носа вырываются мычащие звуки. А в памяти всплыло окончание разговора с цыганкой в прошлый раз, в ноябре:
— … Есть у тебя в кармане бумажник. То-о-о-лстый. Возьми себе оттуда на такси, а его отдай Наденьке.
— Кому?
— Мне, соколик. Меня Надей зовут. Сохраню его. Потом тебе верну. И половину денежек, что в нем были.
— А вторую половину куда?
— Мне, касатик, за труды.
Вспомнил, как потянул бумажник из кармана. Но тут цыганку позвали по имени, и наваждение спало, вместо вытащил и отдал тысячерублевку. А она ему:
— Пожалеешь! Три раза пожалеешь, что не отдал Наденьке кошелечек! Руки еще будешь мне целовать!
«Так вот о каком она должке, — думал Бабасук, с трудом двигая языком сухую мякоть во рту. — Мой бумажник!.. Сколько ж там было? Вроде… Тысяч семнадцать рублей и баксов штуки полторы… Ну ни фига себе! Такие деньги! Ой, дурак! Какой же я дурак! Зачем тогда не отдал ей? Все равно от него… Зато… Это ж сколько у меня сейчас могло?..» Посчитать в уме так и не получилось, как ни старался. Хотя раньше это мог делать практически мгновенно. Другая мысль сбила подсчеты. Цыганка-то и здесь не обманула в своих пророчествах. Как сказала — так и вышло. Все до последнего слова. Третий раз уже пожалел, что не отдал ей кошелечек. Первый — когда Юрий грабил и потрошил содержимое бумажника на столе. Второй — когда два громилы вытаскивали его из багажника и один из них присвоил бумажник себе. «И руки еще ей целовал. Чертовка! Выходит, та абракадабра, что сейчас наговорила, тоже сбудется? — Он перестал жевать и застыл с набитым ртом. — Но этого не может быть! Не может!.. У меня же нет дочери! Нет!.. Значит… Это никогда не кончится! Никогда!» Навернулись слезы. Бабасук заплакал.
Странные слова цыганки он и интерпретировал странно. Из всего, что сказала, мозг зафиксировал только слова о «могилке дочери». Остальное — чушь какая-то. Это-то и расстроило так сильно. Будто, будь у него дочь, от такого пророчества стало бы легче? Предсказанная «могилка дочки» — это ли не может стать новыми мучениями, куда большими, чем есть, которые останутся с тобой навсегда? Но не будем к нему столь критичны. Голод туманит разум, лишает возможности думать о чем-либо еще, кроме хлеба насущного и желания снова наесться вдоволь.
Черная матросская шинель с буквами «БФ» и одной лычкой на погонах. Темная шапочка на глаза. Всклокоченная борода, вся в желтоватых крошках. На одной щеке запекшийся рубец. На другой — коричневато-синюшное пятно рассасывающейся гематомы. Заплывшая лиловым переносица. На скамейке в скверике сидел, ссутулившись, неопрятный бомж. Он обеими грязными руками держал маленький кекс, который впихивал в и без того забитый рот. Слезы текли по его щекам, срывались и падали, вспыхивая искорками на ярком, но все еще холодном солнышке ранней весны.

Свет солнца заслонила какая-то тень. Бабасук сначала не обратил внимание. Все так же сидел, роняя слезы, ссутулившись, уставившись в землю, уже не так жадно доедая предпоследний кекс, откусывая небольшими кусочками. Меж тем тень никуда не делась, продолжала нависать. Поднял глаза. Перед ним стоял мужчина. Роста ниже среднего, в светло-коричневой куртке, шарф грубой вязки в пару оборотов. На голове тирольская шляпа чуть сдвинута на затылок, открывая широкий, покатый лоб со сросшимися бровями. На руках шерстяные серые перчатки с отрезанными кончиками пальцев. На вид — ровесник. Тридцать пять-сорок, от силы. Лицо обыкновенное, слегка округлое, славянское. Чисто выбрит. Карие глаза. Взгляд добродушный, ироничный. Нос небольшой, заметно искривленный в переносице. Но это его совсем не портило. Наоборот. Губы не тонкие и не пухлые. И подбородок с ямочкой.
— Здравствуйте! — вежливо поздоровался он и слегка приподнял шляпу. Голос — приятный баритон.
Бабасук глянул на него недоверчиво, нащупал и схватил из упаковки последний кекс, от которого тут же откусил половину.
— Извините, что отвлекаю, — продолжил мужчина. — Вы, наверное, чем-то расстроены?
Бабасук стало неловко перед незнакомцем за свои слезы. Рукавом свободной руки вытер мокрые глаза и щеки.
— Не стоит так огорчаться. Поверьте, все проходит. И это пройдет. И мы еще увидим небо в алмазах! — он улыбнулся. — Впрочем, я не за этим. Скажите, вы сейчас не сильно заняты?
Бабасук недоуменно посмотрел на мужчину и неуверенно пожал плечами, запихав остатки кекса в рот.
— Видите ли, тут недалеко, в гаражах, — мужчина показал рукой за дома, — нашел железяку от автомобильной рамы. Тяжелая, под сотню весит. Одному с ней никак. Если это вас не сильно отвлечет от дел, могу ли просить о помощи?.. Дотащить эту железяку до пункта приема. Где-то рублей на триста потянет. Половина ваша… Ну как? Согласны?!
Бабасук, не думая, тут же закивал, соглашаясь. Это было первое за много месяцев дело, которым ему предложили заняться. Да и сто пятьдесят рублей в его ситуации будут совсем не лишними. Мужчина улыбнулся, снял перчатку и протянул руку.
— Тогда по рукам?..
Бабасук уже потянулся пожать протянутую ладонь, но застыл. Стало неудобно за свои грязные руки. Поднялся со скамейки, сильнее заворочал челюстями, проталкивая в глотку чертов кекс, вытер ладонь о шинель и только тогда ответил рукопожатием.
— Василий, — представился мужчина, пожав руку.
В ответ промычал через нос что-то невнятное, сглатывая остатки кекса.
— Простите, не расслышал. Как вас зовут?
Бабасук чуть не проболтался. Но сразу спохватился, вспомнив, что живет под личиной немого горемыки, потерявшего способность разговаривать после неудачной попытки самоубийства. Свободной рукой пальцами прикоснулся к губам, показывая, что не может говорить?
— Вы немой?.. Но хотя бы слышите? Или по губам читаете?
Жестом показал, что слышит.
— Тогда как мне к вам обращаться?
Пожал плечами и изобразил: «Неважно. Как-нибудь».
— М-м-м… Может, обойдемся без имен? Не возражаете, если буду обращаться «Друг мой»? Надеюсь, вы мне не враг?..
В ответ Бабасук слегка улыбнулся и в знак знакомства затряс руку Василия, которую все еще удерживал в своей руке.
— Ну и славно! Предлагаю не мешкать! Железяка бесхозная. Может кто-то и без нас утащить.
Путь в полтора километра от гаражей до пункта приема металлического лома дался непросто. Кусок автомобильной рамы действительно оказался тяжелым, и нести неудобно. У Бабасук, ослабленного голодом, сил хватило только на треть пути. Дальше тащил лишь на силе воли и стиснутых зубах. Каждые пятьдесят метров делали остановку отдышаться и поменять плечо. На второй половине дистанции и Василий уже стал выбиваться из сил. Оба запыхались, вспотели, но дотащили. Пункт приема пристроился между заборами частных домов на узкой, грязной улочке, в колдобинах и ямах, и представлял собой небольшой участок, огороженный глухой, высокой оградой из металлопрофиля с широкими воротами, которые были приоткрыты. На неопрятной территории, заваленной по периметру всякой рухлядью и мусором, по центру стоял большой металлический гараж, наполовину забитый ломом, ворота которого тоже были приоткрыты. Перед входом — складские весы, все рыжеватые от ржавчины. Ни в гараже, ни рядом — никого. Только поставили железяку, прислонив к углу гаража, как Бабасук в изнеможении рухнул на землю, облокотившись боком о стенку и запрокинул голову. Перед глазами все поплыло. Василий чуть отдышался, поднял с земли обрезок трубы и стал колотить по открытой створке ворот, призывая приемщика. Минут через пять тот вышел откуда-то из-за гаража. Им оказался упитанный мужик с нездоровым ярким румянцем на щеках, в расстегнутой фуфайке и шапке-ушанке. Вышел несколько не в настроении. Пухлые губы лоснятся жирным и кривятся недовольно. Шею набычил, круглые глазки пучит исподлобья.
— И кто там стучит?! — зычно рявкнул он, по ходу вытирая руки газетой. — По голове себе… Поесть не дадут, собаки!
— Аркадий Тимофеевич, здравствуйте! — Василий вышел к нему навстречу и приподнял шляпу.
— Васька, ты?! Че гремишь?! Подождать никак?! Обед у меня!
— Так уже скоро четыре, и у вас на воротах написано: «Без перерыва». И еще: «Стучите».
— Мало ли, что там написано! У нормальных людей обед сейчас. Не знаешь, что ли?!
— Где ж нам знать? У нас стабильно только ужин. И то не всегда. Остальное — как повезет.
— Это твои проблемы… Ладно, что у тебя?
Василий показал на раму. Приемщик мельком глянул и тут же выдал:
— Шестьдесят три кэгэ.
Бабасук, хоть и устал чертовски, от такой наглости вскочил на ноги, недоуменно глянул на Василия, потом на приемщика. От злости оскалился и сжал кулаки. Он имел некоторое представление о весе металлолома. Когда-то сам занимался этим бизнесом. В начале девяностых организовал несколько подобных приемных пунктов, в которых посадил приемщиками таких же вот, как и этот Аркаша. Знал тогда, что приемщики плутуют на закупках, обвешивают, обсчитывают. Но это его не касалось. Они на сдельной. Сколько наберут, за столько и получат. Ему было без разницы, как они там его принимают. Сейчас вот сам оказался с другой стороны прилавка и столкнулся с таким приемщиком, тут же вздумавшим обвесить чуть ли не на треть. Василий, заметив его реакцию, слегка тронул за плечо, отстраняя, и встал между ним и приемщиком.
— Аркадий Тимофеевич, помилуйте! — обратился он без нажима, все так же вежливо, с улыбкой. — Здесь не менее девяноста. Еле дотащили.
— Я каждый раз слышу: «Еле дотащили!» — прогудел толстяк. — Вместо бухать, каши больше жри! Тогда будет тебе не еле!
— Аркадий Тимофеевич, давайте хотя бы восемьдесят пять!
— Каких тебе восемьдесят пять?! Шестьдесят пять и *кабздец*! Не веришь?
— Охотно верю. Только этот, как вы выразились, «*кабздец*», потянет еще килограммов на двадцать, не менее.
— Поучи меня! Что, шибко умный?! «*Кабздец*» у него двадцать кило весит!
— Что, разве больше?!
— Больше?! Больше чего?! — не понял приемщик. — У *кабздеца* вес… Э-э-э… — его нахмуренный лоб изобразил некоторое подобие мыслительного процесса. — Уй, да че ты меня путаешь?! Давай на весы! Ща проверим, сколько твой «*кабздец*» весит!
Василий кивнул Бабасук и они вдвоем подняли раму, отнесли к весам, поставили. Рама далеко свисала за габариты весов. Пришлось с двух сторон придерживать. Приемщик склонился над весами и стал быстро манипулировать гирьками, двигая их взад-вперед. Бабасук обратил внимание: линейка веса использовалась только до шестидесяти килограммов, так как до этой отметки была более-менее чистой. Дальше — все густо покрыто слоем ржавчины. Приемщик, подергав туда-сюда гири, как бы незаметно пальцем придержал стрелку по центру, потом сразу поставил весы на стопор, выпрямился и сказал благодушно.
— Ладно уж, семьдесят четыре. И никаких мне больше *кабздецов*! Тащите туда! — он кивнул на ворота гаража.
У Бабасук глаза полезли из орбит. Они корячились, тащили из последних сил, чуть не сдохли, а этот прохвост с лоснящимися жиром губами в открытую так безбожно их обвешивает. Уже хотел бросить эту железяку, подойти и схватить за грудки гада, как Василий обратился к нему вполголоса:
— Друг мой, не стоит! Не надо шуметь! Все в порядке! — потом повернулся и громко приемщику: — Семьдесят четыре, так семьдесят четыре! — и опять тихо к Бабасук: — Давайте отнесем это в гараж!
Бабасук зыркнул на него, потом еще раз с ненавистью на приемщика, что-то промычал недовольно, подсунул плечо, поднял и вместе с Василием потащил железяку в гараж.
— Вы что, лом никогда не сдавали? — спросил Василий, когда они вышли за ворота приемного пункта.
В ответ как-то неуверенно пожал плечами.
— Странно. Чем же вы?.. Ладно, не будем об этом… Друг мой, думаете, я не видел, как он мухлюет? Конечно, видел. Там веса больше девяноста было. И он знает, что я видел. Пройдоха еще тот. Другие-то не лучше. Вот если б вы стали сейчас настаивать, права качать насчет веса, он бы взял и принимать отказался. Что б тогда делали?.. Потащили обратно? Или в другой пункт? Ближайший, кстати, на Дзержинского, километра два с половиной отсюда. Аркадий Тимофеевич об этом прекрасно знает. Тем и пользуется. Еще скажите спасибо, что согласился одиннадцать кэгэ накинуть. Ведь если б заартачился, нам бы пришлось еще уговаривать, в ножки кланяться. Он тогда вес вообще до пятидесяти скинул бы. И ничего не попишешь. Жаловаться некому. Здесь он эталон веса устанавливает. Не согласен — так других полно найдется. А мы останемся ни с чем… Приемщики, друг мой, такие же человеки, как и все. Тоже кушать хотят. Здесь недовесят, там… С той копеечки и живут.
«Ну ни хрена себе — копеечки?! — думал возмущенный Бабасук, слушая Василия. — Когда сам занимался этим делом, в своих приемных пунктах установил цену закупки в сто долларов по курсу за тонну. У приемщиков забирал уже по сто пятьдесят. А сам сбывал в Литву по триста двадцать. Похоже, с тех пор цены на лом в условных единицах так и не поменялись. Так что с каждой машины в десять тонн приемщик имеет не менее пятисот долларов. За месяц через такой пункт проходит по две-три машины. Одна-полторы тысячи долларов в месяц приемщикам вполне должно хватать на хлеб с маслом при средней зарплате сейчас в триста. Так и этого мало гадам! Еще и обвешивают, скоты! Им и икорку сверху подавай!» Василий, похоже, догадался о его мыслях.
— Полно так возмущаться! — сказал он, усмехнувшись. — Жизнь — вообще штука несправедливая. Один в рубашке рождается, другой — с синдромом Дауна. И у обоих вроде как в дальнейшем равные возможности. Сейчас тебя обдурили, завтра ты кого-нибудь. А тот — еще кого-то. В конце концов, круг замкнется и обдурят того, кто тебя сегодня. Потом все по новому кругу. Не так ли?
«Да-а-а, — подумал Бабасук. — Твоя правда. Эвона как на мне этот круг замкнулся! Уже милостыню клянчу».
— А вот, кстати, и подтверждение моих слов, — Василий кивнул на троицу мужиков, появившуюся из-за поворота.
Синяя дутая куртка, горчичного цвета потертое пальто в клетку, короткий тулуп. У одного — бейсболка, у другого — треух с опущенными ушами, третий — в балаклаве. Пестрая троица мужиков с раскрасневшимися рожами тащила просевшую детскую коляску без люльки, груженую гнутыми обрезками труб, радиатором и металлической лентой, с отвратительным скрежетом волочащуюся по асфальту. Один тянул коляску за веревку. Двое других толкали ее, придерживая груз.
— Если не у нас, так у этих. Они-то по-любому согласятся с назначенным Аркадием Тимофеевичем весом. Мы, как-никак, что-то выторговали. Меньше, чем планировали. Всего двести шестьдесят рублей получилось. Но это лучше, чем ничего. Так что, не расстраивайтесь! Все нормально. И мы еще увидим небо в алмазах.
— Васька! — крикнул первый из встречной троицы, который «коренной», тянувший за веревку, вихрастый, в синей куртке и бейсболке, когда подошли ближе. — Аркашка на месте?! Принимает?!
— На месте, на месте! — весело подтвердил Василий. — Принимает!
— *Зашибись*! А это, никак, Бабасук с тобой?! И какого *хрена* он тут делает?
Сейчас Бабасук узнал этого вихрастого в синей куртке. В феврале несколько раз приходил в «Гвиану», три раза подряд проставлялся за ночлег в тепле и спал рядом, у него в ногах. Вроде, Глыка кличка. Шебутной, разговорчивый и шумный, особенно когда выпьет.
— Ничего, — ответил Василий. — Так просто. Мне вот помог.
— Его че, Кандагар с «Гвианы» попер?.. У-у-у, сука жирная! Сам никогда не проставится, а с других… Васька, так вы уже сдали?! Может, потом того?.. Скооперируемся?! Вместе посидим?!
— Не сегодня! Дела еще.
— Деловые, *блин*! Ну и *хрен* с вами! Без вас как-нибудь… Давай, доходяги, поднажми!
Троица покатила свою коляску дальше, оглашая улицу скрежетом, а Василий обратился к Бабасук:
— Балабол! Как начнет, так не заткнуть. И нет, что путное плел! Ерунду всякую да по нескольку раз одно и то же… Так вы, друг мой, тот самый Бабасук, который… э-э-э…
Кивок в качестве подтверждения.
— Слыхал о вас. Слыхал… Вон, — он кивнул в сторону удаляющейся троицы, — от этого же балабола и слыхал.
Дошли до перекрестка. Василий остановился, достал из кармана деньги, полученные от приемщика. Две бумажки по сотне, пятидесятка и десятка ровно не делились. Василий подумал немного, взял сто и пятьдесят, протянул их Бабасук. Тот протестующе замотал головой. Много дает. Ткнул в себя пальцем, раскрыл ладонь и стукнул посередине ребром другой ладони, показывая, что возьмет половину.
— Нет-нет! Берите! — настаивал Василий. — Я вам обещал половину от трехсот. Ну!.. Ну не получилось немного. Что ж тут поделаешь? Пусть это будет за мой счет. Берите!
Бабасук опять протестующе замотал головой и жестом показал поделить поровну.
— Возьмите! Возьмите, пожалуйста… Не возражайте… Да что ж мы с вами?! Ладно, тогда другое предложение. Давайте, все это вместе прокутим! Согласны?
Своими манерами Василий не был похож на других бомжей и сразу вызывал симпатию. Да и совместный труд по переноске неподъемных тяжестей уже как-то сблизил. Поэтому Бабасук улыбнулся и кивнул в знак согласия.
— Только, с вашего позволения, оставлю себе пятьдесят рублей. Завтра цветы надо купить.
— …?
— Как — зачем цветы? Для дамы, естественно! Не возражаете?
— …
— Вот и чудесно! Здесь неподалеку есть одно недорогое заведение. Чебуречная. Предлагаю там поужинать. Анора замечательные делает. А какая у нее самса! М-м-м, объедение! По секрету, — Василий взял под руку, склонился к уху и перешел на доверительный полушепот через нос, — если хорошо попросить, то и самогоночки подадут. У Аноры чистая, как слеза. И голова поутру не болит… Как вам такое? Ничего не имеете против?
От одного только слова «чебуречная» Бабасук чуть слюной не захлебнулся. Съеденные полтора часа назад шесть маленьких кексиков уже давно рассосались в желудке и даже не притупили голод.
Заведение располагалось на проезжей улице типичной малоэтажной окраины, сбоку от продуктового магазинчика. Неброская, самодельная вывеска над входом: «Чебуречная "Хива"». Впрочем, здесь и вывески никакой не надо. Еще на подходе, за несколько домов, стали слышны пряные ароматы восточной кухни, зазывающие получше любого рекламного баннера. Небольшое помещение со стойкой приема и выдачи заказов. Слева, вдоль окон, четыре столика из грубо обработанного дерева со скамьями. Все заняты посетителями. Здесь ароматы чувствовались сильнее, и у Бабасук в животе не на шутку засосало. Он вошел первым. За прилавком стояла женщина в теле лет тридцати пяти. Черные волосы под косынкой, миндалевидные, выразительные, темные глаза, брови вразлет, пухлые щечки, небольшой нос, губки, остренький подбородок, длинная шея. Наверное, когда-то была стройняшкой. Сейчас несколько располнела, но, тем не менее, все еще сохранила черты восточной красавицы. Впрочем, некоторым мужчинам такие пышки нравятся даже больше.
Женщина за прилавком, только увидав неопрятного бомжа с синяком на щеке, тут же убрала с лица улыбку, насупила бровки, подбоченилась, уперев кулаки в широкие бедра, и уже готова была грозным окриком потребовать от Бабасук убраться отсюда подальше, как из-за спины появился Василий. Ее лицо мгновенно преобразилось. Бровки взлетели, глаза засияли, снова заулыбалась, еще шире, еще приветливее, сверкая золотым зубом. Василий приблизился, снял шляпу, чуть склонил голову и обратился к ней стихами:
И снова этот дивный взгляд
Чудесной звездочки с востока
Согреет сердце в лютый хлад,
И мне не станет одиноко.
Где ж были вы, мои года,
Беспечной юности напрасной,
Когда совсем не знал тебя,
Такой желанной и прекрасной?
Лицо женщины вспыхнуло краской, она смущенно наклонила голову, прикрыла лицо ладонью и сквозь пальцы покосилась на Бабасук, потом кокетливо на Василия.
— Да ну тебя, Васька! Вечно ты!.. Хи-хи-хи! Замужем я!
— Увы, Анора! Увы, — Василий глубоко вздохнул и уронил голову на грудь. — Тогда хотя бы приютишь и накормишь двух путников? — он протянул ей сложенные деньги. — На сколько там получится. Со мной еще товарищ, — обернулся и тронул Бабасук за плечо. — Найдется нам местечко?
Анора еще некоторое время постояла, косясь сквозь пальцы на Василия, потом спохватилась, взяла деньги, не считая, спрятала в кармашек передника, вышла из-за прилавка и направилась к дальнему угловому столику, за которым сидели три молодых человека азиатской внешности. Эта троица уже давно поела, и у них на столе кроме грязных пластиковых тарелок и остатков чая в стаканчиках уже ничего не было. Анора громко и эмоционально что-то сказала им на непонятном языке, добавив в конце: «Бу ердан кет!.. Кишь!.. Кишь!..» Парни с недовольными минами, явно неохотно, освободили место. Василий и Бабасук только помыли в туалете руки, а столик уже был накрыт белой скатертью и сервирован настоящими, не пластиковыми, ножами и вилками. Накрывая, Анора все косилась на Василия и прямо-таки сияла от счастья. «Нам, пожалуйста, чебуреков, — попросил он. — И-и-и… можем ли мы рассчитывать на бутылочку твоей, особенной?» Не прошло и минуты, Анора принесла пару рюмок, бутылочку минералки и блюдечко с соленым огурцом, нарезанным кружками. Василий разлил из бутылочки по полной рюмке, поднял свою, провозгласив тост:
— Ну, друг мой, за знакомство!
Чокнулись, выпили. Явно не минералка. Самогон! Крепкий и почти без сивушного привкуса.
— Скажите, прозвище Бабасук вы ж не сами придумали? — спросил Василий после того, как закусил огурцом.
Отрицательно помотал головой.
— Конечно, кто ж себе такое… Оно вам нравится?
Опять отрицание.
— Но имя то у вас есть? Настоящее имя?
Бабасук не нравилось не только прозвище персонажа, которого изображал, но и его имя — Аброськин Рома. Поэтому на вопрос как-то неопределенно пожал плечами.
— Не помните или не хотите?.. Вообще-то, какая разница! Так как мне все-таки вас называть? Ну не Бабасук же! Даже произносить неприятно… Во! Если… Матрос?..
— …?
— У вас шинель матросская. Когда вас увидел, сразу подумал: «Этот матросик может мне помочь».
Пожал плечами.
— Хотя… Здесь уже имеются с такими прозвищами. Один — на Шпандине, другой — на Сельме. Это только те, которых знаю… А-а-а… А как вам такое: «Товарищ Стармос»?!
— …?
— У вас на погонах лычки старшего матроса. Но это длинно. Сокращенно — стармос. Не против такого прозвища? Подобного здесь еще ни у кого.
Бабасук развел руками и изобразил лицом: «Да хоть горшком называйте…»
— Вот и чудесно! — обрадованно воскликнул Василий. — Тогда предлагаю за новое ваше имя, товарищ Стармос!
Налили и выпили еще по одной. Закусили огурцом.
— Я ведь тоже хотел, чтобы меня по-другому называли, — продолжил Василий. — Не просто «Вася», а «Философ Вася». Спросите, почему так?..
— …?
— Потому что я самый настоящий философ. Даже диплом есть. Не верите? А если скажу, что полное название моей специальности — «Марксистко-ленинская философия и научный коммунизм»? Сейчас как? Поверили? Не самое актуальное направление науки. Ни тогда. А по нынешним временам и подавно. Ну, а имя Василий дали мне родители. За что им очень признателен. Ведь у обладателей такого имени не бывает прозвищ. Во дворе, в школе, в универе у всех пацанов были клички. У меня же — никогда. Само имя, как кличка. Вася — он и есть Вася. И больше придумывать ничего не требуется. Хотел к имени добавить «Философ». Хорошо же звучит: «Философ Вася»! Но так и не прилепилось. Так что остался просто «Васей». Оно же имя. Оно же и прозвище.
Подошла Анора, выставила на стол две тарелки со здоровенными чебуреками да плошку соуса. Бабасук, которого только что перекрестили в Стармоса, с голодухи хотел уже наброситься на еду и схватить чебурек руками, как покосился на Василия и стоявшую рядом Анору. Василий не спешил. Придвинул к себе тарелку, положил рядом вилку и нож. Стармосу стало неловко за свое поведение. Унял порыв немедленно вцепиться зубами в такой аппетитный, ароматный, отливающий глянцем румяный чебурек. Тоже взял вилку и нож. Перед горячим налили и выпили еще с тостом Василия:
Взметнем бокалы за Анору!
За нимфу в царстве Кулины!
Анора, опять зардевшаяся, смущенно отошла к прилавку.
Как говорят англичане: «Джентльмен — это тот, рядом с которым даже не джентльмен чувствует себя джентльменом». Вот и Василий был из таковых, в компании которого поневоле вспоминаешь правила поведения за столом, уже давно отброшенные за ненадобностью в этом мире дна человеческого общества. Но с ножом и вилкой тоже можно быстро кушать, почти не нарушая приличий. Василий еще не съел и трети своего, как Анора принесла Стармосу еще один чебурек. У Василия только половина, а он уже добивал третий. Только на четвертом Стармос сбавил обороты и, уже не спеша, орудовал столовыми приборами. Много ли человеку надо? Три чертовски вкусных, хрустящих, брызжущих соком чебурека так хорошо легли на голодный желудок, что гадкие мысли, которые до этого были постоянно, разом покинули, если не насовсем, то отступили на второй план. Душа чуток воспряла, и жизнь уже не казалась такой беспросветно-гнусной. А во рту еще приятное послевкусие от пряной зиры. А по рюмочкам разлита крепкая самогоночка. И соленый огурчик на блюдечке на закуску. Теперь можно бы и нормально пообщаться.
Его новый приятель Василий оказался словоохотливым жизнелюбом. Веселый и с юмором. Когда Стармос насытился и уже не так яростно орудовал столовыми приборами, после очередной рюмочки завязалась беседа. Вернее, говорил лишь Василий. Поначалу спрашивал у Стармоса за жизнь. И вопросы подбирал такие, на которые можно ответить односложно, кивком головы: «да», «нет» либо «не знаю», пожав плечами. Похоже, Василий был в курсе истории с женой бедолаги Аброськина Ромы. И что пытался с собой покончить. А чему здесь удивляться? В этом замкнутом мирке бомжей не так уж и много тем для сплетен. Поэтому несколько нестандартная история про жену собрата на пьяных застольях передавалась из уст в уста, тем более в ней имелись такие пикантные подробности, что вызывали всеобщий хохот похлеще любого анекдота. Однако Василий в своих расспросах тему жены Аброськина деликатно обходил. Односложными ответами «да-нет» Стармос поведал краткую историю жизни бедолаги, которого сейчас представлял: «Откуда родом? Из европейской части, из-за Урала?.. Ага, из-за Урала… Дальний Восток, Восточная Сибирь, Западная?.. Западная… Екатеринбург, Ханты-Мансийск, Курган, Омск, Тюмень?.. Тюмень… Учился?.. Техникум, ПТУ, институт?.. Институт. Гуманитарий, технарь?.. Технарь…» И так далее. Перебирая варианты, всегда находили нужный ответ. Помимо краткой биографии Василий еще поспрашивал о предпочтениях в книгах. Здесь Стармос уже говорил за себя, так как не знал, что из книг могло нравиться человеку, которого изображал. Жанр — историческая литература. А из перечисленных авторов кивнул на Алексее Толстом, Пикуле, Стендале, Флобере, Дрюоне, Ремарке, Фейхтвангере. Насчет последнего автора Василий сильно удивился.
Взбодренный выпитым, слегка раскрасневшийся Василий с расспросов Стармоса о житье-бытье перешел к повествованию о своей жизни.
— Я ведь с чего подался в философы? — начал он после очередной рюмки. — Все из-за женщин…
Далее Василий с юмором поведал историю своей жизни. Родом из Тольятти. Мать — корректор в заводской многотиражке. Отец — контролер ОТК на том же автозаводе. Гордился предками из бессарабских цыган. Родился Василий недоношенным и до одиннадцати лет часто болел. По этой причине родители так и не решились заводить второго. Да и на четырнадцати квадратах коммуналки втроем и так было тесно. Болезненному ребенку, простужающемуся от любого сквозняка, не разгуляешься на улице. Особенно зимой, осенью и весной. Так что до школы — ни друзей, ни приятелей. Вынужденно запертый в тесной комнатушке, книги стали единственным развлечением. Стараниями матушки читать и считать выучился рано, года в три, и к первому классу самостоятельно освоил учебную программу начальной школы. В классе был самым маленьким, чуть ли не на полголовы ниже второй с конца по росту. Зато в знаниях оказался на несколько голов выше остальных. Хотя зубрилкой не был. Так, на лету все схватывал. Нужное запоминал на раз, что потом и повторять не требовалось. Но, сами знаете, какое отношение к заумным отличникам небольшого росточка! Пацаны таких в свой круг не пускают. Хотя вроде как видимость дружеских отношений поддерживали. Но это только, чтоб списывать давал да подсказывал на уроках. В четвертом классе подхватил воспаление легких, чуть не умер. Когда уже выздоравливал, врач в больнице настоятельно потребовал от матери начать закаливать ребенка. Она была в ужасе от подобного издевательства над дитем. Но более ужасной была перспектива еще такой болезни, которую только что пережили. И помогло. Ежедневные обливания холодной водой, а потом и пробежки в одних трусах в любую погоду. Болеть перестал вообще. К шестому классу вытянулся, подрос и уже не был самым маленьким среди ровесников. Даже записался в спортивную секцию.
В девятом классе не на шутку разыгрались гормоны. Девочками стал интересоваться. А они им — нет. Расцветающих красавиц из класса прыщавые ровесники-недоростки вовсе не интересовали. Им подавай ребят высоких, видных и постарше. Из кожи лез, чтоб им понравиться. Первая безответная любовь, вторая, третья… Че-то пыжился, строил из себя умного. Пытался блеснуть знаниями, донести, что в книжках нахватался. Стихи писал. Но кроме насмешек и издевательских шуток в свой адрес ничего не получал. Пробует пошутить — все ржут, но не над шуткой, а над ним. Обидишься — смеху больше. Жестокие все мы в детстве. Особенно к ближнему. Так и был в классе вроде ученой обезьяны. Никто не понимает, издеваются, и у девчонок к нему ноль внимания. Поэтому замкнулся, перестал общаться. Больше молчал.
После девятого класса на каникулах в библиотеке попалась книжка Конфуция «Суждения и беседы». Два раза прочитал. Не все дошло. А из того, что дошло, открыл: чтобы тебя поняли, надо общаться на том же языке, что и собеседники. Если они в силу возраста или умственных способностей недалекие, то в беседе не пытайся поднять их до своего уровня, сам спустись к ним, а в некоторых случаях — еще ниже. Как говорится, будь проще — и к тебе люди потянутся. И еще: успей первым посмеяться над собой — тем самым лишишь насмешников оружия. И так его все это заинтересовало! Подумал: вот она, наука, дающая ответы на всё. Философия. Тут же взялся за других авторов: Героклит, Сира, Аврелий, Сенека, Франкл, Монтень. За лето много чего успел прочитать.
После каникул, в десятом, на практике испытал полученные знания. Не сразу, но постепенно стало получаться. Уже ближе к выпускному насмешки прекратились совсем. Поводов не давал. А если и случалось, успевал первым над собой поржать. Другим уже и добавить нечего. Пацаны стали относиться если не с уважением, то уже на равных. Вот с девчонками пока не получалось. Но он был уверен, что это только пока. В общем, по окончании школы вопросов выбора, куда поступать, не возникло. Однозначно — на философский.
В восемьдесят шестом поступил на факультет философии Энского университета. С первого же курса вгрызся в гранит науки, штудируя все подряд, и не только по программе. К концу третьего курса стал гордостью факультета, и декан строил на него большие планы. Тут и первая настоящая любовь с самой красивой девчонкой с исторического факультета. На философском красавиц немного. Вернее, совсем не было. Он уже тогда понял, что не стоит гоняться за эфемерным идеалом собственного воображения. Считай идеалом каждую — и отказа не будет.
На четвертом курсе пошла специализация. Кафедра философии марксизма-ленинизма. Другой-то и не было. И наука сразу перестала быть интересной. Если до этого изучали историю философии, различные течения и направления, то штудирование незыблемых догм махрового материализма, ежечасно опровергаемых самой жизнью, стало ужасно скучным. Вот что может быть интересного в бреде типа: «Пути формирования социальной однородности общества и его диалектическое развитие в условиях развитого социализма, перестройки и гласности»? Ничего нового. Одни и те же идеи и выводы, которые повыхватывали из работ начала века, перемешали в другом порядке и разбавили цитатами генсека с последнего съезда партии. Василий называл это «лозунговой философией». Все это было уже досконально изучено на первых трех курсах. Учебу Василий не забросил, но стал относиться к ней с известной долей халатности, оставаясь лучшим на факультете. Да что там говорить, если ему, студенту, иногда приходилось расшифровывать профессорам кафедры смысл иных докладов очередного пленума ЦК. Появилось свободное время. И пошла гудеть по-настоящему беззаботная, веселая, хмельная студенческая жизнь, на которую пришлось зарабатывать.
В отличие от других студентов, Василий не разгружал по ночам вагоны, не работал сторожем или дворником. Его источником доходов были балбесы-студенты младших, а то и старших курсов, которым писал рефераты, доклады, курсовые и прочие работы, без сдачи коих допуска к экзаменам не получить. Одна ночка — и доклад готов, и червонец в кармане, которого хватало разок сводить девушку в кафе или устроить небольшую пьянку в общаге. За реферат брал двадцать пять. А за курсовую — меньше пятидесяти и не подходи.
В девяносто первом получил диплом. Красный, разумеется. Хотел продолжить в аспирантуре. Но на Кафедре марксистко-ленинской философии и научного коммунизма, чтобы попасть в аспиранты, одних только знаний недостаточно. Надо еще иметь партийный билет. Подал заявление на вступление. Декан факультета пытался пробить кандидатуру своего лучшего ученика. Но на партсобрании другие преподаватели припомнили Василию его крамольные, диссидентские речи, аморальное поведение с загулами в общаге, а кое-кто еще настучал о подпольном бизнесе по написанию работ студентам. Единогласно проголосовали: недостоин. Один декан воздержался. И самое смешное здесь в том, что буквально через несколько месяцев все, присутствовавшие на том партсобрании, без исключения, попрятали свои партийные билеты и заделались убежденными демократами. Советский союз с компартией приказали долго жить.
Итак, с дипломом по специальности «Марксистко-ленинская философия» Василий выпустился в самостоятельную жизнь в стране разбушевавшейся «демократии». Домой к родителям не вернуться: там и так тесно. Сунулся туда, сюда. Его специальность и даром никому не нужна. А на любую мало-мальски приличную вакансию — целая очередь желающих. Пытался заняться бизнесом. С первой же сделки его так подставили, что еле ноги унес. Переехал в другой город, потом в третий и так далее. Жил, где придется. Промышлял, чем придется. Потихоньку такая кочевая жизнь стала нравиться. Видать, проснулись доставшиеся от отца гены бессарабских цыган. Ни семьи, ни имущества, ни работы. Взамен — чувство свободы. Свободы от всего. В том числе от навязываемых догм и чужих мнений. Снова появилась тяга к философии. Ведь чтоб заниматься этим, многого не надо. Достаточно иметь голову на плечах и любить мыслить. Так Василий и стал бродячим философом. Дальний Восток и Сибирь, Север и Юг. За эти годы исколесил страну вдоль и поперек. В позапрошлом захотелось побывать на родине великого Канта. Так и оказался здесь, в Калининграде, где несколько подзадержался. Понравились мягкий климат, симпатичный город и море близко.
— Вы, наверно, считаете мою жизнь бессмысленной? — Василий, разгоряченный выпитым, закончил свое повествование вопросом, на который тут же сам и ответил: — Нет, друг мой! В бесконечных спорах с самим собой и заочных — с другими, когда-нибудь мне откроется истина. Материалов набрал уже достаточно, на несколько книг хватит. И тогда я опубликуюсь. А знаете, в чем парадокс?!
— В чём? — глазами и выражением лица поинтересовался Стармос, тоже уже чуток окосевший, но слушавший очень внимательно.
— Парадокс в том, что с вершин должностей, званий, ученых степеней невозможно увидеть весь этот мир. Облака и свет глаза застилают. Чтобы познать все, надо не подниматься, а наоборот, спуститься на самое дно. Лишь оттуда разом открывается и солнце, и сверкающие вершины, и бесконечность космоса, и грязь, и гадость с нечистотами этого мира.
— Да что вы говорите?! — опять лишь выражением лица беззвучно вскликнул Стармос. — Действительно, парадокс! Я об этом никогда не думал. Но вы чертовски правы! Со дна все видать гораздо лучше… Чудесная мысль! Предлагаю за это выпить!
Василий понял его немые восклицания, взял бутылку и вылил остатки в рюмки. Выпили. Закусили огурчиком. За окнами уже давно темно. Из посетителей остались только они вдвоем. Пора бы собираться. Наевшиеся и слегка пьяненькие, нетвердо поднялись из-за стола, стали одеваться. Подошла Анора. Казалось, что-то хотела сказать. Василий улыбнулся и бархатным баритоном продекламировал вполголоса:
Уж скоро ночь, закончен вечер,
Уснет харчевня до утра,
Моя хозяйка гасит свечи,
Увы, и мне идти пора.
Часы промчались, как мгновенья,
И не забыть мне их вовек,
Блеск глаз Аноры сокровенный,
Ее волшебный чебурек.
Он взял ее за руку, склонился, хотел поцеловать в запястье. От неожиданности первым ее порывом было вырвать ладонь, но оставила, позволила. Поцеловав, Василий выпрямился, заглянул ей в глаза. У Аноры щеки вспыхнули, дышит часто, но взгляда не отводит. Даже подалась к нему ближе.
— Ужин сегодня бесподобный! — произнес он, продолжая держать ее руку.
Слегка покосился на Стармоса, намекая, чтобы оставил их ненадолго. Тот все понял и вышел на улицу, застегивая на ходу шинель. Василий появился минут через десять, держа в руках белый целлофановый пакет с чем-то.
— Чего смотрите так ехидно?! — спросил он, улыбаясь.
— …?! — Стармос недоуменно пожал плечами, не понимая, о чем это он.
— Только не смейте подумать об Аноре плохо! Она замужем, и у меня с ней ничего. Чисто платонические отношения. Не верите?!
Василий сказал это с таким выражением, что его слова вызывали сомнение. Поэтому Стармос таким же выражением лица подтвердил, что охотно верит. Василий рассмеялся:
— Зря вы так! Думаете, женщинам нужны только деньги, золото, шелка? Нет, друг мой. Даже интим не так важен. Не то! Им надо всего-то дать почувствовать себя женщиной. Ни больше, ни меньше. Согласны?
— …
— Так! Что тут нам положили? — Василий раскрыл и заглянул в пакет. — М-м-м, еще по самсе и хачапури, лаваш и… О-о-о! Бутылочка… Ай да Анора!
Стармос смотрел на пакет и не понимал, как двухсот рублей могло хватить на такой вот шикарный ужин, да еще с выносом. Василий догадался, о чем это он.
— Я же говорил: здесь недорого. Может, скидку еще сделали… Кстати, нам есть чем продолжить! Как насчет?..
— …
— Значит, не возражаете? Ну и отлично! Теперь бы определиться, где?.. — задумался немного и пробормотал себе под нос: — На улице не комильфо. Подморозило… Вот что! — воскликнул с улыбкой. — А пойдемте ко мне, в мою бочку?!
— Куда?! — беззвучно выпучил глаза Стармос.
— В бочку… Я так свою конурку называю. Что-нибудь слыхали о Диогене Синопском? Древнегреческий философ. Четвертый век до нашей эры. В бочке жил… Ну?!
Стармос неуверенно кивнул в знак подтверждения: что-то эдакое, мол, слышал. Василий тронул его за локоть, предлагая следовать за собой. И они двинулись по улице, под разглагольствования бродячего философа о Диогене Синопском.
— Про бочку знают все. Вот про его труды, про его жизнь мало кому что известно. Прославился он, в первую очередь, своими эпатажными выходками. Помимо того, что жил в бочке, еще голым бегал по улице, изображал из себя собаку, выл и кукарекал на площадях. К примеру, кто-то из горожан хотел его оскорбить и бросил, как собаке, кусок мяса. Так тот в отместку подошел, задрал ногу и помочился на него, как это делают собаки. Таких маргиналов, любящих шокировать, всегда было полно. А помнят почему-то только Диогена. Значит, не в одних его выходках было дело. Вот как-то один афинский философ, приближенный к Коллегии стратегов, чье имя кануло в Лету, увидав Диогена, обедающего перед своей бочкой чечевичной похлебкой, сказал: «Если бы ты умел немного льстить, то не пришлось бы питаться одной лишь чечевичной похлебкой». На то Диоген ответил: «Если бы ты умел питаться одной лишь чечевичной похлебкой, то не пришлось бы льстить вовсе». Хорошо ведь сказал! Это-то и стало девизом моей жизни. Я научился питаться одной лишь чечевичной похлебкой и — не поверите — вполне счастлив. «Бедность сама пролагает путь к философии. То, в чем философия пытается убедить на словах, бедность вынуждает осуществлять на деле». Кстати, тоже одно из высказываний Диогена…
Занимательная лекция о древнем философе помогла скрасить путь, и они даже не заметили, как отмахали по городу пару километров, оказавшись перед проходной какого-то предприятия. Василий постучал в дверь. Открыла пожилая полная женщина в телогрейке, в очках роговой оправы с сильными линзами.
— Добрый вечер, тетя Варя! — поздоровался Василий, приподняв шляпу.
— Васька, какой тебе вечер?! — недовольно проворчала женщина. — Ночь уже. А ты шляешься туды-сюды!
— Разве это ночь?! Еще двенадцати нет.
— Спят уже все! Вот ща как не пущу, будешь тогда знать! Через забор полезешь.
— Помилуйте, зачем через забор? Это как-то несолидно.
— Тебе не привыкать.
— Варвара Семеновна, да не бранитесь так! Я вам гостинца принес. Хачапури к чаю. Свеженькое совсем. Еще теплое.
— Хачапури? — женщина смягчила тон. — Хе, обормот!.. Ладно, так и быть, проходи!
— Сегодня я с товарищем. Не возражаете?
— Да идите уж, окаянные!
Через проходную прошли на освещенную прожекторами территорию предприятия, которое знавало и лучшие времена. С первого взгляда видно: жизнь здесь еле теплится. Из трех цехов работал только один. Остальные стояли пустые с разинутыми пастями ворот, с захламленными перед ними площадками, в основном, полетами, ящиками и бочками. Сразу за цехами находился бетонный пирс, обрывающийся в скованную льдом реку. Прошли вдоль пирса направо, до забора, возле которого на отшибе, среди кустов, метрах в десяти от кромки льда, на подпорках стояла будка-кунг, снятая с автомобиля, на облупленной краске которой все еще читалась надпись белым на красной полосе: «Аварийная».
— Вот и моя бочка, — сказал Василий, подходя к будке. — Не похожа?.. Так и Диоген в бочке не жил. Он жил в пифосе. Это такой большой керамический сосуд для хранения продуктов, более похожий на амфору с широким горлом. Греки его в землю закапывали наподобие погреба. Впоследствии почему-то прозвали бочкой. Хотя ничего общего. Ну, бочка так бочка. Здесь главное не сосуд, а сам принцип. В позапрошлом году, как приехал в Калининград, познакомился с Алисой Павловной. Добрейшая женщина. Заместителем генерального здесь работала. Сама предложила приютиться тут на время. Потом ее сократили. А я так и остался. Но это ненадолго. Сами видите, завод на ладан дышит. Хозяева покупателей ищут. Да все как-то… Но найдут. Рано или поздно. И мне тогда придется отсюда съезжать. Уеду в другой город. Я ведь из-за этой будки в Калининграде и задержался. Где еще бродячему философу сыскать такое чудное место?! До центра полчаса хода, тихо, спокойно, и река. Море было бы, конечно, получше. Но река тоже неплохо.
Василий подошел к двери будки, встал на ступеньку. Щелкнул выключатель, и над входом зажглась лампочка. Стармос подумал: для бомжа Василий очень даже неплохо устроился.
— Извините, у меня тут беспорядок, — сказал философ, открывая навесной замок. — Не чаял сегодня гостей. Да и вообще, тут редко кто бывает. Проходите! Не стесняйтесь!
Обстановка внутри будки напоминала купе спального вагона. Только чуть просторнее, и над столиком по центру не было окна. Пара небольших, прямоугольных окошек с занавесками располагалась по бокам, под потолком над каждой из коек. Да еще на входе, слева, печь-буржуйка, обложенная кирпичами без раствора, чтобы тепло дольше сохранялось, с металлической трубой, уходящей в стену у двери. На печке — закопченный чайник. Койка слева застелена матрасом, на котором скомканное одеяло и мятая подушка. На койке справа, обтянутой синим дермантином, в беспорядке книги, газеты, какие-то шмотки. Да, некоторый бардак здесь присутствовал, но в целом показалось уютно.
— Товарищ Стармос, — обратился Василий, — положите свой мешок сюда и, если не затруднит, принесите, пожалуйста, дровишек. Там, слева от будки найдете. А я тут пока немного приберусь. Растопим печку. Тепло будет. Думал, сюда обогреватель поставить. Так мне такую хилую «соплю» кинули, что мощности всего на пару лампочек хватает. Даже от кипятильника выбивает. Так что из всех удобств здесь только свет и приемник. Но мне более чем достаточно.
Сегодня Стармос пробудился поздно, много позже своего обычного, когда лучи солнца уже вовсю играли на занавесочках сквозь матовое от пыли оконце будки. Такое приятное чувство бывает утром, когда вроде уже не спишь, но еще не совсем проснулся. Лежишь с закрытыми глазами, улыбаясь. Знаешь, что надо вставать. Но не хочется, лень. А надо. Этой ночью снов не видел вовсе, но по пробуждении казалось, что он сейчас там, в Приуралье, в теплушке лагеря на берегу реки, в подножье кряжа с заветным озером под названием Борода. За восемь месяцев экспедиции так привык просыпаться первым, на пару часов раньше остальных, чтобы работягам-артельщикам приготовить завтрак перед их трудным рабочим днем, что и сейчас делал над собой усилие, чтобы прогнать утреннюю дремоту, вылезти из койки и пойти на кухню кашеварить. Постепенно стало доходить, что он не там, в теплушке на шесть коек, а здесь, в гостях у нового знакомого, в его будке-кунге, которую называет «бочкой». Сожалений, что спросонья ошибся, вовсе нет. В кои-то веки выспался! И это несмотря, что ночью приходилось пару раз вставать, подкидывать в печку дрова. С погасшей будка быстро выхолаживалась. Делал это на автомате, почти не просыпаясь, так же, как и в лагере артельщиков. Там ночью всегда сам подбрасывал дрова, давая мужикам выспаться перед тяжелой работой следующего дня. Сон на свежем воздухе, а не в спертом, влажном смраде теплоузла и подвалов, да еще сытный вчерашний ужин позволили организму хорошо отдохнуть, набраться сил. Тело уже не как разбитое корыто. Чувствовал себя бодро, почти весело. Самогоночка Аноры и впрямь оказалась превосходной. Поутру никаких последствий. Ни головной боли, ни сушняка… почти.
Стармос повернулся на бок, покосился на Василия, беззвучно посапывающего на койке рядом. Стараясь не шуметь, встал, оделся, вышел на улицу, огляделся. Чудесный вид. Голубое небо с легкими перышками облачков. Справа, над далекими деревьями, желтый диск восходящего солнца. Река, скованная серым льдом в трещинах. С другого берега плоская пустошь, поросшая пожухлой прошлогодней травой. За пустошью, в дымке, совсем маленькие отсюда многоэтажки светятся в рассвете желтым. Складывалось впечатление, что находишься не в городе, а где-то за. Легкий морозец, безветренно, тихо, спокойно, лишь птички чирикают да собаки брешут далече. Так красиво, что был бы художником, написал б пейзаж.
Как и положено свободным художникам, Василий проснулся поздно, где-то после десяти. Весеннее солнышко уже высоко, и впервые за эту весну потеплело выше нуля. Выйдя из будки, он тут же зажмурился от яркого света, прикрыл глаза рукой, потом, привыкнув, зевнул, раскинув в косой сажени руки. Не открывая глаз, потянул носом и уловил приятный дух копченостей. Приняв все это за сон, встряхнул головой и окончательно разлепил очи. На краю обрывчика у реки, на старом кострище дымил костерок, в котором на двух кирпичах шкворчала растапливаемым салом чугунная сковорода, распространяя вокруг приятный дух. Над сковородой на корточках склонился Стармос в расстегнутой шинели и орудовал в ней ложкой, гоняя кусочки сала.
— Доброе утро! — поздоровался Василий с порога. Что-то изменилось в его голосе. Стал вроде как суше, не такой доброжелательный. Плохой сон приснился, что ли?
В ответ Стармос обернулся, улыбнулся и кивнул, что означало: «И вам доброго!»
— Что-то готовите? — спросил философ. — Завтрак?
Кивок в качестве подтверждения.
— Продукты-то откуда? В магазин ходили или с собой было?
В ответ пальцами показал, что ходил.
— Ну вы даете! И-и-и… когда успели? — сейчас он был как-то озадачен.
Если бы Стармос мог позволить себе разговаривать, то рассказал Василию, что сегодня у него было первое за много месяцев утро, когда проснулся и встал с хорошим настроением, совершенно позабыв о свалившихся бедах и несчастьях. Позабыл и о мести своей бывшей женушке, да и о ней самой. Вернее, один раз вспомнил, когда удивился, что уже столько времени об этой гадине не думает вовсе. От того и чувство признательности за приют в самый сложный момент, что, наконец, нормально выспался и отдохнул. Захотелось как-то отплатить за добро. Когда вышел и осмотрелся, заметил под будкой, у входа, посуду в беспорядочной куче: кастрюли, сковородка, котелок, миски. По налету ржавчины и грязи сразу видно, всем этим давно не пользовались. Проверил карманы, на месте ли пятисотрублевка цыганки. На месте. По льду реки обошел забор и вышел за территорию предприятия. Задворками частных владений выбрался на улочку, по которой вчера сюда пришли. В поисках магазина отмахал несколько кварталов. Наконец нашел один открытый. Купил батон, яйца, колбаски, кусочек копченого сала и полторашку пива. Потраченных на продукты денег не было жалко вовсе. Сейчас тратился от души, а не в качестве вынужденных расходов на ежедневную дань обитателям «Гвианы» за постой в тепле. К тому же он наконец узнал, где и как сейчас можно заработать на сдаче металлолома. Ведь, изображая немого, и спросить никак. Полученный от Василия навык по легальному заработку позволял уже не так скупо относиться к каждой оставшейся копеечке, экономя на всем. Затарившись продуктами, вернулся обратно, палкой пробил лед, наросший за ночь в старой проруби, в которой дочиста отдраил одну из сковородок с крышкой. Потом развел костер и поддерживал в нем огонь до пробуждения Василия. Когда тот проснулся, приступил к приготовлению завтрака. Готовить на природе, слава Богу, научился очень хорошо, почти профессионально. Как-никак восемь месяцев практики кашевара в лесах, в лагере артельщиков.
Василий хотел еще что-то сказать, поднял руку, но передумал, развернулся и вернулся в будку, из которой вскоре вышел в одних трусах, с полотенцем на шее, со стаканчиком, зубной щеткой и пастой в руке. Звонко шлепая вьетнамками по пяткам, продефилировал мимо костра, спустился на лед реки и направился к проруби. Стармос обратил внимание: для философа Василий выглядел вполне неплохо. Хоть и небольшого роста, пропорции тела правильные и мышцы читались рельефом.
Пока Василий умывался в проруби, чистил зубы, Стармос растопил в сковороде копченое сало, обжарил на нем колбаску, потом все это залил взбитыми яйцами и накрыл крышкой. Закончив умываться, философ скинул вьетнамки, встал на краю проруби, бросил на Стармоса выразительный взгляд и, зажав нос, прыгнул в воду. Вынырнул, еще пару раз окунулся с головой, вылез на лед и стал растираться полотенцем, явно позируя, как перед девочками на пляже. Стармос равнодушно наблюдал за водными процедурами Василия. От вида купающегося в проруби у него не было ни внутреннего содрогания, ни мурашек по коже. К таким картинам привык. Там, в Приуралье, мужики-артельщики чуть ли не каждый день таким баловались, когда еще лед на реке был. Да и он, привыкнув к морозам, потихоньку пристрастился к моржеванию. По утрам и вечерам было вместо душа. Какое-никакое, а развлечение все-таки.
Когда Василий оделся и вышел к столику возле кострища, там уже стояла сковорода, в которой еще дышал паром воздушный омлет с колбасой, распространяя аромат копченостей. В миске рядом — стопка подрумяненных на углях кусков батона и полторашка пива матово блестела на солнце.
— Выглядит аппетитно. И пахнет… — сказал Василий сухо, без восторгов. — Но-о-о… Зря вы так. Не надо было. Я к завтракам не привык. Так, чай, кофе по утрам. Пожалуй, воздержусь.
Стармос протестующе замахал руками, показывая, что это на двоих и чтобы не стеснялся, угощался. Однако философ не двинулся. Стоял нахмуренный, что-то обдумывал. Пришлось призыв руками повторить.
— Ладно! — сдался Василий. — Коль так настаиваете… Только пиво — без меня. Мне сегодня еще с дамой общаться.
— Ну и я сейчас не буду, — мимикой изобразил Стармос. Убрал бутылку под стол и взялся за ложку.
Завтракали молча. Философ угрюмо черпал ложкой омлет, при этом то хмурился складками на лбу, сводя брови, то морщился недовольной гримасой, то иногда кивал головой, соглашаясь с собственной мыслью. Было видно: чем-то озабочен, что-то хочет сказать, но не решается. Стармос кушал и косился на Василия с ироничным прищуром, слегка улыбаясь. Он понимал причину подобной озабоченности. Уж слишком все очевидно. Вчера Василий, находясь в расслабленном благодушии от выпитого, не подумав, пригласил собутыльника в гости. Сегодня проснулся, а этот неопрятный мужик в матросской шинели и с синяком во всю щеку расхозяйничался у него без спросу, взялся готовить. Надо бы его вежливо попросить на выход. Но как-то неудобно. Человек, как-никак, старался, завтрак приготовил. Но это же еще не повод, чтоб позволить ему остаться! От того и демонстративное бахвальство с нырянием в прорубь. Показать, что здесь и один вполне счастлив. От того и более чем сдержанные эмоции от действительно вкусного омлета. «Эх, Василий! — с усмешкой подумал Стармос. — Еще философом называешься. Совсем в людях не разбираешься. Да не претендую я на твою «бочку»! Приютил на ночь, и на том спасибо. Искренне благодарен. Хоть отдохнул немного. Сейчас вот позавтракаем и... Не переживай так, дружище! Сам уйду!»
После завтрака Стармос помыл в прорубе сковородку, положил на место, направился к будке. У входа уже мялся Василий. Взгляд в сторону, хотел что-то сказать, но Стармос жестом попросил подождать, а сам зашел вовнутрь, взял свой вещмешок и тут же вышел с ним. На улице закинул мешок за плечи, подошел к Василию и с улыбкой протянул руку, прощаясь. Тот изменился в лице. Было видно, растерялся. Не ожидал, что выпроваживать не придется.
— Уже уходите? — неуверенно спросил он, пожимая руку.
— …
— Извините, что не предлагаю…
Стармос жестом и мимикой прервал, показав, что не в претензии, что все в порядке, что и самому пора бы честь знать.
— Тогда-а-а… Будем прощаться, что ли?
В ответ крепче сжал в рукопожатии и несколько раз потряс. Потом развернулся и зашагал к реке, обойти забор по льду.
Стармос уже шел по улочке, когда сзади услышал топот ног. Обернулся. Это Василий трусцой бежал за ним. Почему-то не удивило.
— Пиво… Пиво забыли! — выкрикнул тот, подбежав, протягивая полторашку.
Стармос, отказываясь, выставил ладони, покачал головой, мимикой давая знать: «Нет-нет! Это вам. Потом выпьете». Но Василий не соглашался, еще раз попытался всучить бутылку, уговаривая:
— Возьмите же! Это ваше. Мне оно не надо. А вы потом…
«Подарки не возвращают», — опять лишь жестами и мимикой показал Стармос. Василий его вроде как понял. Оставил попытки всучить бутылку. Еще одна улыбка на прощание. Вскинув кулак в жесте «Рот Фронт», Стармос развернулся и зашагал дальше.
— Стойте! — услышал вслед. — Подождите!
Снова остановился, обернулся, посмотрел с удивлением.
— Простите! — Василий говорил порывисто, все еще часто дыша от бега. — Скверно у нас получилось. Чувствую себя, как… Пожалуйста, останьтесь до завтра… Ну, куда вам сегодня?! Воскресенье же! А я все равно скоро уйду и, наверное, уже до утра. Вы пока можете у меня похозяйничать. Помоетесь, постираетесь… Воду нагреете. А?
Стармос изобразил лицом признательность и вежливый отказ. Но не такой категоричный, как отказывался от пива.
— Пожалуйста, — настаивал философ, — не ставьте меня в неловкое положение! Поверьте, мне и так неудобно… Вам бы еще не помешало постричься и бороду тоже… Хотите, я вас подстригу?! Я умею.
— Ну, если только подстричься… — пожав плечами, изобразил Стармос, сдавшись. Ему действительно сегодня некуда податься. И не только сегодня. К тому же и впрямь стоило бы помыться, простирнуть белье.
Василий улыбнулся и протянул руку для еще одного рукопожатия.
В необременительных хлопотах день промчался незаметно. Вернувшись к «бочке», Василий, как и обещал, усадил Стармоса на солнышке на ящик перед входом, состриг ему спутанные патлы. Предлагал сбрить бороду. Но Стармос категорически отказался. Обошлись подравниванием и чуток подбрили щеки. Когда закончили, Стармос увидел в зеркале отражение незнакомого мужика с короткой стрижкой и благообразной бородой овалом в стиле «Гарибальди». Хоть на обложку журнала, кабы не запекшийся рубец на щеке, желтоватое пятно рассасывающейся гематомы на другой, слегка оплывшая переносица. Впрочем, эти изъяны даже добавляли брутальности. Закончив, Василий быстренько собрался и ушел, предупредив, что, скорее всего, на ночь и будет только завтра утром.
Оставшись один, Стармос времени не терял. Из посуды, найденной под будкой, достал и отдраил песком котелок, чтобы в нем нагреть на костре воду. Разделся догола, хорошенько помылся теплым, простирнулся, развесил сушить. После сытного завтрака на обед решил не тратиться. Ограничился кружкой чая из запасов хозяина и «попками» от утреннего батона. Послеобеденная дрема на солнышке в шезлонге, который сам же сбацал из трех досок, куска найденного брезента и веревок. Вааще зашибись! Курорт! После, чтобы как-то занять себя, навел вокруг будки порядок. Собрал мусор, скопившийся за зиму, и вынес в контейнер у цеха. Разобрал беспорядочную кучу досок сбоку, порубил на дрова и сложил аккуратным штабелем. Все эти хлопоты привычные, чем, в основном, и занимался почти весь прошлый год в лагере артельщиков. Потом сходил в магазин, купил картошку, лук и сало. Сбылась мечта идиота, о которой грезил еще тогда, в прошлой жизни, когда приехал в Калининград. Наконец-то на ужин жареная картошка с луком, да под пивко. К вечеру опять подморозило. Малиновые разводы заката. От костра искры в небо. Блаженная отрешенность. Ничего не беспокоит. Лишь созерцание.
Чистый и в чистом, с аккуратно стриженными головой и бородой, Стармос с утра дожидался возвращения хозяина, чтобы поблагодарить за гостеприимство и сдать в полном порядке вверенную на сутки «бочку» с прилегающей территорией. Уж скоро обед, а Василия все нет. Даже беспокоиться стал. Обещался быть к утру. В то же время в душе заскреблась подленькая мыслишка: «А вдруг с ним что случилось?.. А если не придет вовсе?.. Значит… Значит, смогу остаться здесь жить?.. Так, что ли?» Стармос гнал от себя эту гнусность, старался не думать. Но мыслюшка так и лезла в башку, не давала покоя. И чем дольше ждал, тем сильнее. Так извелся, борясь с искусительными бреднями, что почувствовал облегчение, когда философ вернулся. Сразу отпустило. Василий прибежал запыхавшийся, с вытаращенными глазами.
— Как хорошо, что вы еще здесь! — начал он эмоционально, не поздоровавшись. — Вы ведь в технике разбираетесь?
— …?
— Институт же закончили… технический!
— Ну-у-у, — недоуменно выражением лица показал Стармос.
— Уф-ф-ф! Пойдемте! Помощь нужна!
— …?
— Да пойдемте же скорее! По дороге объясню. Мешок свой здесь оставьте! Потом его…
Стармос пожал плечами, отнес мешок в будку, закрыл на замок и быстрым шагом двинул в сторону проходной догонять философа. По пути тот рассказал, в чем дело. Этой ночью Василий гостил у одной очень интеллигентной дамы. Непонятно, как так получилось, но в ванной комнате она схватилась за дугу душевой кабинки. Дуга прогнулась, крепление вырвало из стены, откатные двери выскочили с направляющих, упали и разбились об пол, а дама вместе с боковым стеклом завалилась и грохнулась на раковину, которая дала жирную трещину. Хорошо, еще никто не порезался. У женщины паника: муж завтра приезжает, а в ванной полный разгром. Утром, к восьми, поехали с ней в строительный магазин купить новую кабинку и раковину. Нашли точь-в-точь. Просили прислать установщика. Но тот с утра уже на заказах и сможет не раньше среды. Пробовали вызвать сантехника ЖЭУ. Оказывается, там по понедельникам выходной. Василий сам пытался установить. Хорошо получилось только распаковать. Сунулся делать… Какие-то шурупчики, винтики, колесики, направляющие, стойки. Все запчасти смешались в кучу, не разберешь. Он гуманитарий. Вовсе не спец в сантехнике, как, впрочем, и в остальном. Руки не оттуда растут. Поэму написать или оду какую — на раз плюнуть. Но вот если что приколотить, прикрутить, собрать… Полный профан. Потыкавшись без толку, вспомнил, что у него в «бочке» остался технарь, который сможет с этим справиться. «И чем же таким надо заниматься, — думал Стармос, ехидно косясь на Василия, сидевшего рядом в автобусе, — чтобы повиснуть на дуге душевой кабинки и вырвать ее из стены? Наверное, опять чисто платонические отношения?!»
Увидав хозяйку, Стармос понял, от чего такие беспокойства по поводу сломанной кабинки и разбитой раковины. Дверь открыла миниатюрная, миловидная женщина в персиковом шелке халата. Альбина Маратовна, дама много за тридцать, вопреки имени, вовсе не блондинка, а жгучая брюнетка, со стрижкой «скошенное каре», с завитками в стиле двадцатых, с мелкими чертами лица, выразительными губками бантиком и мушкой на щеке. У такой малышки ну никак не хватило бы ни роста, ни веса, чтобы дотянуться до металлической дуги кабинки, повиснуть на ней и вырвать из стены. Поэтому у вернувшегося мужа обязательно возникли бы вопросы.
Хоть руки у Стармоса росли из того места, более-менее разбирался в строительстве и сантехнике, провозился долго, часа четыре. Сначала демонтировал старое, потом устанавливал новое. Василию пару раз пришлось бегать с записками в магазин за сверлами и дюбелями, потом за герметиком да малярной лентой. Часам к пяти вечера репутация Альбины Маратовны была спасена. Новые душевая кабинка и раковина стали на место и, по ее словам, неотличимы от прежних. Все это время хозяйка находилась в таком нервном беспокойстве, что даже в обед позабыла предложить трудягам хотя бы чаю. Провожая, уже улыбающаяся, она протянула Стармосу сложенные купюры в качестве вознаграждения за труды. Тому стало очень неудобно, даже покраснел, и категорически отказался брать, показывая: «Нет-нет, не стоит! Я это не из-за денег. Так просто, помог». Как хозяйка ни настаивала, деньги брать отказался. Только очутившись за дверью осознал, что еще пожалеет об этом. Василий чуток задержался в квартире.
— Товарищ Стармос, вы не перестаете меня удивлять! — воскликнул он, выйдя из подъезда. — От денег-то чего отказываться?! Это не подачка какая-то. Обычное вознаграждение за качественный труд. Я-то ладно! Если б мне предложила, то, разумеется, не взял бы. Ведь мы с ней… Ну… это неважно… А вы-то тут при чем? Совершенно посторонний человек… Так что прошу не валять дурака и принять! — протянул сложенные купюры. — Альбина просила передать. Берите-берите! У нас с вами не та ситуация, чтоб отказываться.
Стармос неуверенно взял деньги, развернул. Ого! Аж три тысячи! Пару месяцев прожить на них можно! Он растерянно покрутил бумажки в руках, потом посмотрел на Василия и жестами предложил поделить поровну.
— Опять двадцать пять! — Василий всплеснул руками. — Да что с вами не так?! Это же ваше! Вы заработали! Я откатов не беру! — потом более спокойно, с иронией: — Если желаете, можете с доходов и угостить. Не откажусь. Тем более Альбиночка сегодня была в таком стрессе, что позабыла нас обедом покормить.
И опять малиновые разводы заката. С востока, над деревьями, тоненький серп народившегося месяца. За рекой, за пустошью, в далеких силуэтах многоэтажек позажигались окна. Над входом в будку горит лампочка, освещая вбитый в землю столик, на котором красуется бутылка коньяку, пластиковые рюмочки, пара магазинных плошек с салатами, лимон и нарезанный хлеб. Рядом, на костре, шипела сковородка с распластанным в ней цыпленком, придавленным крупным булыжником.
— Товарищ Стармос, — обратился Василий, разливая коньяк по рюмкам, — чего это мы с вами все на «вы» да на «вы»? Предлагаю брудершафт. Только… Целоваться не будем. Вы колючий. И я больше всё по женщинам… — рассмеялся.
Встали, подняли рюмки, сплели руки, выпили.
— М-м-м! А хорошо пошло! Не противный, — Василий поставил рюмку и протянул руку, чтобы скрепить рукопожатием. Скрепили. — Ну, что?! Теперь можно и на «ты»?
Стармос пожал руку, кивнул, потом взял нож, присел к костру перевернуть цыпленка в сковороде. Василий молча наблюдал, что-то обдумывал, вздохнул и продолжил совершенно серьезным тоном:
— Прости меня, пожалуйста!
— …?
— Позавчера, когда познакомились, ты меня сильно озадачил. Нет, не сразу. Потом… Видишь ли, когда рассказывают о незнакомом человеке, в голове поневоле возникает его портрет, его характер. До этого я о тебе несколько раз слышал. Помнишь, Глыку встретили, когда металлолом сдали? Троица мужиков навстречу коляску тащила? Ну?..
— …
— С месяц назад пересеклись с ним в одной компании. Балабол жуткий. Полвечера про тебя да про жену твою рассказывал и, уж извини, ржал. С тех рассказов у меня и сложился твой типично неассертивный образ. Безвольный, безропотный, мямля. Ударишь по щеке — подставит другую. Пошлешь куда подальше — и пойдет. Есть такой тип — непротивленцы и приспособленцы. Когда ту железяку вдвоем тащили, я еще не знал, кто ты такой. Но упорство заметил! Сил уже никаких, а зубы стиснул и тащишь, не ноешь. Потом с Аркашей история. Я ж видел, как ты чуть за грудки его не схватил, когда тот обвесить вздумал. Еле оттянул. Я тогда подумал: «С такой волей и характером — и все еще в бомжах?» Когда Глыка назвал тебя Бабасук, я понял, кто ты такой. Сначала не придал значения. Потом, когда ты отказался брать большую часть денег за металлолом, требовал поделить поровну, че-то задумался, стал сопоставлять. И так вертел, и эдак. Извини за прямоту, ну никак не вязалось с тем, что о тебе слышал раньше. Совсем разные типажи получались. Поэтому и предложил вместе поужинать у Аноры.
Слова Василия заставили Стармоса напрячься. Все логично, обстоятельно, по полочкам. В нос тычет такими аргументами, что и не оспоришь. Надо бы с ним быть поосторожнее. Всегда стоять на своем, что ты и есть настоящий Аброскин Рома, он же Бабасук, он же и Стармос. Еще держать язык за зубами, молчать в любой ситуации. Вспомнил наставления покойного судьи, Федора Ивановича: «Никому не верь и не открывайся про себя. Даже если будут клясться в вечной дружбе. Когда за твою голову вознаграждение назначат, любой сдаст. Захочет свою жизнь изменить…»
— Мы тогда подвыпили немного, разговорились, — продолжал Василий, — а ответов нет. Вот и пригласил к себе продолжить вечер. Потом утром проснулся, думаю: «И какого черта?! Что мне с этих загадок? Жил один, горя не знал. Вот как прилепится сейчас, не выгнать потом!» У меня на соседей по комнате аллергия еще с общаги универа. Все время такие придурки попадались. Ни поговорить, ни выпить, ни отдохнуть нормально. Вчера выхожу из будки, а ты уже хозяйничаешь, омлет готовишь. Ну, думаю, этот тут надолго решил обосноваться. Кстати, омлет очень вкусный получился, спасибо! Но вместо благодарности… Ой!.. — поморщился. — Хотел после завтрака сказать напрямую, чтоб уматывал. Не успел. Ты сам понятливый оказался. Взял вещички и ушел. А я остался, как дурак. Опять в человеке ошибся. Неловко так че-то получилось. Уже жалеть стал. Потом гляжу: под столом пиво забытое. Появился повод догнать, исправиться. Я-то все равно планировал у Альбины ночевать. А ты хоть в порядок мог себя привести. Помыться там, постираться. Извини за грубость, но тебе уже надо было. Надо.
Стармос, слушавший очень внимательно, снял гнет с поджарившейся курицы и выставил сковороду на стол. Василий продолжал:
— Когда сегодня за тобой прибежал, мельком глянул тут. Кругом все прибрано, дрова аккуратно. И ты уже наготове с мешком. А это много что говорит о человеке, который и не рассчитывал здесь оставаться. У Альбиночки вообще добил! Отказался от денег. Такое чистоплюйство у бомжа со стажем? Согласись, это как-то…
«Вот же ж, черт умный попался! — думал Стармос, разрезая курицу в сковородке. — Раскусил. Наверное, тоже объявления обо мне читал. Интересно, догадался, кто я на самом деле. Или…» Василий смехом прервал его мысли.
— Ха-ха-ха! Видел бы ты сейчас свое лицо! Да не переживай так! В нашем мирке, где нет ни имен, ни фамилий, и биографию себе рисуют, какую вздумают. Поверь, мне нет никакого дела, тот ли ты, за кого себя выдаешь, или нет. У каждого свои скелеты в шкафу. У меня их, кстати, тоже хватает. И я ими не хвастаюсь. Из всех, кого в последнее время встречал, ты, пожалуй, самый неординарный попался. Даже интересно с тобой как-то. За все время — ни одной глупости. Слушаешь внимательно. А, главное, понимаешь, о чем говорят. Это видно. Если спрашиваешь, то в тему. У тебя получается так выразительно молчать, что сразу понятно, что имеешь в виду! Это ничего, что я тебе все это прям в лоб, напрямую?
— Да говори уж! — жестом показал Стармос, махнув рукой.
— Зато все предельно честно. Чтоб потом никаких двусмысленностей… Так… К чему я это все?
— …?
— Предлагаю пожить вместе! — Василий запнулся, потом усмехнулся. — Согласен, по нынешним временам звучит как-то двусмысленно… Пожить как компаньоны, — поправился он. — Тебе же идти некуда! У меня есть еще койка. Хозяева этого завода покупателей ищут. Не сегодня-завтра продадут. К осени уж точно. Так что жить мне здесь осталось месяца три-четыре. Думаю, почему бы и тебе со мной не пожить? Говорят, вдвоем веселее. Вот и проверим. Как думаешь, сможем несколько месяцев выдержать общество друг друга без мордобоя? А?
Стармос не ответил. Сосредоточенно раскладывал курицу по тарелкам.
— Ну, так как мое предложение? Согласен?
— …
— Даю честное слово больше в твое прошлое не соваться. Кем назвался, тем и будешь. Каков есть, таков есть. Подумай… До завтра… Утро вечера, как говорится… М-м-м, запах! — Василий резко сменил тему, склонившись над своей тарелкой с половинкой цыпленка, и потянул носом. — И такая румяная! М-м-м… Ну что, по рюмашке под горячее?
Ночью, вместо того чтоб хорошенько обдумать, Стармос крепко спал. Утром за завтраком с горячими бутербродами философ не стал повторять свое предложение, потому что и так было видно — его приняли.
Теперь, пристроив нашего героя в хорошие руки, оставим его на год и несколько месяцев.

Глава 8. Водопад Чорерра.

Жизнь наша подобна зебре. Полоса черная — полоса белая. И полосы те, как и у африканской лошадки, вовсе не параллельные равной ширины, а запутаны в замысловатый узор так, что в чередовании следующим необязательно будет другой колор. Да и цвет этих полос настолько условный, что, перевалив очередной этап, который считал черным, оглядываясь назад, понимаешь: то была как раз полоса белая.
«Вот же ж корова! Задницу расклячила, не пройти! — раздраженно подумала Светлана, протискиваясь в проходе самолета мимо женщины в сари, склонившейся над годовалым малышом в кресле. — Еще и ребенок с ней! Всю дорогу орать будет!.. Да что ж так не везет?!». Она добралась до своего ряда, закинула сумку на полку и села на свое место у иллюминатора. Не успела устроиться, как в проходе заметила толстого яванца в голубой рубашке с пятнами пота под мышками. Этот потный мужик грузно протискивался в ее сторону. «Нет, только не это! Только не сюда!» — с ужасом подумала она и отвернулась к иллюминатору в надежде, что сие минет ее. Не минуло. Сбоку возня, сиплая одышка с присвистыванием, какой-то неприятный звук, вроде как ткань треснула, и в кресло слева что-то взгромоздилось, от чего весь ряд содрогнулся. Сразу стало тесно и ужасно некомфортно. «Господи, еще и это!.. — в отчаянии подумала, поморщившись. — И за что?! За что такое наказание?!» Светлана закрыла глаза, стиснула зубы и кулаки, сделала несколько глубоких вдохов, приготовившись с достоинством принять эти два часа пытки в полете.
Когда самолет набрал высоту, толстый яванец слева зашевелился, отстегнул ремень, нацепил очки, достал из портфеля папку с документами, положил на колени, раскрыл, растопырив локти. «Ну, ни фига себе! — с возмущением подумала Светлана. — Еще и на мой подлокотник залез! Хотя бы извинился!.. Ах, раз ты так, скотина жирная, то и я тоже!..» Она достала из сумочки большой блокнот в кожаной коричневой обложке, раскрыла на коленях и, упершись локтем, стала давить на руку соседа. Тот не сразу, но ужался, убрал свой локоть с подлокотника и даже извинился по-английски. Светлана испытала что-то вроде торжества от маленькой победы. Приняв деловой вид, немного склонилась и демонстративно углубилась в свои записи.
На первой странице блокнота в качестве заглавия крупным выведена сумма: «4 071 166 €», несколько раз обведенная ручкой. Ниже шли записи, начинавшиеся с: «06.02.2005 г. Трасса на Киев. ДАИ. Минус 100 €». Это вовсе не дневник, не ежедневник, а книга учета расходов и доходов, так сказать, собственный гроссбух. Его Светлана завела сразу по прибытии в столицу Украины, после того, как на трассе Ровно-Киев ей пришлось раскошелиться на сотню евро. Ехала, никого не трогала, не нарушала. Тут обгоняет бело-голубая патрульная машина с крупной надписью «ДАИ», включает проблесковые, заставляя остановиться. Выходят два хлопца в милицейской форме и даже не пытаются притворяться. Безмолвно, одними только улыбками потребовали то, что написано на их машине, а именно: «ДАЙ!» Деваться некуда. Достала пятьдесят евро. Ребята покосились на ее «Бэхулю» и опять только улыбками намекнули, мол, мало. Добавила еще столько же. Спрашивается, за что? За то, что ее машина показалась слишком уж дорогой? За три месяца странствий по Европе ни разу никто не останавливал. А тут на тебе! Не успела въехать в братскую страну, как сразу нарвалась на вымогательство. Впервые в жизни давала кому-то взятку. Ладно бы за дело! Но на пустом месте, за просто так расстаться с кровными?!
Приехав в Киев, в гостинице, перед тем как подняться в номер, в киоске вестибюля купила этот блокнот для ведения учета собственных расходов. Давно хотела завести. Инцидент с гаишниками, вернее, с «даишниками», подстегнул желание. И причиной тому не только врожденная, доставшаяся от бабушки, тщательно скрываемая скупость. Главным мотивом послужила выписка, которую получила в банке за день до прощального скандала с Юрием. Согласно той выписке, за каких-то три месяца ее счет в офшоре «похудел» аж на четыреста сорок тысяч, из коих только в отношении половины могла вспомнить, куда потратила. Остальное разлетелось в неизвестность. Ну, правильно! Ежедневно сотка туда, сотка сюда! Вжившись в роль миллионерши, в ресторанах на ценники вообще не обращала внимание. Люксовые гостиничные номера, апартаменты, виллы. Элитный алкоголь, клубы, бутики, салоны красоты, спа, дорогие безделушки и другие траты, которые считала мелочью. Но если все эти мелочи сложить, то за месяц наберется кругленькая сумма. Теперь Светлана стала понимать бывшего мужа, Окопова, который со скрупулезной дотошностью вел учет каждой потраченной копеечке. Да! Деньги любят счет. А большие — тем более. Иначе скоро рискуют стать не такими уж и большими.
Свою книгу расходов и доходов Светлана начала с чистого листа. В качестве заглавия вписала сумму, оставшуюся на счете после трех месяцев скитаний по Европе и выплаты шантажисту Юрию. Так потом будет удобнее сравнивать, что было и что стало. Чем еще хороша эта книжка, то с ней и дневника никакого не надо. Глянешь на какую-нибудь строчку записей — и в памяти тут же всплывают события, связанные с этим. Так, к примеру, четвертая запись: «07.02.2005. Киев. Крещатик. Зонт. Минус 71 гривна или 13,7 €» Сразу вспомнился пасмурный, хмурый день, подсвеченный витринами центральной улицы. Грязно-серое снежное месиво хлюпает под ногами, и дождь со снегом сверху. Зашла в магазинчик, купила зонт. На улице пыталась открыть. С новым сразу не получилось. Помог какой-то мужчина. Ничего себе так. Приятный. Представился Стасом. Вызвался проводить. Позволила. Когда дошли до ее гостиницы «Украина», предложил заглянуть в кафе. Отказалась. Наверное, зря. Просто не до того ей тогда было. В душе еще саднило от скандального разрыва с Юрием, от потери более миллиона евро и любимой «коняшки» «феррари». А прогулка под зонтом напомнила вечер знакомства с Окоповым. Сразу стало грустно, тоскливо и не до Стаса. С тем и расстались. Хотя мужчина, кажись, неплохой попался. Вроде одна короткая запись в книжке… А сколько воспоминаний! Вспомнились не только события, с ней связанные, но и мысли, эмоции. И это несмотря на год с лишним с тех пор.
На этой же странице, в самом низу, была вписана еще одна трата, которую Светлана и без записи будет помнить всегда. «14.02.2005 г. Херсон. Капитан Дуб (сволочь). Минус 1 000 €.» И это снова была взятка, самая тупая и нелепая, в высшей степени несправедливая.
Киевская слякоть надоела быстро, вернее, сразу, как только приехала. Город напоминал европейский только в центре. Чуть дальше — серые дома, грязь, убогие магазины еще советских времен, на каждом углу стихийные рыночки с крикливыми торговками. Все мрачно, и все раздражает. Ужасно хочется домой, в Калининград. Но в Россию нельзя. Там ее ищут какие-то очень серьезные дяди. В Европу тоже никак. Решила — в Крым. Там хоть снега нет. На следующий день выехала. По пути остановка в Херсоне. Утром продолжать путь, а ее «Бэхули» нет. Угнали прямо с гостиничной парковки. Мало того, вместе с машиной уехали и чемоданы. Заселяясь на ночь, не стала доставать из багажника. А в чемоданах шмоток из европейских бутиков тысяч на пятьдесят, не менее. Паника, истерика, слезы. Администратор гостиницы заявляет, что за автомобили на парковке они ответственности не несут. Пошла в милицию, подала заявление об угоне. Три дня мурыжили, говорили, ищут. Сходила к местному адвокату. Тот успокоил, что из нескольких десятков машин, угнанных только в этом году, еще не нашли ни одной. Посоветовал в милиции взять справку об угоне. Иначе потом с выездом из страны могут возникнуть проблемы. Уже смирившись с потерей, пошла за справкой. Капитан, ведший дело, с говорящей фамилией Дуб, сначала показался очень вежливым и доброжелательным, проникся ее горем. Но справку не дал. Типа, поиски продолжаются. Прошел еще день, другой. Уже начала скандалить. А этот Дуб ей и заявляет, что, мол, для справки надо заводить дело, а это висяк и лишние хлопоты, за которые не платят. Потом добавил, криво улыбаясь, что еще не уверен в хищении. Может, это она сама продала здесь машину и заявила об угоне, чтоб страховку получить и таможенные пошлины не платить. От такой наглости вскипела, натравила на него адвоката. Тот с час торчал в кабинете капитана. Потом вышел и сказал, что дело неоднозначное, могут повернуть и так, и эдак. Как бы еще самой в виноватых оказаться! Вот тысяча евро как раз смогла бы помочь быстренько разрешить эту проблемку. Ее возмущению не было предела. Разоралась еще и на адвоката. Однако, вернувшись в гостиницу, быстро передумала. Уж слишком убогим был ее номер. Сервис в «хотеле» до того ненавязчив, что его приходилось выпрашивать. Целую неделю прожила в такой обстановке — и еще несколько дней просто не выдержит. На следующее утро передала адвокату конверт. Тот скрылся с ним в кабинете капитана Дуба и через три минуты вышел со справкой. Ни радости, ни облегчения. Чувствовала себя дважды ограбленной, с крепкой обидой на чудовищную несправедливость. Теперь вроде свободна и может уехать из этой чертовой страны куда подальше. Но вот куда?.. Когда шла из отдела милиции в гостиницу, увидела плакат, рекламирующий горящие туры на Гоа.
Трата, записанная первой на следующей странице, тоже врезалась в память, не требуя пояснений. Девятнадцатое февраля. Юбилей. Стукнуло двадцать пять. В этот день, вечером, в компании еще четырех туристов, купивших в Херсоне путевки на Гоа, прибыла на микроавтобусе в аэропорт Одессы. Там, в зале ожидания, маялись еще часа три, дожидаясь прибытия остальных членов тургруппы из других частей Украины. Рейс на Гоа назначен на двадцать один. Хотела связаться с бабушкой, сообщить, что все в порядке, а заодно и услышать поздравления. В аэропорту имелась стойка для подключения к интернету. Всё занято. Прошли регистрацию. Переместились в накопитель. Однако посадку долго не объявляли. Задерживалась почему-то. Намаявшись за день, Светлана нашла свободное местечко. Села и вскоре задремала. Вроде глаза открыты, а сознание регулярно проваливается. Клюнет носом, встрепенется, и вновь поплыла. Вдруг в один из таких провалов перед глазами, как в тумане, увидела парочку занимавшихся любовью. Оба лежат на каком-то покрывале с изображением тигра. На даме корсет, чулки и голый бородатый мужчина сверху. Звуков не слышно, но видно, как женщина кричит от страсти, извивается, стонет. Стоп!.. Лицо женщины показалось знакомым. Похожа... Похожа на Мадам Элеонору... И мужчина вроде знакомый. Под бородой не разобрать… Так это же… От неожиданности Светлана вскрикнула сквозь сон на весь зал, узнав в бородатом мужике бывшего мужа. Резко вскочила, в возбуждении шарахаясь взглядом из стороны в сторону. Видение исчезло. А сердце заходится так, что, кажется, подпрыгивает аж до горла. Дышит часто, порывисто, и глаза из орбит. Наверное, выглядела не очень, так как стоявшие рядом недоуменно покосились на нее и отошли подальше, в другой конец залы. Привидевшееся казалось таким реальным!.. Но она сразу поняла — это сон. Кошмарный сон. Опять приснился Окопов, занимавшийся любовью с женщиной. С женщиной, похожей на Мадам Элеонору. В душе ни ревности, ни злости, ни ненависти. Просто тупая боль. Ужасно больно было все это увидеть. Светлана смутилась, что стала предметом внимания всех, находящихся в накопителе. Нервно, дрожащими руками достала сигареты, выбежала на бетон аэродрома через двери с надписью «входу немає», закурила. Подходят двое в форме работников аэропорта. Выписывают штраф за курение на взлетно-посадочной полосе. А в ее блокноте появляется запись, которую сделала уже в полете: «19.02.2005 г. Одесса. Аэропорт. Штраф за курение. Минус 30 гривен или 9,9 €». Под записью размытое пятнышко засохшей капли и чуть ниже дописано грустным почерком: «С юбилеем, дорогая!»
Записей о тратах на Гоа в книжке немного, штук шесть, и все, как под копирку: «Банк Аллахабад. Сняла 1000 €. Обменяла на 60 000 рупий». Только даты разные с интервалом в неделю-полторы. Там было все так дешево, что мелкие траты просто не записывала в свой гроссбух, да, в общем-то, и не до того было. На Гоа группу украинских туристов, к которым Светлана прибилась в последний момент, расселили в не очень удобном месте, в полукилометре от пляжа, на окраине поселка Анжуна. Хотя рекламный проспект гарантировал прекрасный вид на Аравийское море. Оттуда его можно было увидеть, если только взобраться на пальму. Гостиница представляла собой длинное двухэтажное здание под черепичной крышей, разделенное на блоки с отдельными входами, по два номера в каждом. В маленьких комнатках все очень скромно, но чистенько. Две кровати, стол, пара стульев, отдельно — туалет с душевой кабинкой. Вот и все удобства. Ни телевизора, ни интернета. Светлану поселили в номер с тощей, озабоченной хохлушкой Тамарой из-под Умани, выбравшейся сюда из семьи, по ее выражению, как следует оторваться. Тамара с первой же минуты стала раздражать своим «гхэканием» и вечным «Шо?». Все зазывала составить компанию пойти в гости к гарным хлопцам из их группы. К каким именно, Светлана не уточняла. Но в их группе не было ни одной особи мужского пола, на которую не глянешь без содрогания. На следующий по прибытии день Светлана чем-то траванулась и двое суток провалялась в постели, глотая горькие снадобья местного лекаря. Чуть не свихнулась, слушая по радио однообразные индийские песни. Когда полегчало, пошла осматривать окрестности. На пляже случайно услышала русскую речь. Нет, не малоросский говор, не украинские диалекты членов ее тургруппы, а именно чисто русскую. Мимо проходила шумная компания молодых людей. Все из России. Догнала, познакомилась. В свой круг впустили охотно и сразу. Они жили в Морджима, деревне на берегу, в пяти километрах севернее. Оказывается, там у них целая русская колония, человек в двести. Предложили присоединиться. Светлана, ни секунды не думая, пошла вместе с ними.
До Морджима добрались на закате, как раз к началу дискотеки, каждый вечер устраиваемой прямо на берегу моря, под соломенным навесом. Попав туда, Светлана будто ожила. В момент позабыла о всех горестях и несчастьях, свалившихся за последнее время. Словно снова оказалась в своей тарелке. Музыка, танцы, смех, веселье, коктейли, новые знакомства, флирт налево-направо и, главное, везде родная речь, по которой ужасно соскучилась. Гуляли чуть ли не до рассвета. Утром проснулась в какой-то хижине. Вместо стен на бамбуковом каркасе циновки и коврики. Рядом мужик с гладко выбритым черепом храпит в потолок. Что за мужик?.. Было ли с ним что?.. Проверила себя. Маечка, шорты и плавки на месте. Значит, не было? А если и было, то что с того?! Ни стыда, ни неловкости. Сейчас Светлана впервые почувствовала себя свободной. Свободной от условностей и моралей мира, в котором жила. Здесь все так просто и естественно, что поутру совершенно незнакомый мужик в постели рядом не вызывал ни отторжения, ни раскаяния своим поведением. Встала, вышла наружу. Кругом полно таких же хижин с соломенными крышами. Целая улица. Не успела оглядеться, как оказалась посреди процессии в человек двадцать. Женщины в белых самодельных сари. Мужчины с голыми торсами, с длинными, до колен, набедренными повязками. У всех на шее по гирлянде цветов. Увидав Светлану, некоторые ее узнали, заулыбались, приветливо замахали руками, предложили пойти с ними на утреннюю медитацию к гуру Рампалу. Стало интересно, пошла. Действо проходило на холме, на полянке среди пальм с видами на море. Гуру Рампал, седовласый старец с окладистой бородой, в желтой длинной рубахе, белых штанах и оранжевой чалме, увидав незнакомку, жестом подозвал, поставил перед собой на колени и, закатив глаза, долго водил руками над головой, мыча что-то под нос. Когда закончил, поднял ее на ноги и обратился по-английски, который Светлана уже хорошо освоила. Но, видать, еще недостаточно, чтоб полностью вникнуть в мудрые речи этого гуру. Поняла лишь, что у нее плохая карма, испорченная другими людьми, а также горестями и переживаниями о материальном, что ее чакры забиты и требуют чистки, что ей надо освободиться от всего суетного посредством медитации, раскрыться и впустить в себя божественную энергию вселенной. Он сказал, что ежедневные практики буддхи-йоги под его руководством помогут перейти на новый уровень в бесконечных трансформациях и достичь просветления за каких-нибудь сто пятьдесят рупий за занятие. Три евро за сеанс по чистке чакр показались совсем недорого. Светлана захотела попробовать. Через час занятий с переменой статичных поз, с повторением за гуру каких-то мантр и просто мычания под нос, она и впрямь почувствовала облегчение, все ее проблемы стали казаться такими ничтожно мелкими, несущественными перед той божественной истиной, которая скоро ей откроется. После сеанса вся группа «просветленных» отправилась на завтрак в кафе под открытым небом неподалеку, оставив гуру Рампала сидеть под пальмой в позе лотоса.
От своих новых знакомых Светлана узнала, что здесь, в деревне Морджима, можно без труда снять весьма комфортные апартаменты либо небольшую хижину, подобную той, в которой ночевала. Есть еще и вилла на самом берегу. Правда, очень дорого. Целых сто двадцать тысяч рупий, что чуть больше двух тысяч евро. Действительно, дороговато. Но, когда узнала, это цена не за день, а за месяц, тут же попросила отвести ее туда. Только через три дня Светлана на такси вернулась в Анжуну к своей украинской тургруппе забрать вещи и сообщить, что остается здесь. Там ее долгим отсутствием обеспокоились. Но не сильно. Старшая заявила в полицию об исчезновении москалячки из их группы. Забирая вещи, показала соседке Тамаре буклет красивого домика над обрывом к морю. А на вопрос: «Как там с хлопцами?» — ответила, что их там полно и, в отличие от тутошних, в большинстве стройные, молодые и подтянутые. Зря это сказала. Еле отбилась от хохлушки, беспардонно набивавшейся в гости на недельку.
Эта российская коммуна на Гоа жила дружной общинной жизнью. В основном, молодежь до тридцати. Из всего контингента постоянных, которые здесь обитают уже несколько лет, наберется человек двадцать. Остальные приезжали кто в отпуск, кто перезимовать в тепле и безделии, кто подправить карму и открыть «третий глаз» у местных гуру, кто спрятаться от проблем. В семидесятых прошлого века движение хиппи, по вполне понятным причинам, обошло стороной Советский Союз. Спустя три десятилетия наши соотечественники решили попробовать, что это такое, забравшись подальше от цивилизации в эту деревню на Гоа, где ни забот, ни хлопот. Всеобщие любовь и счастье. Полное единение с природой, раскованность и свобода, в том числе и в отношениях. «Секс, наркотики, рок-н-ролл». Из этого девиза хиппи здесь только с наркотиками крайне осторожны. Если кто и баловался, то тайно, подальше от посторонних глаз. Ведь за это можно запросто загреметь в местную тюрьму, где, как говорят, весьма и весьма некомфортно. Их заменила недорогая выпивка. Регулярные шумные вечеринки на пляже, в которых принимала участия чуть ли не половина русской колонии, к которой прибивались местные да туристы из других стран. Ночью гулянки. А утром и в обед — медитация с избавлением от всего суетного, в том числе и от того, что нагрешили ночью. Светлана уже сбилась со счета, сколько у нее было там любовников. Нет, не со всеми подряд. Внешность, слава Богу, позволяла самой выбирать. Но больше недели никто не задерживался. Ее даже пару раз выдавали «замуж», гуляя всей коммуной на шутовских свадьбах. Три месяца длилась эта веселая, беззаботная вакханалия, которая, впрочем, тоже уже стала поднадоедать. Приелись каждодневные вечеринки. Атмосфера всеобщей любви в коммуне стала казаться какой-то ненастоящей, приторной. Сексуальные похождения без чувств и привязанностей уже не доставляли ни радости, ни удовлетворения, ни даже самоутверждения, так как все давалось слишком просто. Медитативные практики у гуру Рампала че-то так и не сделали счастливой. Стала даже подозревать, что это вовсе не настоящий гуру, а очередной ряженый мошенник, зарабатывающий на туристах. Впрочем, Светлане так и не успело здесь всё окончательно надоесть, чтоб уже до печенок. В конце апреля русская колония «Детей солнца» на Гоа стала стремительно редеть. Народ разъезжался. А через недельку зарядили дожди, все продолжительнее и интенсивнее. Наступил сезон муссонов, который, как говорили бывалые, продлится аж до ноября. Светлана и сама уже захотела выбраться из этого мокрого рая, но не знала, куда. После нескольких унылых дней сплошных проливных дождей вспомнила о предложении новой подруги, Риммы Рапопорт, уехавшей две недели назад и зазывавшей с собой на Бали, где в это время как раз сезон дождей заканчивается.
Записей о тратах на Бали в блокноте много, страниц на десять. Но все они незначительные, до ста тысяч индонезийских рупий, что составляло чуть менее десяти евро. Светлана уже научилась более бережному и трепетному отношению к деньгам. Самыми крупными здесь были траты: «20.05.2005 г. Нуса Дуа. Аренда апартаментов за шесть месяцев. Минус 95,6 млн. индонез. рупий, или 7 500 €» и «20.10.2005 г. Кута. Аренда виллы за год. Минус 490 млн. индонез. рупий, или 38 400 €».
Светлана освоилась на Бали довольно быстро и без особых проблем. В аэропорту Нгурах-Рай ее встретила Римма Рапопорт в компании еще двух молодых женщин, Аллочки Федотовой и Стаси Василец, с которыми впоследствии крепко сдружились. Из троицы встречавших только Римма не замужем. Аллочка с супругом и сыном жила здесь уже более трех лет и считала, что лучшего места на Земле, чем Бали, не сыскать. Ее муж в девяностые неплохо приподнялся на оптовых поставках оборудования, провернул несколько крупных сделок, прибыль от которых удачно вложил в недвижимость. Стабильный доход от арендных платежей позволил осуществить давнюю мечту о путешествиях. Объездили все континенты, за исключением Антарктиды. Случайно заехали на Бали, где и остались, раз в полгода выбираясь в Москву для инспекции своей собственности. Здесь купили прогулочный катер, на котором катали туристов на соседние острова. У Стаси муж фотограф, еще и художник, и графический дизайнер. В позапрошлом году издательство направило его на Бали в командировку, которую продлили сначала на три месяца, потом на шесть. А потом он и сам не захотел возвращаться. Стал работать здесь, одновременно сотрудничая с несколькими изданиями, пересылая им материалы. Женщины тоже на острове не сидели без дела. Римма кормилась тем, что организовывала экскурсии для соотечественников. Полгода — на Гоа, полгода — на Бали. Аллочка, выучившись управлять катером, подменяла мужа, катая туристов по островам. А Стася работала воспитательницей в детском садике. Здесь жило так много россиян, что даже потребовалось организовать свой детский садик.
Все три новые подруги обосновались в Нуса Дуа, курортном городке, расположенном на полуострове Букит, на самом юге Бали. Хоть у Светланы и имелась оплаченная бронь недорогой гостиницы, которую сделала только для получения визы, первую неделю жила у Риммы, в тихом районе, в небольшой квартирке, которую та снимала. Потом через знакомых и Светлане подобрали жилье. Сняла просторные, трехкомнатные апартаменты на холме с видом на океан. Заката из окон не увидишь, зато восходы восхитительные.
На новом месте обжилась за месяц. Без труда влилась в светский круг русской общины острова. Приобрела много новых знакомых. И пошла жизнь, к какой привыкла в Калининграде. Только климат немного другой. Опять приглашения в гости, на вечеринки или просто на ужин. Один-два раза в неделю — так это обязательно. Вскоре и сама стала устраивать у себя сабантуйчики, балуя гостей блюдами русской кухни, по которой местные соотечественники сильно соскучились. Слава Богу, готовить бабушка научила. Ей даже предлагали подумать об открытии здесь русского ресторанчика. Но Светлана испугалась, что каждый день заниматься стряпней не выдержит. Пару раз в месяц для гостей — куда ни шло. Но вот каждый день с утра до вечера… Спасибо! Ей за четыре года жизни с Окоповым этого хватило! Появились ухажеры. Не такие разовые, на вечеринку. А постоянные, с серьезными намерениями, если не замуж, то в сожительство. Художник Аркадий, программист Руслан и Дмитрий, работавший старшим менеджером в местном представительстве московской фирмы. Со всеми держала чисто приятельские отношения. До более близких пока не доводила. Уж слишком свежи в памяти те безумные похождения на Гоа. Еще завелся личный паж, Ванятка, влюбленный семнадцатилетний юноша, живший с родителями по соседству. Он каждое утро поджидал ее у подъезда и составлял компанию в пробежках вдоль пляжа, труся поодаль, не смея приблизиться. Иногда из окна зазывала его подняться к себе, чтобы дать какое-нибудь мелкое поручение, типа, в магазин сбегать, смущая бедного юношу несколько нескромными нарядами. Уж больно забавно было смотреть, как тот краснеет и смущается.
В общем, на Бали Светлана так освоилась и влилась в ритм местной жизни, что даже и не особо тянуло в Калининград. Конечно, хотелось бы вернуться, но уже не так сильно, как раньше. Для нее здесь все было, как дома. Круг знакомых, с кем можно в любой момент пообщаться, посплетничать. Субботние путешествия компанией по острову. Воскресные барбекю на холмах над рисовыми полями. Имелось, куда сходить, провести время. По будням, если вдруг подступит хандра, то пляж и теплый океан всегда под боком. В купальнике или легком парео, вся такая стройная и загорелая, пройдешь вдоль кромки прибоя, почувствуешь на себе оценивающие взгляды мужчин. Ну прям как в юности! И сразу отпускает. И жизнь уже не кажется такой унылой. Да и связей с Родиной не прекратила. Регулярно общалась с калининградскими подружками и приятельницами по скайпу. Таковых осталось не так уж и много. Не со всеми получалось поддерживать отношения на расстоянии. Но от тех, с кем продолжала, была в курсе дел дома. Также через Скайп управляла своими компаниями, получая ежемесячные отчеты от дяди. О бывшем муже никаких вестей. Может, действительно помер? Но сердечко подсказывало: жив. Ведь иногда в разговорах по скайпу проскальзывало, что вроде кто-то там где-то его мельком видел. Но пол земного шара, разделявший их, позволяли Светлане не так часто вспоминать о бывшем, и уже без прежних страхов.
Через три месяца жизни на Бали Светлана стала подумывать об организации здесь какого-нибудь собственного дела. Причиной тому — скука. Если вечерами еще знала, чем себя занять, то будничные утро и день проходили в монотонном однообразии. Шоппинг, пляж, спа-салоны, дневной кофе и бокальчик вина за столиком кафе под пальмами уже порядком надоели. Пробовала освоить серфинг. Тем более инструктором попался Мигель, роскошный, загорелый мексиканец с рельефными кубиками пресса и длинными вьющимися волосами. Месяц пыталась встать на доску, ловя волну. Потом было вывихнутое плечо, когда закрутило в волне. Да и Мигеля, как оказалось, интересовали вовсе не женщины. Серфинг забросила. Пришлось убивать дни, слоняясь по квартире или пялясь с балкона на океан в компании бутылочки, а то и двух, местного вина «Хаттен». Дневная скука так заела, что Светлана уже взялась подбирать варианты аренды помещения под сувенирную лавку. Но тут как-то в августе к ней обратилась Маргарита Левченко, миловидная дама тридцати пяти, поселившаяся на острове пару месяцев назад. Увидав, как Светлана двигается в танцах на вечеринках, Маргарита стала расспрашивать, где так хорошо научилась. Светлана охотно рассказала про восемь лет обучения в хореографической студии. Да не у кого-нибудь, а у самой что ни на есть настоящей балерины Кировского театра. Маргарита, имевшая двух дочек, пяти и семи лет, стала уговаривать заняться обучением танцам этих корявок, которых надо как следует растянуть, поставить спинку и осанку. Предлагала хорошо платить за каждое занятие. Долго уговаривать не пришлось. И вовсе не из-за денег. Светлане и самой захотелось попробовать себя в роли педагога в том, что действительно умела и в чем разбиралась.
Занятия проходили на съемной квартире Светланы. Через недельку учениц прибавилось. Еще две дамы пожелали отдать своих чад на обучение танцам. Потом стали подтягиваться другие. Светлане пришлось одну комнату целиком освободить под балетный класс, установить там зеркала и станок. Теперь Светлана сама, как и над ней когда-то, издевалась над детскими тельцами, растягивая в шпагат и выгибая в мостик. Теперь уже она, подражая своему педагогу, Деборе Абрамовне, монотонно-противным голосом через нос давала девочкам команды на французском: «А дю пле! Пассе! Глиссе!» — отсчитывая такты ударами указки. И главное — ей это все ужасно нравилось. Дни стали пролетать незаметно.
Через пару месяцев число ребятишек на занятиях перевалило за тридцать. Привозили даже из Денпасара, крупного города в пятнадцати километрах севернее. Пришлось разбивать на несколько групп в разное время. А благодаря сарафанному радио число желающих все росло. Денег, получаемых от родителей за обучение их чад танцам, вполне хватало на жизнь. Теперь Светлане не требовалось еженедельно посещать банк для снятия наличности. Даже, наоборот, иногда излишки вносила на счет. Стала подумывать о расширении помещений. В двадцати пяти квадратах комнаты ее квартиры все-таки было тесновато. Опять же через знакомых нашла симпатичную виллу с просторным холлом и видом через крыши на океан. Сняла, заплатив сразу за год вперед. Холл переоборудовала в танцкласс, закупила оборудование и в середине ноября переехала.
Светлана по-настоящему увлеклась новым делом. Даже думала, нашла свое призвание. Жить стало интереснее, появился смысл. И в личном плане наконец что-то наладилось. Из троих ухажеров остановилась на Дмитрии, который старший менеджер. Закрутила с ним роман. Нет, его вовсе не любила и связывать дальнейшую жизнь не собиралась. Так, считала промежуточным этапом в поисках того самого, настоящего, которого встретит и полюбит всей душой. Чем еще был хорош Дмитрий? Он регулярно мотался в Москву, в головной офис своей компании, тем самым давая на недельку передышку их отношениям.
Вроде, с таким трудом все наладилось. Вроде, душа начала успокаиваться от пережитого и впереди ничего, кроме этих ярких радуг над райским островом!.. Так нет же! Появляется какое-то нелепое, нежданное и вовсе необязательное «вдруг», ставящее жирный крест на всех твоих дальнейших планах. В народе даже придумали этому краткий и емкий образ. Образ небольшого пушистого зверька, который всегда подкрадывается незаметно.
Зверек навестил через недельку после праздничного первомайского утренника юных балетных звездочек, выступивших перед родителями. Белый пушистик внезапно возник в среду, 10 мая 2006 года, в виде казенного письма, извлеченного из почтового ящика. Светлана поначалу не обратила внимание на конверт с красным штампом и оставила его лежать в стопке присылаемых рекламных буклетов и счетов. В пятницу днем, пока дети переодевались и готовились к занятиям, на кухню на чашку кофе с сигареткой заглянула Ирина Зяблова, мама одного из воспитанников балетного класса. В стопке бумаг заметила конверт. Тут же с беспокойством спросила: «Что это?» Светлана пожала плечами, сказав, еще не смотрела. Не дожидаясь разрешения, Ирина вскрыла. Конверт содержал повестку о явке в отделение миграционной службы в Денпасаре на 16.00 12.05.2006 г., то есть, через два часа. Светлана как-то равнодушно отнеслась к такому сообщению, небрежно фыркнула и сказала, заглянет туда в понедельник, до обеда. На это Ирина замахала на нее руками, потребовала немедленно переодеться во что-нибудь скромное, лучше — в сари, и, не теряя ни секунды, тут же ехать, куда назначено. Ведь местные чиновники ужасно обидчивые, и она запросто может загреметь в тюрьму еще и за неуважение. Светлана вмиг обеспокоилась, отменила занятия, вызвала такси и переоделась.
В отделение миграционной службы Светлана прибыла через двадцать три минуты после назначенного в повестке срока. Пробки в городе. Это была ее первая оплошность. Офицер миграционной службы, представившийся капитаном Элоном Путра, маленький, субтильный малаец, с лицом в красных пятнах угревой сыпи, которые не могли скрыть пышные усы, встретил с улыбкой вежливой, но неискренней, щуря маленькие глазки навыкате. На его вопрос по-английски: «Осуществляет ли госпожа какую-либо коммерческую деятельность на территории Индонезии?» — ответила отрицательно. На вопрос о балетном классе немного помялась и призналась, что да, ведет. Потом спохватилась, добавив, это вовсе не коммерция, а всего лишь хобби. Это вторая ее оплошность, которая была вписана в протокол под роспись. После чего офицер Элон Путра еще более, еще неискреннее заулыбался, достал из папки бумагу и спросил: «С каких это доходов госпожа несколько раз вносила деньги на свой счет в банке?» Светлана, застигнутая врасплох, еще не успела придумать ответа, как в кабинете появилась женщина в строгом костюме, состоящем из прямой темной юбки, жилета поверх белой блузы, узенького галстука. Высокая брюнетка лет сорока, смуглая, как эфиоп, с немного вытянутым, породистым, благородным лицом, крупным носом и темными глазами. Представилась адвокатом Киндрой Прастути, а Светлане шепнула по-русски с сильным акцентом: «Я от ваша подруга, Ирина Зяблова». На этом инцидент мог бы быть исчерпан несущественным для Светланы штрафом. Ведь Киндра оказалась адвокатом превосходным. Своей эмоциональной, хорошо поставленной речью на индонезийском она так прижала несчастного офицера миграционной службы, что тот совсем растерялся, не смея даже слова вставить. Адвокатесса практически доказала: ее клиентка, Светлана Окопова (она прибыла на Бали по этому паспорту), не более, чем жертва обстоятельств, не разобравшаяся в местном законодательстве; госпожа Светлана со всем почтением относится к органам власти и никоим образом не собиралась нарушать миграционное законодательство; уже месяц назад были поданы документы на рабочую визу, и вскоре ожидается ее получение. Впечатленный речами адвокатессы, офицер Элон Путра ситуацию усугублять не стал и решил ограничиться предупреждением со штрафом, постановление о наложении которого уже взялся выписывать. В этот момент в кабинет вошла невысокая женщина в темном сари в сопровождении девочки лет шести. Светлана обратила внимание: лицо у той женщины тоже все в угревой сыпи. Оказалось, жена и дочка офицера, заехавшие забрать его с работы. И черт дернул Светлану встрять! Желая заполнить паузу, пока офицер оформляет бумаги, а также, чтобы слегка потрафить ему, она сказала по-английски: «Господин офицер, у вас прелестная дочь! Если желаете, то после получения рабочей визы я с удовольствием приму ее в свой балетный класс. Совершенно бесплатно». Потом склонилась к девочке и спросила: «Хочешь стать балериной?» — при этом погладив малышку по головке. Девочка мгновенно скривилась, с ужасом вжала голову в плечи, шарахнулась к матери, уткнувшись в складки ее сари. Лицо у мамаши вытянулось и побледнело. А вот у офицера Элона Путра — наоборот. Физиономия сморщилась и стала наливаться краской так, что пятна угревой сыпи слились в одно большое. Челюсть отвисла. Усы торчком. И без того выпученные глазки полезли из орбит. Адвокатесса Киндра Прастути в отчаянии запрокинула голову, приложив ладонь ко лбу. Это был третий и самый непоправимый промах. Только увидав реакцию окружающих, Светлана вспомнила: в Индонезии ни в коем случае нельзя прикасаться к голове кого-либо, особенно чужого ребенка. Считается страшным оскорблением. Связано с какими-то там верованиями. «Принудительная депортация с запретом на въезд в течение трех лет!» — брызжа слюной, оскалившись, по-английски прорычал красный, как рак, офицер и со всей силы грохнул ладонью о стол. Потом вскочил и рявкнул кому-то в коридоре: «В камеру ее!»
В тесной, душной, вонючей камере без окон, в которой ничего, кроме голых стен, циновок на полу и ведра для естественных надобностей, Светлана провела ночь в компании еще двух таких же депортанток. Одна — худенькая, миниатюрная, из Вьетнама. Другая — наоборот, большая и толстая, с Филиппин. Обе ужасно плохо говорили по-английски. Но вот между собой оживленно тараторили на каком-то своем, косясь в сторону «белой обезьяны», которую подселили к ним в камеру. Они здесь оказались потому, что не имели средств выполнить предписание о депортации, купить билет и выехать из страны. Уже больше недели дожидались, когда вышлют за государственный счет. Светлана до утра не сомкнула глаз, просидев в углу камеры на корточках под храп толстой филиппинки. Чуть с ума не сошла от отчаяния, страха и подкатившего чувства клаустрофобии. Полночи беззвучно плакала, уткнувшись лицом в колени, трясясь мелкой дрожью. Потом слез не осталось, и она попыталась понять, какая такая сволочь так подставила, заложив в миграционную службу о ее балетном классе. Ведь ходят заниматься только свои. Но, поразмыслив, нашла подозреваемых, которые способны были так поступить. Это могла быть и Екатерина Геннадьевна, бабушка Майи, толстой девочки, которой в детском спектакле не досталось мальчика-партнера, и она танцевала роль цветочка на заднем плане. Тогда Екатерина Геннадьевна немного поскандалила. Это могла быть и Татьяна Воронина. Ее дочку, Олю, на занятия всегда водил муж, Валерий. Светлана разрешала родителям присутствовать на репетициях, на которых заметила, как Валерий больше наблюдал не за своим ребенком, а косился в ее сторону, строил глазки. Может, Татьяне доложили. Может, сама поняла, когда пару раз тоже присутствовала на занятиях. Но на первомайском утреннике несколько раз ловила косые, ревнивые взгляды Татьяны. Тогда ее это только улыбнуло. Перебирая еще, нашла с пару кандидатов, кто смог бы так поступить. Но это все в общем, ничего конкретного. Обвинение в подлянке никому не предъявишь.
К обеду следующего дня Светлану выпустили. Адвокатесса Киндра Простути каким-то образом, благодаря связям, в субботу, в выходной день, сумела добиться, чтобы принудительную депортацию из страны заменили добровольной в течение сорока восьми часов, начиная со вчерашнего вечера. Большего сделать не смогла, но обещала, что еще попробует в столице. Выйдя из камеры, Светлане стало дурно от свежего воздуха и яркого солнца. Отлежаться бы денек, успокоиться, унять дрожь во всем теле. Но мешкать времени нет, от слова «совсем». Урок получила наглядный, и снова оказаться в узилище вовсе не желала. Выполняя предписание о депортации, ей надо было успеть добраться до Джакарты, откуда вылететь из этой страны. Приехав на такси к себе на виллу, Светлана даже не стала отпускать машину. Быстро собрала вещи, что влезли в один чемодан, и взяла документы. Остальное все оставила. Единственному, кому успела позвонить, чтобы предупредить о своем отъезде, был Андрей, ее любовник. Хотела дать указания, что делать с виллой, оплаченной еще на полгода, а также насчет оставшихся в ней вещей и оборудовании. Звонила ему в Москву, куда тот очередной раз уехал в начале недели. Трубку мобильника взяла какая-то девочка. Сказала, что он в ванной. Видать, хотела сразу сбросить вызов, но не получилось, и в трубке было слышно, как женский голос спросил: «Кто там?» «Папу какая-то тетя!» — ответила девочка, удаляясь. Светлана побледнела, выронила телефон и прошептала глухо: «И ты… Брут!..» Теперь ей стали понятными такие частые отлучки Андрея в Москву. Ездил к семье, а не в головной офис. Однако времени на истерики не было. Успела лишь добежать до холодильника, плеснуть в стакан виски и выпить его залпом перед тем, как выйти из этого дома навсегда.
Вот так Светлана и оказалась в самолете рейса Денпасар-Джакарта, в кресле у иллюминатора, по соседству с толстым и потным яванцем, сводя сальдо доходов и расходов за последние год и четыре месяца на основании записей собственного гроссбуха. Дойдя до последней строчки, задумавшись, поводив колпачком ручки по лбу, Светлана вписала сегодняшние траты: «13.05.2006 г. Денпасара. Адвокат Киндра Прастути. Минус 22,7 млн. индонез. рупий, или 1 800 €»; «13.05.2006 г. Билет на самолет до Джакарты. Минус 873 000 индонез. рупий, или 68,49 €»; «13.05.2006 г. Такси до аэропорта. Минус 207 000 индонез. рупий, или 16,0 €» и «13.05.2006 г. Аэропорт Нгурах-Рай. Ланч. Минус 57 000 индонез. рупий или 4,5 €». Поставив точку, Светлана пощелкала на калькуляторе мобильного телефона, суммировав помесячные итоги, и вывела сумму расходов за последние шестнадцать месяцев. Она составила всего-навсего восемьдесят три с половиной тысячи евро. Зато в строчке доходов за тот же период вписала: «940 500 $» или «752 400 €» по курсу. Это доходы с ее фирм в Калининграде за последние пятнадцать месяцев, за которые отчитался ее дядя, Геннадий Арсентьевич, и которые поджидают ее возвращения. Ну хоть здесь порадовало. Настроение немного улучшилось. И усилилась надежда, что всё еще может разрешиться благополучно. Ведь адвокатесса Киндра Прастути вылетела в Джакарту предыдущим рейсом, чтобы встретиться лично с заместителем министра, мужем ее однокурсницы.
Светлана надеялась, адвокатесса встретит ее в аэропорту Сукарно-Хатта уже с хорошими вестями, и она сегодня же вернется на Бали. Однако вместо Киндры Прастути ее встретили двое полицейских. Статный двухметровый усач и молодая женщина, на голову ниже своего напарника. Подошли на стойке выдачи багажа, представились, попросили паспорт, который Светлана безропотно отдала. Потом предложили пройти к кассам, купить билет на ближайший рейс на Москву. Светлана не хотела в Москву. Ведь, со слов дяди, на Родине ее искали какие-то очень серьезные люди, и она опасалась, что там ее встретит так же, как и здесь, пара милиционеров, а того хуже — люди в штатском. Пыталась объяснить своим конвоирам, что не может вернуться в свою страну и хотела бы вылететь в какую-нибудь другую. Однако блюстители закона были непреклонны. Мол, по их правилам, депортация осуществляется в страну гражданства депортируемого. Минуя очередь, подвели к кассе, сунули в окошко ее паспорт. Но на ближайший рейс на Москву билетов не было. Не успела обрадоваться, как женщина-коп склонилась к окошку, что-то сказала и… О чудо! Билеты нашлись. Когда расплатилась, полицейские забрали билеты с паспортом, предложили пройти с ними в отделение, где Светлана будет ожидать посадки.
Уже два часа Светлана сидела в кабинете полицейского участка, наблюдая, как женщина-коп перебирает и штампует какие-то документы. Чувствовала себя невольницей. Даже в туалет одной не выйти. Только в сопровождении. Звонить не давали. В кафе перекусить не пускали. Вместо этого принесли картонную плошку с переваренным рисом и очень острым соусом. А до посадки на рейс еще два с половиной часа. Только сейчас до нее стала доходить степень той беды, что на нее свалилась. Ведь знала же: за предпринимательство без надлежащей регистрации могут запросто выдворить из страны. Но поначалу, как только взялась преподавать, искренне считала, что не ведет никакой коммерческой деятельности. Получала ли за занятие деньги? Да, получала. Но какие там деньги?! Крохи. На квартплату не хватало. Потом, когда немного раскрутилась, че-то вообще перестала об этом думать. Она даже предположить не могла, как здесь с этим жестко. Мгновение, одна нелепая забывчивость местных традиций — и бац! — ее лишают свободы, запирают на ночь в страшную, тесную и вонючую камеру, как какую-то воровку. Потом под конвоем высылают из страны, в которой у нее есть свой дом, друзья, работа, неверный любовник, личный паж и смысл жизни. Не просто высылают, а вынуждают отправиться туда, куда ехать сильно опасается.
Адвокатесса Киндра Прастути появилась в отделении полиции за полчаса до начала регистрации рейса на Москву. По ее глазам Светлана сразу поняла: сделать ничего не удалось. Единственное, что Киндра смогла, так это трехгодичный запрет на въезд заменить годичным без автоматического снятия по прошествии. За снятием надо будет обращаться с запросом, который будет передан на рассмотрение тому самому прыщавому офицеру миграционной службы в Денпасаре. Хрен редьки не слаще. Расстроенная, потерявшая всякую надежду, Светлана попросила адвокатессу попробовать уговорить полицейских разрешить ей вылететь в какую-нибудь другую страну, в какую — неважно, только не в Россию. Киндра Прастути прониклась просьбой и переговорила. Видать, чем-то разжалобила. Потому что блюстительница порядка встала и кивнула Светлане следовать за ней с чемоданом. В этот момент в зале ожидания объявили, что регистрация на рейс в Боготу заканчивается через пятнадцать минут. Светлана даже не знала, в какой части света это находится, но ухватилась, как за соломинку. Её опять, минуя очередь, подвели к кассе. Билеты на рейс, слава Богу, были. Купила, даже не подумав сдать билеты на Москву. Тут же на регистрацию. Прошла паспортный контроль, и уже за рамкой женщина-полицейский окликнула ее, чтобы сфотографировать для отчета. Обернулась. В глаза бросилось лицо адвокатессы Киндра Прастути. И без того смуглое, оно, казалось, еще более потемнело и, вроде как, слезы блестят. Помахала ей рукой на прощание. Киндра ответила тем же. Когда поворачивалась, взгляд непроизвольно выцепил дату в углу табло вылетов: «2006.05.13». И словно опять дежавю какое-то. Тринадцатое мая. Эту дату она видела на таком же вот табло год назад, когда прилетела на Бали. Ровно год! Ни больше, ни меньше! Как псу под хвост. И еще что-то знакомое было в этой дате… Ну точно! Вчера была годовщина свадьбы с Окоповым. А там «под хвост» аж целых четыре года. «Из-за тебя все, сволочь! Из-за тебя!..» — без злости, раздраженно шепотом произнесла Светлана, скорым шагом направляясь по коридору в зону вылета.

В дверь постучали. Светлана в белом махровом гостиничном халате поверх ночнушки, по-мужицки широко распялив в стороны ноги, сидела, ссутулившись, на краю кровати, уперев локти в колени. Ее кисти рук безвольно согнулись под прямым углом и висели перед носом. Нечесаная, растрепанная, бледная, с немного опухшим лицом и темными кругами под глазами, она, не мигая, смотрела, как по очереди подрагивают пальцы. Стук повторился. Нехотя повернула голову к входной двери, не понимая, кто там может быть еще. Ведь вроде в ее номере с утра уже убирали. Третий раз постучали. Светлана с охом встала и, не до конца разогнув затекшую спину, нетвердой походкой, держась за поясницу и шаркая, как старуха, пошла посмотреть, кто там. За дверью стоял молодой человек в темно-зеленой форме: фуражка с кокардой, с вышитыми на козырьке золотом листьями; китель; под ним серо-фисташковая рубашка с галстуком; в петлицах золоченые значки в виде двух перекрещенных револьверов; две желтые лычки на погонах; на правом рукаве эмблема трехцветного флага: желтый, синий и красный. Увидав Светлану, человек в форме взял под козырек, улыбнулся и обратился с мягкой и доброжелательной интонацией:
— Buenas tardes, se;ora! Teniente Pr;spero. Polic;a del distrito Chapinero de Bogot;.
— Чё? — переспросила, несколько раз хлопнув глазками.
Повисла пауза. Молодой человек в форме все так же, с улыбкой, смотрел на нее, а она, раскрыв рот, — на него.
— Buenas tardes, se;ora! Teniente Pr;spero. Polic;a del… — повторил он вступление, но Светлана жестом прервала его.
— Perd;n! Yo no hablo espa;ol, — сказала на испанском то немногое, что выучила еще в Барселоне. Потом то же самое по-английски: — Excuse me. I don't speak Spanish. Can you speak English?
— Добрый день, сеньора! — человек в форме перешел на хороший английский, внятный и разборчивый, как у дикторов. — Лейтенант Просперо. Полиция района Чапинеро округа Богота.
— Да-а-а! Очень приятно-о-о. А-а-а в чем дело-о-о? — нараспев, по-английски произнесла Светлана.
— Вы позволите?
Светлана посторонилась, давая полицейскому пройти внутрь. Сравнительно просторная комнатка в белых тонах, с окном во всю стену за тюлем, с узенькой фрамугой для проветривания. Справа — полутораспальная кровать, застеленная покрывалом и смятая с одного края. Слева — стол, стул, кресло и небольшой телевизор в углу на кронштейне. На прикроватном столике поднос с тарелкой осевшего, скособоченного омлета, который несколько раз ковырнули вилкой. Еще надкушенный сэндвич на блюдечке, чашка капучино с еле читаемым, расплывшимся сердечком на остатках пенки, и большой, пузатый бокал на короткой ножке с прозрачной жидкостью на донышке. Рядышком, под столиком, ополовиненная литровка «Агуардиенте». Пока лейтенант осматривал комнату, Светлана протиснулась у него за спиной и уселась на кровать, опять неприлично в присутствии мужчины широко расставив колени. Глотнула из бокала. Достала из кармана халата сигареты, закурила.
— Синьора, в номерах курить запрещено! — немного насупив брови, мягко произнес лейтенант.
— У вас есть пистолет? — на придыхании спросила Светлана, вытянув к нему шею.
У лейтенанта тут же резкое движение на автомате назад, за пояс, с раскрытой ладонью к кобуре.
— Есть. Но… Зачем вам?! — спросил обалдевший блюститель порядка, спохватился и убрал руку от кобуры.
— Незачем! Просто возьмите и пристрелите меня за это! — Светлана после затяжки выпустила длинную струйку дыма. — В голову, чтоб не мучилась!
— Вы… Вы… — растерялся лейтенант. Его взгляд заметался по комнате. — Вы в своем уме?! Вы нормальная?!
На это Светлана усмехнулась.
— Простите меня, пожалуйста. Это была шутка. Чем обязана визиту сеньора лейтенанта?
— Сеньор Домингес, — начал офицер официальным тоном, надменно выпятив челюсть, — управляющий этим отелем, беспокоится, что сеньора из России заселилась две недели назад и еще никогда не выходила.
— Уже две недели?
— Да.
— Какое сегодня число?
— Сегодня тридцатое мая. Сеньор Домингес сказал, что вы с четырнадцатого мая ни разу не выходили из номера.
— Почему ни разу?! Каждый день в коридор выхожу, пока уборка идет. И-и-и… Я этим что-то нарушила?
— Нет, сеньора. Не нарушили. Только… Это как-то странно.
— И что здесь странного?
Лейтенант подошел к окну, отодвинул тюль, глянул на фрамугу, как бы оценивая, сможет ли сквозь нее протиснуться человек.
— У вас, наверное, что-то случилось? — спросил он, вернувшись к двери.
— С чего так подумали?
— Выглядите, э-э-э…
— Как выгляжу?.. А-а-а! Знаю! — Светлана небрежно махнула рукой с сигаретой. — Плохо, наверное. Но не беспокойтесь, у меня ничего не случилось. Ну-у-у… Разве только… — вздохнула и шумно выдохнула. — Разве только депрессия жуткая. А так, в остальном все в порядке.
— У вас депрессия? Но ведь это же очень серьезно. Вам надо к врачу! Хотите, я скажу управляющему? Он вызовет.
— Простите. Синьор?..
— Просперо. Николас Просперо.
— Тоже Николай?! Как и моего бывшего мужа… Какое совпадение… Так вот, синьор Николас Просперо, вы когда-нибудь слышали, чтобы врач помог от депрессии?
— Н-н-н… не знаю. Но есть же препараты разные.
— Это те, что у вас в джунглях растут?
— Синьора! Что вы имеете в виду?! — вдруг строго, резким тоном спросил лейтенант, выдвинув вперед челюсть.
— Уй! Да что у вас с юмором? Это шутка.
— Не надо здесь так шутить! Особенно на этот счет.
— Простите меня, синьор офицер, — Светлана состроила мученическую гримасу и уткнулась лицом в ладони. — Мне очень плохо.
— Вижу, синьора. Поэтому вам нужен доктор. Он пропишет лекарства.
— Ну нету! Нету от этого лекарства! — возбужденно воскликнула она, убрав руки от лица, и тут же снова сникла. — Тут только самой… И, пожалуйста, передайте синьору управляющему: я не собираюсь кончать жизнь самоубийством. По крайней мере, не в его отеле. Пусть не волнуется. Скоро съеду.
— Может, все-таки вам чем-нибудь помочь?
— Вы же разумный человек! Вот чем? Чем мне можете помочь? Хотя… Я вам благодарна. Слегка взбодрили… Спасибо вам за это!
Лейтенант Просперо еще немного постоял, не зная, что сказать. Так и не нашелся. Пошел к выходу. Светлана встала проводить. Уже выйдя за дверь, он обернулся.
— У моей тети из Перейра недавно муж умер. У нее тоже долго была депрессия. С полгода, быть может. Потом занялась глиной. Фигурки под чибча делала. Раскрашивала, продавала. Ей помогло.
— Внешне может быть. А внутри?
— Н-н-н… Не знаю.
— Вот видите!
— Если и вам попробовать?
— Глину?! Здесь?!
— Нет, не обязательно. Что-нибудь другое, что вам понравится.
— Спасибо большое за совет, синьор лейтенант. Я подумаю.
Лейтенант вздохнул, оправил китель, сделал под козырек, сказав: «Сеньора, все-таки в номерах курить не разрешается! Прощайте!» Повернулся и с офицерской выправкой зашагал по коридору к лифтам. Светлана закрыла дверь, вернулась в номер, с ходу плюхнулась на кровать, опять широко расставив ноги. Склонилась, взяла из-под столика бутылку, налила на треть в бокал, сделала большой глоток, поставила и завалилась спиной назад, раскинув по покрывалу руки. «С ума сойти, уже две недели!» — произнесла негромко вслух и прикрыла глаза рукавом халата.
Есть люди, легко переносящие перемену мест. Это как растение перекати-поле, не связанное глубоко корнями. Подул ветер — и оно уже далеко, на новом месте, чувствует себя так же комфортно, как и на прежнем. Вот если куст цветущей розы вырвать из земли и пересадить, то он либо погибнет, либо долго будет чахнуть бесплодным, пока корни не начнут обрастать мельчайшими нитями и клубеньками, обеспечивающими растение влагой и необходимыми питательными веществами. Тогда, быть может, такой куст еще и зацветет по новой. Светлана не была из породы людей-кочевников. Для нормального существования ей, как и большинству, требовалось место, где смогла бы пустить корни. Поэтому, внезапно вырванная из привычной среды обитания, в которой обросла тысячами корневых нитей, обеспечивающих энергией от занятия любимым делом, от общения с друзьями и приятелями, от устоявшегося досуга и от многих других, на первый взгляд, незначительных, но таких необходимых мелочей, Светлана стала чахнуть, впала во вполне объяснимую депрессию.
Светлана прилетела в Боготу четырнадцатого мая, утром. Слава Богу, с колумбийской визой проблем не возникло. Туристическую оформили прямо в аэропорту сроком на девяносто дней. Сразу из аэропорта в гостиницу, где заперлась в номере, как оказалось, аж на две недели. Никуда не выходила. Сидела одна в четырех стенах. Заторможенность во всем. Ни мыслей, ни желаний, ни эмоций. Пустота. Только душу саднит беспричинно. Но к этой боли настолько привыкла, что вроде уже и не замечала. Диагноз «депрессия» поставила себе, только когда в номере появился лейтенант Просперо. Ведь надо же было как-то оправдать перед молодым офицером свой такой непрезентабельный, затрапезный вид. А до этого даже и в голову не приходило. Потому что мыслей не было вовсе. И подсказать некому. Впрочем, визит офицера полиции сыграл роль триггера, заставившего шевелиться. Не сразу, конечно, на следующий день, Светлана встрепенулась, собралась и съехала из гостиницы, номер которой так сильно напоминал о пережитой двухнедельной щемящей пустоте.
Поселившись в другом отеле, Светлана вспомнила о существовании интернета. Очередной раз купила ноутбук. Свой оставила на вилле в Кута, на Бали. Под руку не попался, когда спешно собиралась. В тот же вечер по скайпу связалась с приятельницами, оставшимися в Индонезии. Не терпелось сделать это днем. Но там была еще ночь. Ее внезапная депортация наделала на острове много шума, даже паники. Узнав на примере Светланы о последствиях, многие временно позакрывали свой маленький бизнес, которым занимались, имея лишь туристическую визу. В основном, гиды, турагенты, продавцы сувениров, инструкторы по дайвингу и виндсерфу. Там, среди российской диаспоры, провели собственное расследование, кто мог бы сделать такую подлянку, подставив Светлану перед миграционной службой. Ведь от такого и другим можно ожидать всего, чего угодно. Однако расследование результатов не дало, и негодяй так и остался неизвестным. Все, с кем пообщалась, выражали крайнюю озабоченность, что от Светланы полмесяца не было никаких вестей. Уже поползли мрачные слухи, что с ней случилось что-то ужасное. На это Светлана только смеялась и непринужденно рассказывала, что на островах Карибского моря, куда перебралась, связь есть не везде. Говорила, у нее все чудесно и великолепно, устроилась хорошо и с комфортом. Ну не будет же она всем жаловаться, что полмесяца безвылазно провела в гостиничном номере, практически никакая! Сильно расстроил Андрей, балийский любовник. Он, наверное, догадался, какая такая тетя звонила ему в Москву, поэтому не отвечал на вызовы с незнакомых номеров. Этот гад без зазрения совести поселился на ее вилле, которая была оплачена еще на пять месяцев вперед. Светлана попросила Римму Рапопорт вышвырнуть его оттуда к чертям и поселиться там самой. Уж лучше она, чем эта лживая скотина.
С калининградскими Светлана связалась уже далеко за полночь. Дожидалась, когда там наступит утро. Ничего нового. Ее долгим невыходом на связь никто особо не обеспокоился. Тем тоже всем рассказывала, что у нее все замечательно, путешествует, наслаждается жизнью. Единственная неприятная весть из дома: дедушка заболел. Почки. Лежит в больнице. Но тут Светлана ничего поделать не могла. Лишь сочувствовать бабушке и переживать на расстоянии. Бабушка-то давно уже догадалась, что истинной причиной странствий Светланы по миру было исчезновение Окопова. Поэтому никогда не уговаривала вернуться. Наоборот, советовала держаться подальше от дома, пока бывшего не схватят и там все не уляжется. Кроме того, от сыночка, от Генки, бабушка была в курсе, что ее внучку разыскивали какие-то суровые типы в штатском.
Единственной пользой от общения с калининградскими было то, что Светлана открыла для себя соцсети. Анжела Лосева с полчаса взахлеб рассказывала о новом, недавно созданном сайте «Одноклассники», всячески расхваливая его и превознося возможности общения. Той же ночью Светлана заглянула на этот сайт, зарегистрировалась. Показалось интересным. Из ее поселковой школы она была там первая. Вот из университета уже имелось с пару десятков. В том числе четверо однокурсниц. Каждая выложила кучу фотографий. Хвастались собой, мужем, детьми, машиной, квартирой, отпуском в Египте и прочим. Танька Новожилова выпендривалась, что сразу после биофака устроилась работать в банк и сейчас вся такая деловая, чуть ли не управляющая. И фото в кабинете в качестве подтверждения. Светлане тоже захотелось чем-нибудь похвастаться, выложить свое фото, как путешествует по миру. Но все ее снимки остались на Бали, в недрах ноутбука. А новых здесь, в Колумбии, еще не сделала. Если б и сделала, то что б на них было? Ее опухшее лицо с синяками под глазами да белые стены гостиничного номера? Поэтому утром Светлана отправилась в салон красоты привести личико в порядок, сделать массаж, маску, перекрасить волосы опять в темно-русый, свой естественный (надоело быть медовой блондинкой), сделать укладку. После салона зашла в магазин, купила приличную такую профессиональную фотокамеру с небольшим штативчиком, чтобы и саму себя снимать. Через неделю на ее странице уже красовалось несколько десятков фотографий с видами Боготы. Сплошь экзотика. Небоскребы центра, трущобы окраин, рынки, церкви, фонтаны, площади, кафе и рестораны, блюда в них, шикарные особняки пригородов, виды города с окружающих гор. И через снимок в кадре обязательно она в образе: то задумчивая, то мечтательная, чаще улыбающаяся и смеющаяся. Тут же получила кучу лайков. Появились «друзья», подписчики и хвалебные комментарии, в том числе, сквозь зубы (она это чувствовала), от своих однокурсниц, что она вся такая классная и красивая, без косы ей тоже идет, и как здорово путешествовать по миру.
Подобное виртуальное внимание Светлане так понравилось, что она не на шутку увлеклась этим делом. С утра и до вечера носилась на такси по городу, выискивая новые виды. Приходила в гостиницу к ночи и сразу за ноутбук, редактировать и выкладывать лучшее. Через недельку в Боготе уже снимать стало нечего. Переехала в Картахену. Потом в Барранкилью, в Санта-Марта. Везде фотографировала и выкладывала с короткими комментариями не только на «Одноклассниках», но и в «Фейсбуке», в котором завела блог. Там и там уже появилось по полтысячи подписчиков, и их всё прибывало. Каждодневные лайки тешили тщеславие, радовали душу. Когда виды побережья Карибского моря приелись, перебралась к Тихому океану, в Буэнавентуру. Все-таки как много в Колумбии красивых мест! И все без повторений. В Буэнтовентуре пробыла четыре дня, после чего решила сменить жанр маринистики на горные пейзажи. Самолетом к подножью Кордельер, в курортный город Кали.
В этот день Светлана вернулась в гостиницу много раньше своего обычного, часам к двум. С раннего утра ездила на туристическом автобусе осматривать гасиенду «Эль Параисо», обширное поместье сахарного барона XVII века, в полутора часах от Кали. Впечатлений масса. Всю память в фотоаппарате забила. Словно оказалась в декорациях сериала «Рабыня Изаура». Только там все настоящее. И роскошная усадьба хозяина, и сады с оранжереями, и сахарный заводик, и лачуги рабов, и оковы, и плети. Уже прикидывала, сколько завтра получит лайков за этот фоторепортаж, сколько новых подписчиков появится. Заранее придумала название этой серии в блоге: «Роскошь и цепи плантаций». На сегодняшний вечер еще было запланировано посещение клуба сальсы «Ла Матрака» с живой музыкой. Один раз была там без камеры. Сегодня возьмет с собой. В клубе великолепные танцоры, как мужчины, так и женщины. Но и она, как оказалось, не лыком шита. В танго, румбе, сальсе и самбе не раз срывала аплодисменты искушенных. Еле отбилась от кавалеров, желающих проводить до гостиницы. Этой ночью, быть может, кому-нибудь да позволит. Настроение уж больно хорошее.
Вернувшись с экскурсии, выложив в сеть еще вчерашние фото, Светлана отправилась на прогулку в парк Батаклан, на холмах неподалеку от гостиницы. Надо было перед вечерним танцевальным марафоном немного растрясти поздний плотный обед. Набегавшись по гасиенде, в ресторане с голодухи заказала много больше привычного. Но санкочо, пандебоно и чоладос оказались такими вкусными, что никак не оставить недоеденными.
К закату посвежело. Привыкнув к полуденным двадцати восьми, в вечерние двадцать один казалось прохладно. Точную температуру показывали часы в парке. Неспешным шагом, мурлыча какой-то мотивчик, Светлана спускалась с холма по аллее мимо скамеек и скульптур, мимо клумб и фонтанчиков. Вся такая в белом, как невеста. Теннисная расклешенная юбка выше колен, блуза с короткими рукавами, спортивные тапочки, гольфы, сумочка. В распущенных волосах до плеч роза, тоже белая. Сорвала по пути и воткнула в прическу, чтобы запечатлеть себя, любимую. Так и оставила. Косые лучи уходящего солнца сквозь листву окрашивают все желтым, отчего места, которые уже видела, кажутся совсем незнакомыми. Дурманящий запах цветов, щебет птиц и где-то там, далеко, фоном — гул большого города. На западе, над горами, заходящее светило задело краешком полосу темных туч, от чего в минуту мир стал казаться другим, пастельно-лиловым. Красота! Словами не выразить. Если только набрать полную грудь воздуха и матюгнуться от души с ошалелыми глазами по «семь копеек»: «Э-э-эх, б!.. Просто п… какой-то!» Переполненная восторгами, Светлана вскинула камеру и стала щелкать все подряд. Опять аллею, опять статую взмывающего Купидона, дерево, все в кисточках желтых соцветий, в закатном свете ставших розовыми. Даже старушку с тростью, с собачкой на поводке, взбирающуюся по аллее навстречу. В уходящих полутонах надо бы и самой успеть запечатлеться на фоне этой сверхъестественной красоты. Штативчик со струбциной доставать некогда, да и прикрепить негде. Впереди мостик над ручьем. За ним — две скамейки почти напротив друг друга. Справа дама в темно-синем, свободном платье, с косынкой на голове. Курит, пуская струйки вверх. Слева, чуть дальше, мужчина в белом летнем костюме, в элегантной шляпе «федора» с мятыми, по моде, полями, сидел, заложив ногу на ногу, скрестив руки и склонив к груди голову. Только три черные детали нарушали безупречный белый его наряда: галстук, треугольник платка из нагрудного кармана и лента вокруг тульи шляпы. Даже носки и ботинки в тон всему остальному. Немного посомневавшись, выбрала мужчину, чтобы попросить сфотографировать ее на фоне мостика над ручьем в этом невероятном свете дивного заката. Ведь он, в отличие от дамы, ничем не занят, не курит. Только подошла, мужчина поднял голову и указательным пальцем слегка сдвинул шляпу на затылок…
Неизвестно, какая сила удержала Светлану на ногах. В животе все сжалось, коленки подогнулись, вывернувшись внутрь. «Ах!» — резко, на вдохе воскликнула она и приложила пальцы ко рту.
— Хм, Дарлинг! Опять перекрасилась? — Юрий расплылся тонкими губами в кривой улыбке и слегка шмыгнул носом. — Тебе так больше идет… Как мы угадали с нарядом! Оба в белом.
Кого-кого, но встретить здесь Юрия… Прошло почти полтора года. Эта мразь и шантажист уже стал стираться из памяти. И вдруг!.. Как черт из табакерки!..
— Ты… Ты… Ты здесь как?! — еле выдавила обалдевшая Светлана, как только, наконец, смогла вдохнуть.
— Добрый вечер, Дарлинг! — Юрий встал и приподнял шляпу. — Специально заехал, паспорт отдать.
— Какой, на хрен, паспорт?! — сквозь зубы процедила Светлана, тараща глаза.
— Твой второй заграничный, который на Исакову. Вот этот, — Юрий достал из внутреннего кармана темно-красную книжицу.
— Так вот, где он был! Спер, скотина?!
— Почему сразу — спер? Сама отдала. После Ниццы, чтоб случайно не засветить. Забыла?
— Не помню… Ладно! Заехал отдать?! Отдавай! — жестко сказала она и потянулась за паспортом.
Юрий поднял руку выше, чтоб не достала, покрутил книжицей над головой, потом демонстративно сунул обратно во внутренний карман. Выставил перед ее носом указательный палец и поводил им.
— Э-э-э, не-е-ет, Дарлинг! За находку полагается вознаграждение.
Светлана уже оправилась от первого шока и стала закипать.
— Вознаграждение захотел, козел! Миллиона тебе мало?! Так вот, сволочь, засунь себе этот паспорт, знаешь, куда?!
— Куда?
— В жопу, Ко-о-отя! — Светлана покраснела, и ее лицо скривилось в гримасе неприязни.
— Он же плоский! Не влезет!
— А ты постарайся, в трубочку сверни!
— Уй… — несерьезно поморщился Юрий. — Это же больно!
— Потерпишь!
Светлана резко развернулась в намерении пойти дальше. Юрий встал на пути, расставив руки.
— Подожди! Подожди! Куда ты?! — тон у него был примирительный. — Это ж была шутка! Шуток не понимаешь, что ли? Да отдам тебе твой паспорт! Отдам… Чуть позже. Мы столько не виделись. Я до тебя столько добирался. А ты — раз — и уходишь. Давай, хотя бы присядем, поговорим! Вон, вечер какой чудный! Вспомним былое! Нам ведь есть, что вспомнить?!
— Не хочу с тобой ничего вспоминать!
Юрий взял ее за запястье и сильно сжал, глядя в глаза в упор. Его рука была ледяная.
— Не хочешь вспоминать?! Не надо. Так пообщаемся. Присаживайся!
Поняв, что просто отбиться не получится, Светлана подошла к скамейке. Юрий все это время держал ее за руку и отпустил, только когда села. Сам устроился рядом. Вальяжно ногу на ногу и руку по спинке скамейки у нее за спиной. Некоторое время молчали. Светлана чувствовала: он ее разглядывает. Щека неприятно свербила.
— Как ты меня нашел? — наконец спросила она.
— Это же элементарно, Дарлинг! Шарик не такой уж и большой. Да и население каких-то шесть с половиной миллиардов. Как тут не найти?!
— Если серьезно?
— Ну а если серьезно… С апреля искал. Потом случайно заглянул на сайт «Одноклассники». И… Вот она, моя красавица! В Колумбии прохлаждается. Богота. Отель «Рэдисон». У тебя много снимков из окна и площадь перед входом. Глянул карту, путеводитель. Определить несложно. Пока собирался, пока приехал — а ты уже в Картахене. Ну-у-у, там сложнее. В панорамах из окон нет четких ориентиров. Пришлось повозиться. Выяснил: отель «Балуарте». Приехал в Картахену. А у тебя уже новая локация. Санта-Марта.
— Я перед этим еще три дня была в Барранкилье, — сквозь зубы процедила Светлана.
— Барранкилья?.. Где это?
— Между Картахеной и Санта-Мартой.
— Да-а-а… Может быть… Честно говоря, там у тебя всё такое одинаковое. Не разберешь. Скалы, море, пальмы, паруса — и ты на их фоне… Так вот, приезжаю в Санта-Марту, нахожу отель. А тебя уже и след простыл. Сижу в номере, жду твоих фотооткровений. Выкладываешь. Опять какое-то побережье. Одного спросил, другого, третьего. Все в разные места показывают. Запутался. Тут снюхался с одним типом, Хуанито. Тот глянул на фото и воскликнул: «Так это ж Буэнавентура!» Маяк узнал, — Юрий шмыгнул носом, теранул его пальцем и продолжил: — Я быстренько туда. Четыре отеля, и все рядом. В каждом показываю твое фото портье. И вот же ж невезуха! В одном говорят, с утра съехала. Куда — не знают. Обидно! Досадно! Но ладно! Пришлось опять ждать постов. Через день появляются. Там уже просто. Сама написала про Кали. Сорвался. Прилетаю. Никак не мог локацию определить. Город большой. А где именно — непонятно. Видно, что на окраине… Тут как раз сегодня — очередная серия фото. Ты на фоне отеля. И название «Мерседес» прочитать можно. Мигом туда. У портье спрашиваю госпожу Окопову, показываю фото. Говорит, полтора часа назад в парк пошла погулять, ключи оставила. Я сразу хотел снять у них номер. Чтоб вечером сюрприз сделать. Но свободных нет… Кстати, еще одно совпадение! Я остановился в отеле «Спивак». Совсем рядом, в полукилометре отсюда! Прикинь! Ты ж его, наверняка, видела!.. Дальше, по главной дороге?! Большой такой, в виде цилиндра из красного кирпича?! Балконы еще белые на последних этажах… Ну?.. Видела?! Так я там, на двенадцатом! Прикольно… Да?
— …
— Между прочим, номер снял на двоих. На тебя тоже.
— …?
— Как — зачем? Соскучился. Захотелось вспомнить былое. У меня там для тебя подарок. Пояс шелковый, чулочки. Такие же, как на тебе в первый наш раз были. Помнишь?
— На себя надень!
— О-о-о! А это даже пикантно! Поменяемся местами… Госпожой будешь? М-м-м… С тобой мы такого еще не пробовали.
— С собой попробуешь!
— Уй, Дарлинг! Это уже было, когда в Бильбао прощались. Повторяешься.
— Ты меня искал, чтобы поупражняться в остроумии?
— Нет-нет! Это так, к слову пришлось… На чем мы там остановились?.. Ах, да! В твоем отеле свободных номеров нет. Портье сказала, ты в парк пошла. С этой стороны туда только одна аллея. Не ошибешься. Прошелся вверх до развилки. Потом думаю: «Лучше чуток спуститься и подождать. Обратно пойдет — мимо не проскочит». Сел на скамейку, жду. Видишь, все элементарно, Дарлинг.
— Я, кажется, просила, не называть меня «Дарлинг», — почти не открывая рот, сквозь натянутые губы негромко произнесла Светлана.
— Так я это по старой памяти! — воскликнул Юрий, положив ей руку на плечо. — Думал, забыла! Каюсь! Каюсь, Светлана Владимировна! Хочешь, буду называть тебя «ВокругСветик», как твой ник на Фейсбуке? А?
Светлана, побледневшая, отвернулась. Ей были неприятны его прикосновения. Уже стала догадываться: этому подлецу от нее что-то надо. И это вовсе не секс в его гостиничном номере. Такое было бы слишком просто. Встать бы и уйти, не попрощавшись! Но скелеты в шкафу все еще связывали их. Поэтому внутренне напряглась, насторожилась. От этого подонка можно ожидать чего угодно.
— Так как, все-таки, тебя называть? — с ухмылкой настаивал он.
— Я тебе уже сказала: Светлана Владимировна.
— Так официально? Это же скучно. Дорогая, я привык называть тебя по-другому, — он вытянул губы и потянулся поцеловать ее. Она хотела отстраниться, но он не дал, сильнее прижал к себе за плечо. Присосался к щеке сухими губами и, издав мерзкий «чмок», оторвался. Светлану от этого перекорежило.
— Пусти, гад! Не лезь! — процедила она и опять попыталась вырваться. — Че тебе надо?!
— Да не дергайся ты так! Я же говорю: соскучился, приехал пообщаться. Столько не виделись! А ты все сбежать хочешь. Подожди! Поговорим немного, и пойдешь, куда хочешь. Честное слово! Буквально, десять минут. Потерпишь?
— Спрашиваю: зачем приехал? Че тебе надо, сволочь?!
— Че, че? Да ниче!.. Если только денег немножко.
— Денег?! Опять шантажировать будешь?!
— Как ты догадалась?!
— Облезешь! Я отдала тебе все, о чем договаривались. Миллион восемьдесят семь тысяч. Еще и мою «феррари» забрал.
— Какая ты, все-таки, мелочная! Думал, про «феррари» уже забыла… Светлана Владимировна, я бы не стал беспокоить. Кабы не нужда. Деньги срочно нужны.
— У тебя есть деньги.
— Представь себе, уже нет.
— Это… получается… За полтора года потратил больше миллиона?
— Ага… Че там тратить?!
— Ты, случаем, не охренел?! — возмутилась Светлана. — У меня за это время меньше ста тысяч ушло!
— Всего-то?! Фантазии, наверное, маловато.
— Но как?! Как ты мог потратить все эти деньги?
— Элементарно, Дарли … э-э-э… Светлана Владимировна. Фу! Как непривычно тебя так называть! Элементарно, Светлана Владимировна. Вот говорила мне мама: «Не садись играть с незнакомыми! Особенно под кайфом».
— М-м-м, понятно. Ширяешься. На наркоту успел подсесть! Всё на дозы потратил?
— Почему сразу — ширяюсь? Снег нюхают, а не колют. Я, кстати, задолго до тебя пробовал. Еще когда следаком работал. Изъял там у одного… Отличная вещь! А секс какой под ним!.. О-о-о! Рекомендую. Кстати, удовольствие не такое уж и дорогое. Может, за всё время штук десять-двенадцать на это потратил. Не более.
— Остальные тогда куда дел?
— Не повезло малёк. Три раза подряд «сет» натянул. Перебили, суки! Думал: «Как так! Не может быть!» А у них дважды «стрит» и один — «фулл хаус». Да-а-а, покер не преф. Там думать надо.
— Значит, тебе деньги на игру нужны?
— Не-е-е! Хватит! С этим завязал. Бизнесом хочу заняться. Начальный капитал нужен.
— Каким бизнесом?
— У-у-у, мало ли каким! Мы ж в Колумбии! Такие возможности! Мне тут партнеры канал подогнали. Из Панамы в Египет. А ты очень кстати в Колумбии оказалась. Если здесь затариться, в полтора раза дешевле получится. Пока тебя искал, по рекомендации скорешился тут с одним Хуанито из Картахены… Потом познакомлю.
— Бизнес в Колумбии?
— Ага.
— Догадываюсь, какой. Не боишься — в полицию сдам?
— Не-а! Пока товар не купил, предъявить нечего. А когда куплю, то это будет на твои деньги. Ты ж не пойдешь на себя заяву катать? А?
— …
— То-то! У тебя, вроде, около четырех лямов евро должно остаться?
— Мои деньги считаешь?
— Не твои — наши. Только благодаря мне ты их получила.
— Я тебе отдала всё, о чем договаривались. А оригиналы документов по лесу еще в Бильбао сожгла. Или… У тебя остались копии? Если остались, то можешь засунуть их…
— Знаю, знаю, куда! — улыбаясь, перебил Юрий и пальцем скользнул по ее подбородку. — Ты мне уже говорила. Но не волнуйся: копий не оставил… Может быть… Имеется кое-что другое, получше.
— Скотина, я тебе за все заплатила!
— Не, не за все. Ты заплатила за оказанные юридически услуги. А за молчание — ничего.
— За какое такое молчание?
— Давай, договоримся так! Слушаем, не перебиваем. У тебя, конечно, истерика начнется. Не можешь без этого. Но рекомендую пока держать при себе. Честно, достало уже! Потом, когда уйду, можешь орать, сколько угодно. Но только чтоб без меня. Согласна?
— Я спрашиваю, за какое это молчание?
— Нет, сначала кивни, что согласна… Вот так. Умница! Теперь можно продолжить насчет молчания… Ты что? Забыла?.. Ну, как же можно забыть об убийстве, о рейдерском захвате, о заведомо ложном доносе и еще одном покушении на жизнь?!
— Ты-ы-ы! — процедила Светлана, пыталась вскочить, но Юрий силой удержал на месте.
— Тише, тише, не кипятись! Мы же договорились. Орать будешь после.
Юрий достал из бокового кармана, показалось, записную книжку с глянцевым блеском стекла с одной стороны.
— Знаешь, что это такое?
— …
— Тоже телефон, только без кнопок. Смартфон называется. Сенсорный экран на всю панель… Прикольно? Да?.. Недавно купил.
— Решил *повыпендриваться*?
— Фу, как тебе не стыдно так выражаться?! Нет! На нем фотографии можно смотреть. Еще в интернет выходить. Возьми на заметку! В «Одноклассниках» и на «Фейсбуке» очень удобно с таким. Так… секундочку… включу.
Юрий сделал несколько манипуляций. Засветился экран, по которому поводил пальцем. Затем повернул экраном к Светлане. Там было фото какого-то документа с исправлениями, который, с первого взгляда, ей ни о чем не говорил. Только мельком глянула и пожала плечами:
— Что это такое?
— Это план развода по второму варианту, исправленный и утвержденный лично тобой, Светлана Владимировна… Припоминаешь?!
Светлана еще раз вгляделась в фото в смартфоне, но никак не могла понять, что это за документ.
— Ну, как же… Тринадцатое марта четвертого года. Наш самый первый раз… Нас еще тогда соседи через окно видели… Помнишь?.. Как же хорошо тогда было! Мне понравилось. А тебе?
— …
— Неужели забыла?! Мы еще после суши ели… Вино… Внизу у камина?.. Вспоминай!
Что-то эдакое Светлана стала припоминать. Вспомнила пурпурное платье со специальными застежками, отстегивающимися, если несильно потянуть… Тюль, взметнувшийся от сквозняка и зацепившийся за бра… Вытаращенные глаза соседей, увидевших ее, обнаженную, в объятиях Юрия… Ужин внизу, у камина, за низеньким стеклянным столиком… Суши, вино… Сидят на полу, на подушках… На нем китайский халат, ее подарок Окопову… На ней коротенький прозрачный пеньюар, который купила еще для свадебного путешествия и тогда в первый раз надела… Юрий подсовывает какую-то бумагу… Просит что-то быстренько утвердить… Она, вся такая деловая… Какие-то пункты с ошибками, которые зачеркивает и исправляет ручкой… Сомневается… Потом решается, размашисто пишет «Утверждаю», ставит свою подпись — «Окопова», зачеркивает и исправляет на «Исакова»… Действительно, выходит, что-то подписывала. Но что именно?! Убей Бог — не помнит!
— Ну как, вспомнила?!
— …
— Будем считать, что да.
— При чем здесь убийство? — преодолевая спазм в горле, еле выговорила она.
— И в самом деле, при чем? Обрати внимание на первый пункт. — Юрий увеличил на экране изображение. — «Разобраться со Скворцовым Антоном Игоревичем». Ты еще зачеркнула и сверху исправила на «Грачевым Игорем Антоновичем»… Хорошо видно? Дальше в скобках идет: «Забрать у него договоры займа с ИП».
Светлана молчала. Сидела, закусив губу, и совершенно не понимала, к чему клонит этот гад.
— Видишь ли, Светлана Владимировна, ты подписала эту бумагу тринадцатого марта. Внизу дата стоит. А Игоря Антоновича убили через две недели, двадцать шестого.
— Убили?! — воскликнула Светлана и попыталась вскочить. Но Юрий крепко держал ее за плечо. — Игоря Антоновича убили?!
— Да, убили.
— Но он же сам отравился! Паленой водкой! Мне Дореза сказал!
— Не водкой, а коньяком. Антоныч был непьющий. Сама прекрасно знаешь. Вообще не употреблял. Метанол ему силой влили.
— Значит… Это было убийство?! — вскричала Светлана и опять безуспешно попыталась вскочить. — Пусти! Не трогай меня!
Юрий с невозмутимой улыбочкой схватился другой рукой за ее правое плечо и сильнее придавил к скамейке.
— Сидеть! Да сиди ты смирно! Договорились же! Сейчас все выслушаешь спокойно. А истерить будешь после, когда уйду.
— А-а-а, теперь поняла! — прерывисто дыша, с ненавистью произнесла Светлана, оставив попытки встать. — Это ты! Ты его убил!
— А вот и не угадала. Не я. У меня алиби. Человек десять подтвердят, что в это время я был в офисе, занимался аварией. А вот у тебя, Светлана Владимировна, алиби нет вовсе.
— Скотина! Хочешь сказать: я убила Антоныча?!
— Разумеется. Только не как исполнитель. Видишь ли, у некоторых преступлений есть не только исполнители, но и заказчик. Кстати, в отличие от первого, второго труднее всего найти. Но не в нашем случае. Преступление налицо, а исполнители неизвестны. Зато вот заказчик… Вернее… заказчица!.. Кто же это мог быть?.. — Юрий театрально повертел головой по сторонам. — А-а-а! Так вот же она! — он правой рукой похлопал ее по плечу. — Собственноручно вписавшая имя жертвы. Даже мотив указала: «Заполучить у главбуха договоры». Что, не так, что ли?..
— …
— Копнем глубже. Спрашивается, а для чего понадобились ей эти договоры?.. Может, из чистого любопытства?.. Да ну, ерунда какая-то! А может, с помощью их незаконно отжать у бывшего муженька весь его бизнес, все его имущество?.. Вот это больше похоже на правду. Теперь другой вопрос. А обладала ли госпожа, тогда еще Окопова, возможностью совершить преступление?.. Безусловно! Финансы ей позволяли оплатить услуги исполнителей. И не один раз. Вот куда все восемь месяцев она выводила черный нал из фирмы ее бывшего мужа, а потом и ее собственной, когда активы перевели? Не знаешь?.. И каким это образом договоры из сейфа Антоныча как-то вдруг случайно всплывают в суде по разделу имущества? Кто их туда представил?.. Может, я?.. Нее-е-ет! Как я мог?! Я же представлял интересы другой стороны. Их туда предоставила именно ты, Светлана Владимировна. Так что мотив и возможности в совершении преступления практически доказаны. С помощью одной вот этой бумажки.
Он поводил экраном смартфона у нее перед лицом. А Светлана почувствовала, как воздуха не стало хватать. Будто невидимая рука схватила за горло и душит… душит… душит!
— Это ты все сделал! Ты! — еле выдавила она. — Ты ублюдок и негодяй!
— Опять оскорбления? Просил же! Насчет негодяя согласен. А насчет ублюдка… Пожалуйста, выбирай выражения! Вот ты сейчас обвинила меня в убийстве Антоныча? Тогда скажи, какой у меня мотив? А?.. Не знаешь?! То-то! У меня нет мотива. Я ничего от этого не получал.
— Врешь, получал! Миллион восемьдесят семь тысяч. Я тебе перевела!
— Хочешь меня соучастником подтянуть? Не, Светлана Владимировна, не получится. Я от тебя ничего не получал. Деньги ушли на какой-то обезличенный счет. Я даже не знаю, чей это.
— Тварь!
— Опять?! Кто ж тебя так воспитывал?
— Не твое дело, скотина!
— Да, не мое. Печально… Так что тебе не удастся привязать меня к убийству Антоныча. В отличие от некоторых, нигде нет ни одной моей подписи, подтверждающей это. Напротив, я отстаивал в суде интересы Николая Анатольевича, твоего бывшего мужа. Выступал против тебя… Ну… Ну, не получилось чуток. Как смог. Ты оказалась сильнее. Потому что у тебя были бумаги, которые изъяли у покойного. Тогда, в марте, зять Антоныча, Павел, землю рыл, из прокуратуры не вылезал, чтоб дело завели. Еле успокоили. Зато сейчас, когда получит эту бумажку, он сможет на вполне законных основаниях требовать возобновления дела. И дело возобновят! Поверь! Особенно, если этому Павлу подсказать, к кому лучше обратиться. Согласна?
— …
— Так что сто пятую, часть вторую, уже имеешь. А это до двадцати лет. Теперь по поводу заведомо ложного доноса. Как думаешь, с чьего номера было передано сообщение о контрабанде наркотических веществ, перевозимых господином Дорезой через границу?.. Правильно, с твоего мобильного. В журналах учета фиксируется время звонка. С этим входящий номер определить несложно. По этому доносу на таможне арестовали машину, а господина Дорезу продержали в камере двое суток. Но наркотических средств так и не нашли. Вот ведь незадача!.. Простая солома. Спрашивается, кому и зачем понадобилось доносить на Дорезу?.. В этой бумаге, — Юрий опять сунул ей под нос телефон, — черным по белому, пункт пятый: «Подставить Дозу, чтобы перевести активы на новую фирму и перехватить управление». Тут же синим твоей рукой фамилия «Дозу» зачеркнута. Исправлено сверху на «Дорезу Евгения Леопольдовича». Здесь мотив даже доказывать не надо. Все слишком очевидно. Смело прибавляем статью триста шестую. Это еще до трех лет… Ты как, слушаешь?.. Внимательно?.. Вот и умница. Едем дальше. Последний пункт: «Закончить с Окоповым». Как, по-твоему, это можно трактовать? Особенно в контексте предыдущих пунктов? Правильно, тоже как намерение убийства. По не зависящим от тебя причинам сделать этого не удалось. Но пыталась. Подтверждение тому то, что принадлежащая тебе фирма выделила средства на оплату вознаграждения за голову Окопова. По твоему указанию, кстати. Твой дядя подтвердит. Как объяснишь, зачем это понадобилось, если все долги Окопова перед тобой были покрыты за счет его имущества на основании решения суда? Если только… А?! Так что еще один эпизод имеем. Плюсиком к сто пятой будет статья тридцатая. Не согласна?
— …
— И в заключение — статья сто семьдесят четыре, один. Отмывание денег. Может, у тебя найдется объяснение, откуда в две тысячи третьем в твоем салоне взялось столько шуб, что оборот с их продажи составил аж сорок семь миллионов?.. А?.. Про мошенничество уж и говорить не буду. И так все ясно. Или тебе еще нет?..
— …
— Да, тут надо быть полной тупицей, чтобы не понять. Но ты ж у меня умница… Теперь подведем итог. На основании этой бумажки, Светлана Владимировна, — он сунул ей телефон, что чуть экраном не коснулся носа, — по совокупности светит тебе лет пятнадцать-двадцать. Преступления тяжкие. Тебя в стране нет. Поэтому материалы будут переданы в Интерпол. От него уже не спрячешься. Найдут в любой стране… О! — он глянул на часы. — Уложился в восемь минут, как и обещал. Надеюсь, все понятно изложил?
— Чего тебе надо?! — Светлана прошипела сквозь зубы, глядя в землю.
— В самом деле, чего?.. — Юрий взял ее за подбородок и поднял голову. — Ну не твоей же крови, Дарлинг? Зачем она мне? Всего лишь денег. Два миллиона двести тысяч долларов… Наличными. Ц! — он цыкнул языком и шмыгнул носом. — У меня там со счетами проблемка возникла. Заблокировали. Последние сто тысяч еле успел вытащить. Так что только наличка. Теперь слушай внимательно и запоминай. Открываешь счета в десяти местных банках. Переводишь на них с офшора деньги в баксах по сотне тысяч. В течение четырех дней снимаешь в каждом по двадцать пять штук. Потом едем в Боготу и делаем то же самое. Остальное снимем в Картахене. Там с моим приятелем Хуанито отправляешься в морской круиз на яхте, через океан в Египет. Не волнуйся, яхта небольшая, но комфортная, экипаж опытный. Уверяю, с Хуанито и «снежком» две недели путешествия пролетят незаметно. Даже еще захочется. Встречу вас по ту сторону Атлантики. Там сразу отдаю эту бумажку. И ты свободна, как птица. С чистой душой и совестью. Можешь ехать, куда угодно. Поняла?
— …
— А до этого момента мы будем вместе, в одной гостинице. Чтоб я тебя больше не искал. Поселился бы в твоей, да номер у тебя дешевенький. Сегодня же переедешь в отель «Спивак». Я говорил, это рядом. Номер тысяча двести пять. Ты там уже вписана. Ключи у портье. Если сегодня не переедешь, буду считать, что предложение отвергнуто. Тогда вообще мне не нужна. Завтра со спокойной совестью исполню свой гражданский долг. Сообщаю о свершенных тяжких преступлениях. По электронке направлю в Калининград эту бумажку с моими пояснениями. Как думаешь, сколько тебе дадут еще времени по миру побегать?.. Месяца три? Полгода? — он убрал со спинки руку и хлопнул себя ладонями по коленям. — Тэ-э-эк! Вроде все сказал… Ну-у-у… что?.. До вечера?.. — Юрий опять склонился к ней и с громким чмоком поцеловал в щеку. Она сидела в оцепенении. Потом встал и с невозмутимым видом зашагал вниз по аллее.
— Я не буду жить с тобой в одном номере, скот! — истерично вдогонку провизжала Светлана и вскочила на ноги. Лицо перекошено, задыхается.
— Вот… началось! — не оборачиваясь, с ухмылкой громко произнес Юрий. — Не могла дождаться, пока уйду! Отель «Спивак», тысяча двести пятый номер, не забудь! — и вразвалку пошел дальше, сунув руки в карманы брюк.
Слезы из глаз, грудь распирает, поджилки трясутся. Хочется убежать. Но куда? Светлана стояла и беспомощно озиралась по сторонам. Потом сорвалась и помчалась в противоположную Юрию сторону. Добежала до мостика, внезапно остановилась, схватилась за перила и всем телом свесилась через них. Слезы из глаз срывались и падали вниз, на камни, среди которых журчал ручей.
Внезапно ее схватили за ремешок сумки, висевшей по диагонали через плечо, и с силой потянули назад. От этого Светлана разогнулась, продолжая держаться за перила. Сзади перехватили за плечи и рванули на себя. Перила из рук выскользнули. Выгнувшись, по инерции попятилась несколько шагов назад и только тогда остановилась, с трудом поймав равновесие. Руки с плеч убрали. От неожиданности Светлана выдохнула и вздохнуть уже не смогла. «No! No, se;ora! No lo hagas! Por Favor! No lo hagas! (Нет! Нет, сеньора! Не делайте этого! Пожалуйста! Не делайте этого! — перевод с испанского)», — услышала взволнованное сзади, обернулась. Сквозь слезы увидела женщину. Ту самую, в темно-синем платье и косынке, курившую на скамейке. Светлая кожа совсем без загара, за сорок, но выглядит моложаво. Под косынкой черные вьющиеся волосы, собранные в пышный хвост. Узкий лоб, тонкие дуги выщипанных бровей, большие карие глаза. Впалые щеки, прямой, крупный нос, как у греческих статуй. Пухлые губы маленького рта в бордовой помаде. Узкий подбородок с округлой бородавкой сбоку и немного выдающиеся скулы. Женщина опять схватила ее за плечи, с ужасом глядя своими большими темными глазами. «No lo hagas!» — повторила она. Светлана с расширенными зрачками, с открытым ртом пыталась вздохнуть, но не могла. Легкие до боли распирает, требуя вдоха. Но воздух через горло не проходит. Лишь хриплые звуки из него: «И… И… И…» Тут — как клапан прорвало. Вдохнула полной грудью и на выдохе издала продолжительный жуткий рык: «А-а-а!» Ватные ноги сами стали подгибаться. Так бы и завалилась в белом да дорожку, кабы не дама в синем. Она подхватила Светлану за талию и, поддерживая, повела к скамейке. Уже подходя, скрюченная, разразилась рыданиями. Усадили на скамейку, сели рядом. Светлана уткнулась лицом в грудь женщины, содрогаясь от плача. Та ее гладила по голове, приговаривая: «Llora, cari;o! Llora! Todo pasar;. (Плачь, милая! Плачь! Все пройдет. — Перевод с испанского)».
Светлана рыдала долго. Все это время женщина прижимала ее голову к своей груди и гладила по волосам. Прогуливающиеся по аллее недоуменно косились в их сторону. Некоторые останавливались, спрашивали, чем помочь. Женщина всегда жестом показывала, что не надо, и те шли дальше, недоуменно оглядываясь. Нарыдавшись и перейдя на всхлипы, Светлана опомнилась, снизу покосилась на женщину. Стало неловко, отпрянула от ее груди, выпрямилась. Женщина, сочувственно улыбаясь, передала ей платок. Светлана взяла и пару раз кивнула в благодарность. Вытерла слезы, высморкалась.
— Espa;ol?.. English?.. Deutsch?.. Portugu;s?.. Fran;ais?.. — спросила женщина.
— English, — всхлипнув, ответила Светлана.
— Окей, английский. Меня зовут Эстела, — представилась женщина по-английски.
— Све… Све… Светлана, — сквозь всхлипывания представилась в ответ.
— Вы русская?..
— …?
— Я слышала, как вы говорили с тем человеком. Русский не знаю. Но на слух от других языков отличить смогу.
— Да… рус… ская.
— Сеньора Светлана, прошу вас, не делайте этого, пожалуйста! — в глазах Эстелы, полных сострадания, перекатывали слезы жалости.
— Чего… не делать?
— Я видела, как вы хотели броситься с моста… Не стоит он этого! Не стоит!
Светлана всхлипнула, опять скривилась и негромко завыла, уткнувшись в платок.
— Успокойтесь… Пожалуйста… Может, я смогу вам чем-нибудь помочь?
— Нет, не сможете.
— Он забрал у вас паспорт. Я видела.
— Да.
— Он удерживает вас насильно?
— …
— Тогда вам следует немедленно обратиться в полицию!
— Нет. Полиция не поможет.
— Почему?
— Потому что это ужасный человек. Бандит.
— Бандит?.. Гангстер?
— Да.
— Теперь понятно. Я слышала, русские гангстеры очень жестокие.
— Да.
— Но что ему надо от вас?
— Чтоб я была с ним. Держит, как рабу. Партнерам меня хочет подложить. Чтоб я на яхте с одним в Египет в путешествие отправилась. Хуанито какой-то, которого я не знаю.
— Отсюда…? На яхте?
— Нет. Из Картахены.
— Juanito de Cartagena, — еле слышно произнесла Эстела. Потом громко к Светлане: — Тогда тем более вам нужно идти в полицию!
— Нет-нет! — встрепенулась та, подняла на Эстелу заплаканные глаза и схватила за ее руку. — Ни в коем случае! У него такие связи!.. Они везде меня найдут! Везде! И тогда!..
Светлана испугалась, что эта женщина сама обратится в полицию. Тогда все пропало. Юрий даст ход той бумаге. Поэтому придумала отговорку.
— Понимаю… Понимаю… Может, все-таки могу вам чем-нибудь помочь?
— Ничем, ничем не можете! Спасибо вам большое! — Светлана пыталась вернуть Эстеле платок, но та жестом показала оставить себе. — Простите меня, пожалуйста, за мои… Простите!
Она еще раз протерла платком глаза, встала в намерении идти. Эстела задержала ее жестом.
— Подождите! Прошу вас! Пообещайте больше не думать о самоубийстве! Это страшный грех! Уверяю, все пройдет! Поверьте! Я знаю. И вы еще сможете быть счастливой! Обещаете?!
— Да… Обещаю! — кивнула Светлана. — Не беспокойтесь за меня! Со мной все будет… Спасибо вам большое! Вы очень добрая. Спасибо! До свидания!
— До свидания, сеньора.
Светлана повернулась и заспешила вниз по аллее, на ходу вытирая слезы.
— В каком отеле вы остановились? — крикнула ей Эстела издалека.
Светлана, не останавливаясь, сделала пол-оборота и махнула рукой, показывая, что неважно.
Когда молодая сеньора в белом скрылась за поворотом, женщина в синем вздохнула, оправила платье, потерла рукавом мокрое от слез пятно на груди, достала сигареты, закурила и застыла после первой же затяжки. На скамейке напротив увидела оставленную фотокамеру. Встала, скорым шагом подошла, взяла, хотела уже побежать догонять, но передумала, лишь сказала негромко вслух: «El hotel «Spivak»? Hmm! Y esto es incluso curioso! (Значит, отель «Спивак»? Хм! Это даже любопытно! (Перевод с испанского)».
Нетвердой походкой, пошатываясь, в джинсах и сером блейзере поверх белой блузы (на улице прохладно), с белой розой в волосах, той самой, что еще с парка, с дорожной сумкой через плечо Светлана тащилась по улице, оглашая вечернюю тишину мерным, дробным стуком по тротуарной плитке колесиков большого бежевого пластикового чемодана, который тянула за собой за выдвижную ручку. За пару часов до этого, добежав до своей гостиницы, она, первым делом, купила в баре успокоительное: бутылку виски «Далморе» и две пачки сигарет «Макинтош». Захотелось чего-нибудь дорогого напоследок. Запершись в номере, квасила в одиночку, курила одну за другой, плакала. Ей было страшно. То, что раньше только подозревала, оказалось жуткой правдой. Смерть главбуха, Игоря Антоновича, не была случайной. И к этой смерти, несомненно, причастен Юрий. Но этот носатый иуда, пользуясь ее доверием, подстроил всё так, что виновной оказалась только она. С гада же как с гуся вода. Чистенький. И задумал он это еще до того, как у них завязались отношения. Ведь тот чертов план развода, который она сдуру собственноручно утвердила, у него был готов еще до их первого любовного свидания. Ведь пришел на него уже с ним! Заранее, ирод, все спланировал. И нынешний шантаж тоже. Светлана не считала себя повинной в смерти главбуха. Считала себя коварно обманутой. Юрий, как удав, обвил всю кольцами и стиснул в мертвой хватке, что не вырваться. Достаточно с его стороны еще небольшого усилия — и от нее останется безжизненный кожаный мешок, набитый перемолотыми костями. Единственным выходом видела — дать Юрию, чего он хочет. Тем самым… Нет, не избавиться от него окончательно. Она не настолько наивная. Прекрасно понимала: ублюдок не отстанет, пока не вытянет все до последнего. Но, принимая его условия, сможет как-то оттянуть время, за которое что-нибудь придумает и выкрутится, даже несмотря, что ее толкают на что-то другое — вероятно, еще один криминал, связанный с контрабандой наркотиков.
«Сволочь… Скотина… Ублюдок!..» — бормотала себе под нос, таща за собой дребезжащий чемодан. После полулитра выпитого и почти пачки выкуренного — тупая заторможенность. Мысли мрачные, путаные: «Ублюдок!.. Негодяй!.. Невиноватая я! Не виновата! Я не хотела!.. Не… Не знала… Это… Это ты, скотина!.. Ты, носатый!.. Тварь! Подставил, сука!.. Не я это…» Светлану качнуло и повело в сторону. Обо что-то споткнулась, упала, успев подставить руку, чтобы не удариться лицом о тротуар. «Уи-и-и!» — заскулила она, но вовсе не от физической боли. В душе пекло. Подобрала колени, встала на четвереньки, упираясь руками в плитку, и запричитала в голос: «Уи-и-и… Это не я!.. Не я!.. Я не хотела, чтоб убили Антоныча! Обманул! Обманул, скотина носатая!.. Сказал… Сказал, что… Что он… Уи-и-и… Коля!.. Коля!.. Коленька!.. Что я наделала?! Как мне теперь?.. Как?! Уи-и-и… Прости!.. Прости меня, Коленька!.. Помоги… Прошу… Помоги… Уи-и-и!»
Где-то впереди послышались ритмичные басы музыки. Светлана опомнилась, поднялась на ноги, опять взялась за чемодан. На узкой улочке, куда свернула срезать петлю главной дороги, в неясном свете неоновых фонарей из-за поворота показалась толпа подростков. Когда немного приблизились, различила человек десять разных рас. Черные, азиаты, европейцы. Заводилой шел высоченный негр в сером худи, с накинутым до глаз капюшоном, держа на плече здоровенный музыкальный центр, из которого и доносились эти громкие ритмы. Увидав их, Светлана подумала: «Ну, вот и все! Приплыли!» Пробил мелкий озноб, но… Голову прямо, плечи назад, грудь вперед, взгляд с вызовом, как перед последним боем. Ей, одинокой, от шайки подростков, хлещущих на ходу пиво, на этой безлюдной улочке ничего хорошего ждать не приходилось. И она приготовилась с гордо поднятой головой встретить и принять то жуткое, что сейчас с ней сотворят. Хуже, чем есть, уже не смогут. «Эх! Помирать, так с музыкой!» — подумала она, глядя на толпу, и вдруг запела. Хотелось что-нибудь героическое, вроде: «Это есть наш последний и решительный бой!» Но вместо затянула дрожащим голосом и фальшивя:
Взвейтесь кострами, синие ночи!
Мы пионеры — дети рабочих.
Близится эра светлых годов.
Клич пионера: «Всегда будь готов!»
Левая рука как-то сама поднялась над головой в пионерский «салют», потому что правая занята чемоданом. За десяток шагов до нее вожак выключил музыку. Стало тихо. Лишь только срывающийся хрипловатый голосок Светланы нарушал тишину улочки. Толпа подростков приблизилась и, не доходя, разделившись надвое, на приличном расстоянии стала обтекать ее с обеих сторон, как какую-то искрящую трансформаторную будку под напряжением. При этом пацаны странно косились. А заводила-негр вообще принял так сильно левее, что чуть не касался плечом стены дома. Через некоторое время сзади вновь загремела музыка. Когда бум-бом басов стал сзади стихать, Светлана все еще блеяла, повторяя один и тот же куплет:
Взвейтесь кострами, синие ночи!
Мы пионе-е-е… ры… рабо-о-очих.
Близится эра-а-а…
Опасность миновала. Умолкла. Пьяно икнула на всю улицу. Опустила руку. «Уф! Пронесло!» — подумала она и пошла дальше, барабаня по плитке колесиками чемодана. Если б сейчас ей сказали, что буквально минуту назад она здесь, стоя на четвереньках, скулила, прося прощения у бывшего мужа, звала его на помощь, ни за что не поверила бы.
Массивное здание красного кирпича, подсвеченное снизу прожекторами, Светлана увидела издалека. Ни одного угла. Круглая в плане гостиница «Спивак» напоминала мрачную средневековую башню, только без зубцов сверху и решеток на окнах. Верхние два этажа выделялись белым и, в отличие от других, имели балконы по всему периметру.
Холл весь в глянце мрамора, в зеркалах, в позолоте люстр и колонн, с мебелью и панелями темного дуба выглядел богато. Неожиданно там оказалось очень просторно. Это здание вовсе не было замкнутым кругом. Скорее, как подкова, окружность без сегмента, полая внутри. Колодец без части стенки. Внизу, по центру, круглый бассейн с подсветкой, со столиками кафе и баров вокруг. На внутренней стороне стен колодца балконов куда больше, чем снаружи. Каждый этаж имел сплошной, куда выходили двери номеров. Оригинальная архитектура, когда выходишь из номера и сразу видишь изнутри всю гостиницу: фойе с бассейном, ресторан, кафе и бары, а также небо над головой за стеклянным куполом.
Однако у Светланы было не то настроение, чтобы любоваться роскошью внутреннего убранства. Она подошла к длинной стойке рецепции. Представилась Светланой Исаковой и попросила ключ от тысяча двести пятого. Девушка-портье пощелкала на компьютере, кивнула и выдала карточку-ключ. После подошла на другой конец стойки и обратилась к портье-юноше, у которого поинтересовалась насчет наличия свободного номера. Таковой имелся, который Светлана тут же сняла по паспорту Окоповой, оплатив четыре дня проживания. На лифте поднялась в свой пятьсот одиннадцатый, стандартный номер с ванной, оставила там вещи. Ей не хотелось жить с этим подонком в одном номере. Это будет ее встречным условием на шантаж, которое Юрию принять-таки придется. Даже не став распаковываться, опять к лифту, на двенадцатый этаж, в номер 1205, отметиться, что условия приняты и она уже здесь.
Робко постучала. Не открывают. Еще раз. То же. Воспользовалась своим ключом, открыла. Никого. Осмотрелась. Просторный люксовый номер выглядел много лучше, чем ее. В одном пространстве объединились и гостиная с мягким угловым диваном, креслами, стульями вокруг стола; и спальня с широкой кроватью, тумбочками, встроенным шкафом, телевизором. Два окна с балконом на каждом. За дверью, у входа, ванная комната, отделанная серым мрамором: два умывальника, унитаз, биде, душевая кабинка и, разумеется, полноразмерная ванна. На прикроватной тумбочке заметила плоскую прямоугольную коробку с прозрачным пластиковым верхом. В ней сложенные черные пояс и чулки с кружевным рантом. Только от одного их вида передернуло и появился позыв к рвоте. Спешно отошла в сторону. Села в кресло подождать. От выпитого все еще мутило. За день столько переживаний, так вымоталась, что, наверное, задремала.
И опять стук в дверь. Светлана встрепенулась, приложила пальцы к вискам и подумала: «Стучат… Блин, такое уже было!.. Совсем недавно… Ну, точно… Месяц назад, в Боготе. Офицер полиции ломился… Сейчас-то кто там? А-а-а, наверное, этот! Носатое чмо ключ потеряло, что ли?» Стук повторился. Пришлось встать и идти открывать. Однако это был не Юрий. За дверью стояла та самая дама из парка, на груди которой сегодня рыдала. Вообще нежданчик! Сеньора преобразилась. Черное, драпированное, без рукавов, вечернее платье с блестками до колен стиля «фокстрот» начала прошлого века, лоб перетянут атласной лентой с брошью и воткнутым под нее пером. В ушах длинные серьги-подвески с каменьями. На шее колье.
— Вы?! — удивилась Светлана по-английски.
— Да, я! — улыбаясь, ответила Эстела. — Доброй ночи, дорогая! Как себя чувствуете? Лучше?
— Доброй ночи! Спасибо, лучше…
Повисла пауза. Некоторое время так и молчали, глядя друг на друга. Светлана не могла понять причину этого странного визита.
— Простите за вторжение! — спохватилась гостья. — Но вы оставили фотокамеру. Там, в парке, на скамейке.
— Ой… Я про нее совсем забыла.
— Неудивительно! Вы были в таком состоянии! Вот она! Возьмите!
— Спасибо! — Светлана нерешительно приняла фотоаппарат и спросила удивленно: — Но-о-о… Как вы узнали, где я?
Эстела непринужденно рассмеялась.
— «Отель «Спивак» я пойму и по-русски. Ваш, э-э-э…. Ваш мужчина в парке назвал гостиницу, когда уходил. Я, кстати, тоже здесь остановилась. Вы позволите?
— Да, пожалуйста! Проходите! — Светлана посторонилась, пропуская гостью внутрь.
Эстела вошла и как-то по-свойски, не стесняясь, осмотрелась. Заглянула в ванную, прошлась по номеру, остановилась у кровати, взяла с тумбочки коробку.
— О-о-о! Это пояс и чулки?
— …
— Какие миленькие! И номер для молодоженов. Может, ваш русский гангстер все-таки любит вас?.. Только так, несколько своеобразно?
— Нет! Этот никого любить не может! Только себя.
— Вы, безусловно, правы! — живо откликнулась Эстела. — Мужчины! Эти грязные животные не в состоянии по-настоящему любить! Даже не знают, что это такое! Не то, что мы, женщины!.. Не правда ли?!
Эстела подошла сзади и сбоку, склонилась к ее волосам, потянула носом.
— М-м-м! — с блаженством промычала она, прикрыв глаза и запрокинув голову. — Вам говорили, что вы очень красивая?.. А кожа!.. — обратной стороной пальцев дотронулась до затылка и провела вниз по шее. — М-м-м… — еще раз через нос протянула она. — Какая нежная. Подобно шелку… Эх-х-х… Моя дорогая, красота — это не слабость, а сила. Такой, как вы, стоит захотеть, и получит все, что пожелает! Не правда ли?
Светлана опешила, но вида не подала. Эстела явно подкатывала, делала знаки внимания. Подобное с ней впервые, когда так откровенно кадрит особа одного с тобой пола. Даже не знала, как вести себя дальше.
— Да, может быть, — состроив маску жертвенной овечки, с обреченным видом ответила Светлана, у которой мурашки прошлись по спине. — Только не в моем случае.
— Почему же? — Эстела обошла ее, встала лицом к лицу, заглянула в глаза. — Ты себя так дешевого ценишь?
Синьора перешла на «ты». Вообще-то, в английском нет различий в личных местоимениях «ты» и «вы». Там для всего используется одинаковое «you». Уважительность и панибратство определяются лишь интонацией. И вот по интонации Светлана уловила: с ней стали на «ты».
— Нет! — ответила Светлана. — Не дешево.
— Тогда почему ты с этим человеком?
— Потому что я полностью в его власти. Вы же видели: у него мой паспорт! Здесь, за границей, я ничего не могу сделать, даже уйти от него. Я пыталась! Но у него такие связи!.. Найдет везде!
— Дорогая, ты сейчас в Колумбии. А это моя страна, а не твоя ужасная Россия. Я тоже здесь имею кое-какие связи. Почему бы ими не воспользоваться?
Светлана не понимала, к чему клонит ее новая знакомая, но уже догадывалась, чего именно ей надо лично от нее. Предпочла не отвечать, скромно потупив глазки.
— Мне очень не нравится, когда подобные животные в штанах так обращаются с женщинами, — продолжила гостья. — Я про твоего русского гангстера. Когда-то со мной так же. Но посмотри на меня! Я в полном порядке и совсем не думаю о самоубийстве! — сеньора стала в позу, выставив коленку вперед, задрав голову, прикрыв глаза, с небрежно ладонью вверх на уровне глаз. — Хочешь, я тебя избавлю от него?
— Как это — избавите?
— Раз и навсегда!
— Что значит «навсегда»?.. Что вы имеете в виду?
— Ну-у-у, дорогая, в отношении человека понятие «навсегда» имеет только одно значение.
— Хотите сказать, что его у… — в интонации Светланы были одновременно ужас и надежда.
Эстела не дала договорить, прижав палец к ее губам.
— Тише, тише! Не надо слов! Мы ведь женщины. И так можем понять друг друга. Просто хочу дать тебе шанс избавиться от этого… м-м-м… неприятного человека.
Там, где только что еще ничего не было, кроме пустоты, отчаяния и страха, в ее сердечке, даже не затеплилась, а сразу вспыхнула надежда. Эстела говорила так спокойно, властно и убедительно, что не оставалось сомнений в реальности предложений. О несбыточном чуде, которое вдруг навсегда избавит от этой мрази, от Юрия, Светлана пьяно грезила буквально пару часов назад в своих одиночных возлияниях в номере отеля «Мерседес». Типа, кирпич носатому на голову, машиной задавит, куском мяса, гад, подавится или фен в ванну уронит. И чудо явилось! Явилось в лице этой женщины. На странный намек Светлана смолчала, но чувствовала: щеки наливаются румянцем.
— Так как на счет шанса?.. Хочешь им воспользоваться?!
Светлана ужасно хотела, но не ответила. Предложение было столь невероятным, что опешила.
— Чего молчишь? — мягко напирала Эстела. — Поверь, другого шанса-то не будет!
— Да, хочу! — эмоционально выдохнула Светлана, и какой-то огонек мщения блеснул в ее глазах, который не остался незамеченным.
Эстела просияла.
— Очень хорошо! Рада, что решилась! Ведь мы, женщины, все консерваторы. Природа уж так устроила. Нам очень трудно что-то менять. Даже подчас не можем вовсе избавиться от плохого. Всегда терпим! Но вижу, ты не из этих! Так ты готова?.. — Эстела зашла сбоку и еще раз провела пальчиками по волосам, спустилась ниже по спине до ягодиц.
Вместо ответа — легкий кивок.
— Прекрасно! У меня внизу, в ресторане, сейчас небольшой саммит. Спущусь туда ненадолго. Думаю, часик-полтора, не более. Потом обратно сюда. Подождешь?
— Но сюда же придет этот…
— Кто? Твой Юрий? — Эстела рассмеялась. — Не волнуйся за него! Уверяю! Этой ночью он здесь не появится. Будет занят. От Франчески и Исси еще никто не уходил. А ты пока прими ванну и надень этот комплект! — она кивнула на коробку с поясом и чулками на тумбочке. — Мне кажется, тебе будет очень к лицу… Так как, наденешь?
— Да, — очень тихо произнесла Светлана, сильнее потупилась и больше раскраснелась.
— Какая ты прелесть! — Эстела еще раз погладила ее по волосам. Затем развернулась и пошла к выходу.
Когда за гостьей закрылась дверь, в голове Светланы всё как-то сразу смешалось: и мостик в парке; и Юрий; и забытая фотокамера; и «навсегда избавиться»; и грудь Эстелы, в которую плакалась; и номер для новобрачных; и единственный шанс; и Франческа с Исси; и любовное свидание с женщиной; и животные в штанах; и пояс с чулочками… Из этого хаоса обрывков мыслей чаще всего всплывали «Как узнала номер комнаты?» и «Она назвала Юрия по имени!» В такой свистопляске мыслей Светлана совсем не знала, что делать дальше. То ли спуститься в свой номер, взять кое-что для ночевки здесь? То ли сразу идти в ванну? Посомневалась-посомневалась и выбрала. Выбрала минибар.
Когда в номер вошли, Светлана сидела с ногами в кресле, спиной к двери, курила и иногда прикладывалась к миниатюрной бутылочке коньяку. Покосилась назад. Нежданно это был Юрий. Мельком глянула и тут же отвернулась, сделав каменное лицо. Неприятно было смотреть на это создание. Вроде в его появлении ничего удивительного, но в душе все оборвалось. Воспылавшая надежда тут же погасла, сменившись мраком разочарования. Эстела обещала: носатого этой ночью здесь не будет. И вот же ж, приперся, скотина! Выходит, и Эстелы сегодня тоже не будет! И шанса, о котором намекала!
— Во-о-о, Дарлинг! — воскликнул Юрий, спешным шагом пройдя мимо к шкафу-купе у кровати. — Правильное решение!
— Я не буду жить с тобой в одном… — с ненавистью, сквозь зубы процедила Светлана, но ее перебили.
— Фу, накурила! Давай договоримся так: курить выходи на балкон! Дышать невозможно! Воняет!
— Раньше тебе почему-то не воняло.
— Так это раньше! Сейчас воняет. Кстати, очень противно. И прими это к сведению, Дарлинг!
— Кажется, просила не называть меня…
— А где тут мои джинсы? — шутливо воскликнул Юрий, перебив опять, копаясь в шкафу. — Черт, так вот же ж они! На месте висят… Дарлинг, какую майку посоветуешь надеть? Синюю? Или эту, «Адидас»?
Угасшая надежда полыхнула по новой. Носатый, похоже, не собирался оставаться. Забежал переодеться по-быстрому. Поэтому так и суетится. Покосилась в его сторону. Юрий стоял возле открытого шкафа, держал в руках и рассматривал две майки на плечиках. На нем тот самый белый костюм, только без шляпы и пиджака.
— Коричневую надень, — с раздражением ответила Светлана и сделала глоток из бутылочки. — Цвета какашки. Тебе пойдет.
— Точно! — воскликнул Юрий, вешая обе майки обратно в шкаф. — Ты права! Гавайскую, пеструю!
Юрий стал раздеваться, бросая одежду прямо на пол, чего раньше никогда не делал. Либо складывал аккуратно, либо вешал на плечики. Разделся догола. Достал из шкафа свежие трусы, надел. Потом джинсы, пеструю гавайскую рубаху, кроссовки без носок. Прошел в ванную, откуда вышел, благоухая одеколоном.
— Дарлинг, — крикнул от дверей, — те шмотки положишь в корзину для стирки! Утром не забудь горничной сказать, чтоб в прачечную отнесла… Меня до завтра не жди и не скучай! Чмоки! — с этими словами Юрий вышел из номера.
Юрий разговаривал с ней таким приказным тоном, как и она когда-то с ним. Вроде должно взбесить. Но Светлана лишь улыбнулась, скомкала в пепельнице сигарету, встала и пошла собирать вещи в корзину, проворчав на ходу: «А где «пожалуйста», скотина носатая?!» Потом спешно спустилась в свой номер на пятом, взяла ночные крема для рук и лица, еще духи, расческу. Надо поживее. Ведь скоро придет Эстела.
Синьора появилась около полуночи. Светлана встретила ее в гостиничном халате. Эстела, прямо с порога, обняла ее за талию, поцеловала в губы и так, в страстном поцелуе, увлекла за собой внутрь. Сразу следом официант вкатил тележку, на которой шампанское в ведерке со льдом, коробка шоколадных конфет и ваза, полная различных фруктов. Пока официант выставлял это на стол, Эстела оторвалась от поцелуя и рывком распахнула на Светлане халат, разглядывая. Под халатом — лишь узенький черный пояс и чулочки на резинках. Официант, закончив, покосился в их сторону, тоже рассматривая Светлану. Та поймала его взгляд. Постная мина с полуулыбкой. Ни тени смущения. Ни блеска в глазах от обнаженки. Наверное, для него такое зрелище столь привычно, что ни один мускул не дрогнул на лице, бровью не повел. Стоял спокойно и равнодушно косился, выжидая. А Светлана подумала: «Да что ж это такое?! Стоит только надеть чулки с поясом, как обязательно кто-то посторонний на тебя пялится!.. Че ты смотришь?.. Не видел никогда?..» Хотела показать ему язык, но не стала. «Ах, какая ты!..» — на выдохе прошептала Эстела, нехотя отцепившись от халата. Достала из клатча купюру, подошла к официанту, отдала. Тот, принимая, слегка склонил голову и неспешно выкатил тележку из номера, не произнеся ни слова.
Светлана проснулась, когда за окном уже вовсю солнце. Глянула на часики. Без четверти девять. Справа Эстела, едва прикрытая одеялом, мерно сопела на спине, с раскинутыми руками, широко разведенными ногами, заняв большую часть кровати. В отличие от нее, для Светланы эта ночь не была ночью страсти. Скорее, марафон сексуальных игр, в котором никак не сойти с дистанции. Хочешь-не хочешь, а до финиша добраться надо. Заниматься сексом с увядающей дамой с дряблой грудью совсем было не в кайф. Нет, какого-то особого брезгливого отвращения не испытывала и каких-то слишком уж неприятных ощущений тоже. Но, в отличие от партнерши, удовольствия не получила никакого, хотя имитировала с прилежанием. «Фу! — думала она, косясь на спящую Эстелу. — И как мужики это лижут? Да еще с такой охотой! Фу! Не понимаю!»
Но не это сейчас беспокоило Светлану. Как только проснулась и разлепила веки, ее больше всего волновал только один вопрос: вчерашнее предложение Эстелы избавить от Юрия раз и навсегда. Считала, этой ночью свою часть сделки добросовестно выполнила. Теперь гадала, исполнит ли Эстела свою. Может статься, забудет об обещании или, уже получив свое, просто кинет. А если и исполнит, то каким образом это будет сделано? Хотелось бы скорее уж определиться, чтоб так не нервничать. Но будить Эстелу не решалась. Лежала рядом на краешке кровати, свернувшись калачиком, и ждала, когда та проснется сама.
Вскоре Эстела зашевелилась, повернулась на бок, потом на другой и опять на спину. Не открывая глаз, сладко потянулась в истоме и от души зевнула. Села, еще раз зевнула и только тогда открыла глаза.
— М-м-м! — промычала она и протянула к Светлане руки. — Дорогая, ты здесь?.. Ну, иди же! Иди ко мне!
Светлана послушно подползла на коленях. Эстела обвила руками ее шею и поцеловала в губы. Потом отпустила и завалилась обратно на подушки, опять распластав руки.
— О-о-о, этой ночью было что-то! Великолепно! Мне понравилось… — растягивая слова, плавно произнесла она, глядя вверх. Потом повернула голову и обратилась к Светлане: — А тебе как?
— Мне тоже было очень хорошо! Очень приятно…
— Правда?!. Как я рада! У тебя ведь такое с женщиной случилось впервые? Не так ли?
— Да, — тихим голоском призналась Светлана.
— И с кем лучше? С мужчиной или женщиной?
— С… — она растерялась и не знала, что ответить. — С женщиной.
— Говоришь, с женщиной?.. Хм-м-м, лгунишка! Ты хорошая актриса. Но меня не обмануть. Я-то вижу: ты вовсе не по этому делу. Сначала думала, оставить тебя для себя. Но, к сожалению, лесбо не твое. А жаль! Хотя этой ночью очень старалась. Умница! Спасибо! Если так и дальше будешь стараться, получишь все, что пожелаешь. Согласна?
— Да.
— Вот и хорошо… А чего взгляд такой озабоченный? Спросить о чем-то хочешь? Не так ли?
— Да, хочу.
— Тогда спрашивай!
— Я по поводу… э-э-э… Вчера вы говорили про шанс…
— А-а-а, так ты о своем русском гангстере беспокоишься! О-о-о! — Эстела закатила глаза и очередной раз потянулась, выгнувшись. — Ну-у-у, как так можно?! А-у-у-э! Только проснулись — и сразу о делах! Подождать никак?.. Подай лучше сигарету!
Светлана живенько вскочила, взяла со стола пачку, зажигалку и пепельницу. Опять на кровать. Подала одну и щелкнула зажигалкой. Сеньора глубоко затянулась и с наслаждением выпустила вверх струйку дыма:
— У-у-уф… Что же с тобой делать?! Сколько там у нас времени?
— Половина десятого.
— Уже?!
— …
— Да, надо пошевеливаться. Ведь сегодня такой день… И не переживай ты так! Я ведь не мужчина. Напрасных обещаний не даю… Сегодня же исполню, что обещала.
— Что исполните?
— Сегодня ты навсегда избавишься от своего плохого человека.
— Сегодня?!
— Да. Желаешь лично убедиться?
Светлана задумалась. Один раз уже пустила дело с Окоповым на самотек. И вот что из этого получилось. Бывший сбежал, поэтому она не может вернуться домой. Вообще-то, еще и из-за кое-чего другого. Но думала сейчас именно о бывшем.
— Так желаешь или нет? — повторила вопрос Эстела.
— Да, желаю! — твердо ответила Светлана.
Эстела рассмеялась:
— Думала, это русские гангстеры жестокие. Так и их женщины не уступают. Впрочем, я видела, как он с тобой обращался. Поэтому твое желание понять можно… — Эстела приложила ладонь ко лбу, как бы раздумывая. — Давай так… Сначала в душ… Составишь мне компанию?
— …
— Отлично! Потом спускаемся к завтраку. Сразу оденешься для выхода. Оттуда мой шофер отвезет тебя к месту, где сама все увидишь.
— Уже?..
— Ой! А что это у тебя с глазками? Большие такие стали! А чего так побледнела?
— Я не думала, что…
— Что это будет так скоро? Чего тянуть?.. Моя дорогая, не беспокойся! Стрельбы не услышишь. Кусков мяса и луж крови не увидишь. Кошмары потом сниться не будут. Уверяю! Так что больше не думай об этом и пойдем-ка лучше в душ! Дай мне руку!
Светлана сидела на заднем сидении здоровенного белого внедорожника «Шевроле Тахо», взбирающегося на крутом подъеме по шоссе среди горных лесов. Внутри просторно, можно ноги вытянуть. Мягкая кожа, удобные сиденья, и едет так плавно, что дорожной тряски вообще не ощущается, словно плывет. Водитель, грузный колумбиец с пышными усами на непроницаемом лице, за пятьдесят, в строгом костюме и фуражке, из-под которой выглядывали черные, как смоль, отливающие глянцем вьющиеся волосы до плеч, оказался немногословным. За всю дорогу ни слова. Хотя бы промолвил что! Молчит, как воды в рот набрал. От этого Светлана еще более нервничала. Ведь ее везут лично убедиться, что она избавится навсегда от этого подонка и шантажиста Юрия. Как это случится? Где это будет? Терялась в догадках, испытывая все больший мандраж. Впрочем, долго нервничать не пришлось. Машина свернула с шоссе на небольшую стоянку, с которой сверху открывалась великолепная панорама города в дымке, с высотками и башней небоскреба в центре, с зеленью парков и садов на окраинах. От гостиницы ехали всего минут пятнадцать. Шофер вышел, открыл ей дверь и жестом предложил следовать за собой.
Со стоянки по тропинке со ступенями поднялись метров на двадцать вверх по склону, вышли на небольшое плоское плато, где под уступом скалы, между деревьев и валунов текла речушка. Совсем неширокая. Если разбежаться, легко перепрыгнуть. Вода зеленоватая, до того прозрачная, что хорошо видны тени рыбок меж камней. Пошли по дорожке вдоль реки. Метров через сто показался обрыв, послышался шум воды. Спокойная речушка упиралась в каменную запруду. Верхний слой воды плавным, прозрачным потоком перекатывал через огромный валун и срывался с пятнадцатиметровой высоты на камни, в полете дробясь на отдельные струйки и капли. Дальше это была уже не речка, а скорее горный ручей, бурлящий и пенящийся, скатывающийся вниз по склону и теряющийся где-то среди кустов и деревьев. Это Светлана увидела с огороженной перилами смотровой площадки сбоку от водопада. Когда осмотрелась, водитель дал знак следовать за ним дальше. Немного вернулись назад, к бревну через речку, перешли на другой берег и сразу новый подъем. Невысокий совсем, метра три-четыре. Взобрались на уступ вдоль отвесной скалы. По нему необорудованная дикая тропинка, по которой прошли до обрыва. Оттуда, сверху, сквозь просвет между кустами хорошо видны и край водопада, и смотровая площадка рядом. Водитель остановился, достал мобильник, кому-то позвонил, при этом только слушал, сказав в конце лишь кратко: «Si». Убрав телефон, присел на камень, вытащил из внутреннего кармана небольшой узкий металлический термос, свинтил крышку, в которую налил кофе. Молча протянул Светлане. Она взяла, попробовала. Очень крепкий, горький, без сахара, но ароматный, и, когда горечь прошла, послевкусие приятное. Выпила мелкими глотками. Вернула крышку. Поблагодарила. Водитель налил себе. Пил тоже мелкими глотками, уставившись в одну точку.
Прошло уже минут десять. Ничего не происходило. Светлану так и тянуло спросить: «Какого черта мы здесь делаем?!» Но не решалась пока. Водитель опять достал термос, плеснул еще в крышку кофе. Дал ей. Успела сделать только пару глотков, как водитель вытянул шею, увидав что-то. Посмотрела в ту сторону. Внизу, на смотровой площадке, появились люди. Сначала девушка в обтягивающих коротких джинсовых шортах, белом топике и спортивных тапочках на босую ногу. Совсем юная брюнетка с короткой, как у парней, стрижкой. Фигурка стройная, животик подтянут, длинные загорелые ноги. Следом вторая девушка в коротеньком белом платье в горошек на бретельках, чуть ниже и чуть пухлее первой, но также довольно-таки стройная и загорелая. У этой светлые волосы собраны в хвост с заколкой в виде цветка. Еще через мгновение появился Юрий в своей гавайской рубашке. Он, смеясь, что-то говорил девушкам и размахивал руками. Все трое остановились у перил площадки и смотрели, как срывается вниз вода. О чем-то болтали, смеялись. Брюнетка подошла к Юрию, поцеловала в щеку. Потом то же самое сделала блондинка, но в губы и взасос. Юрий достал из кармана свой новомодный телефон, попросил девушек встать ближе друг к другу. На телефон сфотографировал их на фоне водопада. Еще снимок и еще. Передал телефон брюнетке, обнял блондинку и вместе с ней стал позировать. Несколько снимков с разных ракурсов, в разных позах. Потом сгрудились в кучку, рассматривая получившиеся фотографии, смеялись. Блондинка что-то выкрикнула и, заливаясь смехом, ловко перескочила через перила ограждения. Забралась на осколок скалы, нависающий над пропастью. Махнула Юрию рукой. Тот немного помедлил и последовал за ней. Забрался на камень. Похоже, трусил, но вида не подавал. Немного согнулся, заглянул вниз, за кромку, в пропасть, с опаской развернулся, подхватил девушку за талию и принял позу. Еще снимок. Брюнетка что-то им прокричала, показывая рукой. Вроде, просила поменяться местами. Юрий, боясь поскользнуться, часто перебирая ногами, осторожно обошел блондинку со стороны ограды, встал слева. Блондинка повернулась к Юрию лицом и взялась поправлять ворот его рубашки. Тут Светлана почувствовала взгляд. Юрий отвлекся от своей малолетки и смотрел в ее сторону. Показалось, заметил. В этот момент блондинка всей пятерней схватила Юрия за ворот рубахи и, закручивая тело, потянула на себя, подставив бедро, от чего тот, удерживая равновесие, чуть расставил руки и подался назад. Девушка тут же выпустила его рубашку и резким толчком раскрытой ладони в грудь придала отклонившемуся к пропасти телу дополнительный импульс. Юрий, не отрывая взгляда от Светланы, беспомощно сгреб рукою воздух, в намерении ухватиться за блондинку. Но та оказалась проворнее. Немного подсела, согнулась и проскользнула ниже. Заваливаясь спиной, он попятился, сделав короткий шаг назад. Еще шаг — и сразу сорвался. Никакого крика. Мгновение — и на осколке скалы над пропастью осталась только одна девушка в белом платье в горошек. Будто рядом никого никогда и не было. Когда Юрий сорвался, от неожиданности Светлана дернулась, от чего кофе из крышечки выплеснулся и расплылся по белой блузке длинным темным пятном. Тем временем блондинка склонилась над краем, заглянула в пропасть, потом выпрямилась, показала брюнетке пальцами знак «окей», соскочила с камня на землю, легко перебралась через ограду, и две девицы, не оборачиваясь, спешно покинули смотровую площадку.
«И все? — подумала Светлана, еще не веря в реальность увиденного. — Так быстро и так просто!» Был человек, от которого столько проблем. Раз! И нету! Значит, и проблем нет. В душе ни ужаса, ни жалости. Но и особой радости от свершенной мести тоже никакой. Какое-то равнодушие. Может, из-за того, что все произошло так быстро, и она еще не врубилась? «Это тебе за Игоря Антоновича, скот!» — прошептала Светлана, придумав себе оправдание и глядя на опустевшую смотровую площадку.
Водитель тронул ее за плечо, жестами показал вернуть крышку от термоса, который все еще держала, и следовать за ним. Вернувшись к машине, увидели на капоте смартфон Юрия. Водитель сначала открыл дверь Светлане, затем взял с капота телефон и сел за руль. Прежде, чем тронулись, Светлана попросила посмотреть этот мобильник. Водитель передал. Долго не могла включить, крутя с разных сторон, пока не нажала неприметную кнопку с торца. По дороге обогнали брюнетку и блондинку, мчавшихся под горку на скутерах. Светлана обратила внимание на их лица. Едут рядом, улыбаются, переглядываются, весело кричат что-то друг другу. Будто только что они прихлопнули какого-то комара, а не скинули в пропасть живого человека. Еще некоторое время Светлана возилась с незнакомым интерфейсом телефона, перебирая иконки, пока не нашла нужную папку с фотографиями. Первым был снимок Юрия. Стоит на краю пропасти, наклоненный назад, рука в движении загребает воздух, перед ним спина блондинки в белом платье в горошек, в полуприседе и немного согнувшись. Приглядевшись к кадру, обратила внимание на лицо носатого. Увеличила. Он смотрел не на девушку, не в объектив, а куда-то вправо и вверх, туда, где она стояла меж кустами. В его взгляде читались одновременно внезапный ужас от неизбежного, недоумение и удивление. Будучи убежденным негодяем, Юрий искренне считал, что только он обладает монополией на негодяйство, не в состоянии даже помыслить, что и другие могут с ним поступить так же. Этот взгляд на фото в ее сторону говорил, что в последние секунды жизни он осознал, как ошибался. Не один он такой. Светлана же, разглядывая его лицо, испытывала что-то вроде торжества. Этот гад, несомненно, увидел ее, узнал и в последний миг, наверное, догадался, кто именно так с ним. Пока любовалась предсмертным фото Юрия, машина подъехала к отелю. Не успела даже посмотреть другие снимки в телефоне.
До входа в отель шла в сопровождении водителя. В вестибюле столкнулась с Эстелой в костюме для верховой езды. Войлочный шлем с козырьком, короткий фрак, белое жабо, галифе, сапоги тонкой кожи со шпорами. В руках хлыст.
— Как тебе понравился Чорерра? — спросила она, дотронувшись хлыстом до плеча Светланы.
— Простите, что понравилось?
— Чорерра… Водопад, куда ездила.
— Он так называется?.. Да, там очень красиво!
— Надеюсь, зрелище не очень шокировало?
— Нет, не сильно.
— Результатом удовлетворена?
— Да, спасибо! Скажите, а кто были те девушки?
— Ты и вправду хочешь знать?
Светлана неуверенно пожала плечами. А синьора Эстела как-то странно скривила губы.
— Если так настаиваешь, то скоро с ними познакомишься. Это личные телохранители дона Ависпона.
— Кого?
— Дона Ависпона… А-а-а, ты ж не колумбийка! Тебе простительно не знать. Дон Ависпон — великий человек. Он контролирует здесь всё. Отсюда и вплоть до Панамы. Полиция, чиновники, судьи. Все! Все ему здесь подчиняются.
— И эти девушки — телохранители?
— Что тебя смущает?! То, что девушки?.. Зря! Исси, кстати, — чемпионка Медельина по кикбоксингу. Это которая брюнетка. А Франческа — призер Бразилии по джиу-джитсу. Очень тебе советую даже не пытаться спорить с ними и всегда слушаться!
Светлана как-то сразу не въехала в странный смысл последней фразы синьоры, поэтому часто закивала головой, соглашаясь.
— Ну, что ж! — с улыбкой продолжила Эстела. — Надеюсь, я исполнила свое обещание?
— Да. Я вам очень благодарна, что избавили меня от этого… Этого монстра! Спасибо вам!
— Не надо меня благодарить! — Эстела состроила мину недоумения. — Я здесь совершенно ни при чем. Это дон Ависпон распорядился. Так что все благодарности к нему. Кстати, у тебя сегодня же будет такая возможность. У дона Ависпона юбилей. Едем отмечать на его горное ранчо. Километров пятьдесят отсюда. Ты тоже приглашена. Это большая честь.
— Я-а-а?! — удивилась Светлана и вытаращила глаза.
— Да, ты. Считай, тебе крупно повезло. Если дону Ависпону понравится, он может быть очень и очень щедрым. Не подведи меня! Постарайся, как ты умеешь!
Эстела провела кожаной петлей на кончике хлыста по ее щеке.
— Но… — пыталась возразить Светлана.
— Никаких но! От приглашения дона Ависпона не отказываются. Твой паспорт, — синьора достала темно-красную книжицу с золоченым двуглавым орлом, — останется пока у меня. Сейчас Рауль проводит тебя в твой номер, — она кивнула на шофера сзади. — Соберешь свои вещи и спустишься на стоянку. Синий микроавтобус. Рауль покажет. Выезд на ранчо через полчаса. Пожалуйста, не заставляй себя ждать!
Эстела завела хлыст ей под подбородок и приподняла им голову, заглянув в глаза. От жестких, холодных, безжалостных взгляда и улыбки передернуло. Выдержав паузу, синьора опустила хлыст и пошла к выходу как ни в чем не бывало. Только сейчас до Светланы стало доходить, в какое дерьмо вляпалась. Думала, вчера ночью все отработала, и они с Эстелой в расчете. Оказалось, то была всего лишь плата за посредничество. А за Юрия ей еще предстоит неизвестно сколько расплачиваться перед каким-то доном Ависпоном. Когда это поняла, так испугалась, что ее парализовало. Так бы и стояла, застывшая, с открытым ртом и обезумевшими глазами, кабы сзади слегка не подтолкнули, заставляя двигаться дальше. Это был Рауль, шофер Эстелы.
Пока шли к лифту, пока поднимались, вихрь мыслей пронесся у нее в голове. Выходило, из одной кабалы попала в другую, куда более страшную и опасную. Вспомнились лачуги рабов, цепи и муляжи отрубленных рук, которые видела во время вчерашней экскурсии на гасиенду «Эль Параисо». Она явственно представила, что уже сегодня станет такой же бесправной рабыней Изаурой, собственностью какого-то противного дона Ависпона. Еще больший страх в душе. Но страх, не парализующий волю, а заставляющий лихорадочно искать пути к спасению.
Когда поднялись, Рауль зашел в номер следом, встал у двери, сунув руки в карманы. У Светланы уже созрел план. Надо как-то суметь добраться до своего номера на пятом этаже. Там ее вещи, деньги и документы с паспортом на имя Окоповой. Но мешался этот безмолвный тип в дверях.
— Я хочу переодеться, — сказала она по-английски, обернулась и показала пятно от кофе на блузке.
Ноль эмоций. Даже не шелохнулся. Не понимает по-английски, что ли? Светлана демонстративно взялась расстегивать пуговки.
— Может, тогда расскажем дону Ависпону, что ты заставил при себе раздеться, а потом пялился на меня голую?
Вроде старый трюк, десятки раз обыгранный в кино, но почему-то все еще действует. Ведь никто не желает быть заподозренным в наличии хоть малейшего интереса к потенциальной любовнице босса, особенно ревнивого. Шофер не был немым и английский понимал.
— У вас пять минут, — басом пробурчал он, развернулся и взялся за ручку двери.
— Не успею! Пятнадцать! — воскликнула она. — Мне еще умыться надо!
— Хорошо, десять! — с этими словами за Раулем закрылась дверь.
Медлить было ни секунды. Подбежала к двери, заблокировала замок. Глянула на часики. Двадцать минут первого. Надо всё успеть за десять минут. Но вот что именно, пока еще не знала. Вбежала в комнату, вращая головой по сторонам. Заметила, дверь шкафа-купе отодвинута. Все вещи вроде на месте, но вот небольшой сейф внутри пустой, с открытой дверцей. Теперь стало понятным, откуда у Эстелы ее паспорт, который был у Юрия. Несколько кругов по комнате. Выскочила на балкон. Ограждение каменное, мрамор. Перила широкие. Прикинула, с какой стороны лифт ближе. Опять в комнату и к правому балкону. От него до балкона соседнего номера метра два. Внизу, десятью этажами ниже, плоская крыша пристройки. Очень высоко! Колени от страха затряслись. Пока оглядывалась, заметила вдали, на стоянке, синий микроавтобус. Возле человек восемь девушек. Две из них стоят лицом к лицу и эмоционально жестикулируют. Одна, в белом платье, вдруг хватает вторую за руку, выкручивает, от чего та сгибается в три погибели, затем бьет под дых, цепляется бедняжке в волосы, тащит к дверям микроавтобуса и заталкивает внутрь, отвесив пинка вдогонку. Когда девушка в белом платье обернулась, Светлана издали узнала ее. Та самая блондинка, столкнувшая Юрия. Это зрелище придало сил и решительности. Да и бояться времени не было. Уж лучше сорваться и кончить, как Юрий, чем… Светлана забралась на перила и тут же прыгнула на другой балкон справа. Получилось! Оказалось, не так всё страшно, если вниз не смотреть! С того балкона — на следующий, еще на один, еще. Когда перепрыгнула на перила пятого балкона и спустилась на пол, чтобы пройти к противоположному торцу, в углу заметила мальчика лет шести, сидевшего на корточках. Рыжие кудряшки, румяные щечки с веснушками, наивный взгляд детских глазенок, распахнутых от удивления.
— Ты Спайдергёрл?! — завопил он, восторженно таращась на нее.
— Тс-с-с! — Светлана приложила палец к губам и сказала шепотом по-английски: — Да-да! Спайдергёрл! Тс-с-с!
— Ты настоящая? — мальчик хорошо говорил по-английски и перешел на громкий шепот.
— Разве не видишь? Это же двенадцатый этаж!
— Здорово! А где Спайдермен?
— Скоро будет!
— Правда?! — опять выкрикнул мальчик.
— Тс-с-с! Правда, правда!
— У-у-у! Класс!
— В номере кто-нибудь есть?
— Нет. Папа и мама пошли в бар, а меня не взяли.
— Правильно, ты еще маленький. Но не расстраивайся! Зато ты увидишь Спайдермена! Он скоро будет, минут через десять. Никуда не уходи! Ты понял?
Мальчик закивал головкой.
— Жди здесь! — с этими словами Светлана открыла балконную дверь и вошла в комнату. Первым порывом было выскочить из номера и помчаться к лифту. Но тут вспомнила, что все номера имеют выход на внутренний балкон, на котором всего в двух дверях отсюда ее караулит водитель Эстелы. Решение возникло моментально. Зашла в ванную, схватила гостиничный халат, надела, а голову прикрыла полотенцем, как хиджабом. Преобразившись в мусульманку в белом, вышла из номера и сразу налево. Преодолевая желание пуститься в галоп, неспешно, не оборачиваясь, шла мелкими шажками. Не доходя немного до лифта, заметила дверь лестницы, куда свернула и помчалась вниз, перепрыгивая через несколько ступенек, по ходу сорвав с головы уже ненужное полотенце. Добежала до пятого этажа. Ворвалась в свой пятьсот одиннадцатый. На кровати открытый чемодан, из которого вчера доставала косметику для ночевки в номере Юрия. Закрыла крышку, надавив коленом, чтоб утрамбовать. Спохватилась, оставила. Взяла дорожную сумку, сумочку с документами и деньгами. На мгновение замерла, задумавшись. Выронила дорожную сумку и с одной лишь сумочкой выбежала из номера.
Боясь столкнуться в лифте с кем-нибудь нежелательным, опять воспользовалась лестницей. Внизу, в холле, по стеночке, стремительно к ресторану. Через зал на кухню. Там немного попетляла меж столов, плит, холодильников и шкафов. Еле нашла выход на улицу, на пандус для разгрузки продуктов. Спрыгнула с него и побежала к калитке в ограде, моля, чтоб была открыта. Не заперта! Спешным шагом на главную дорогу, по которой припустила бегом под горку в сторону той гостиницы, в которой жила до этого. Только метров через двести, когда отель «Спивак» скрылся за поворотом, перешла на шаг, стала оборачиваться, голосуя проезжающим машинам. Остановилась белая «Тойота» с коробочкой «такси» на крыше.
— В аэропорт! — воскликнула Светлана, усаживаясь на заднее сиденье. — Побыстрее, опаздываю!
Глянула на часики. Они показывали двадцать семь минут первого. Через три минуты начнут ломиться в номер.
— Если мисс опаздывать, она не успеть! — на ломанном английском сказал таксист, обернувшись.
Это был молодой мужчина до тридцати с короткой стрижкой, открытым простоватым лицом, карими глазами с веселым прищуром и с белозубой улыбкой.
— Почему не успеем? — взволнованно спросила Светлана.
— Дорога на Пальмиру… Радио говорить… Там бам! Крушение большое… Машина очень много стоять.
— Пробка, что ли?
— Что?.. Я не понимать… Крушение… Там машина очень много стоять. Больше два часа стоять будут. Радио говорить.
— *Блин*! — Светлана выругалась по-русски и опять к водителю: — Тогда едем в Кито!
— Куда? — у таксиста от изумления вытянулось лицо.
- В Кито!
— В Эквадор?!
— Да, в Эквадор! Только быстрее!
— Но это семьсот километров!
— Тысяча долларов!
— Одна тысяча долларов?.. — водитель поскреб темечко. — Мне еще нужно будет обратно ехать!
— Тысяча пятьсот!
— Одна тысяча пятьсот долларов?
— Да-да!
— Там есть три платный дорога.
— Две тысячи!
— Две тысячи долларов?! — водитель расплылся в улыбке. — Покажите деньги!
Светлана полезла в сумочку, достала из кармашка пачку стодолларовых, радуясь, что по приезде в Кали сняла в банке четыре штуки баксов. В отличие от евро, в Колумбии доллары везде в ходу и без проблем обмениваются на местные песо. Отсчитала двадцать бумажек и показала таксисту. Тот, увидав деньги, стал еще радостнее.
— Тогда прошу дать сейчас пятьсот долларов. Мне нужно платить бензин.
Светлана, ерзая от нетерпения, передала пять банкнот.
— Возьмите! И поехали! Поехали!
— Хорошо! — воскликнул радостный водитель, принимая деньги. — Мы ехать! Мы быстро ехать! Полночь или несколько позже будем в Кито… Пако! Меня зовут Пако!
С этими словами наконец тронулись.
Бесконечная дорога, в некоторых местах извилистая, то взбиралась вверх, то круто уходила вниз. Через горы и равнины, мимо скал и ущелий, мимо горных озер и речек. Красота! Но Светлана ее не замечала. В нервозной лихорадке ежеминутно оборачивалась назад, опасаясь увидеть на хвосте белый «Шевроле Тахо» Рауля, шофера Эстелы. И все двенадцать часов поездки ни о чем не думала. Только одно: «Быстрее! Быстрее! Ну же!»

Если кто упрекнет меня в повторении сюжета, сошлюсь на Гегеля. Но не следует считать, что я на все сто разделяю точку зрения философа: «История повторяется дважды — сначала в виде трагедии, потом в виде фарса». И это вовсе не про чулочки с поясом, которые моя героиня уже дважды в повествовании продемонстрировала случайным посторонним. Это как раз в обоих случаях фарс. Я о другом. Моя история имеет сознательное повторение не в виде фарса, а всё той же трагедии, по крайней мере, не меньшей. Полтора с лишним года назад другая женщина, одна из персонажей моего романа, тоже спасалась бегством из-за маленькой гадости, сотворенной Светланой по наущению Юрия в отместку. Я о Ксении Воловсен, она же Жужу, которая вынуждена была бежать из Ниццы, ставшей ей домом. И кто теперь скажет, что кармы не существует? Прошло всего-то времени, и теперь Светлана сама спасается бегством от куда большей опасности, возникшей, вот же ж какое совпадение, опять же из-за Юрия. Он, конечно, подлец! Но что теперь взять с покойника?! Сам так упорно шел к этому. Не сейчас, так потом! Для таких безрассудных авантюристов, жадных негодяев, в большинстве случаев конец-то один — скорый.
Светлана очень бы удивилась, если бы ей потом кто рассказал, что из всех возможных вариантов побега из Кали выбрала единственно верный. В отличие от моих героев, мне, как автору, известна канва событий, даже тайных, происходящих параллельно действию основного сюжета с другими, неназванными персонажами. Ну прям, как всеведущий Бог! Только, в отличие от Всевышнего, мне доподлинно точно неизвестно, что там будет потом с моими героями. Делают, что хотят. Я даю только направления. Хотя… Быть может, и не я вовсе… Но это уже гордыня. Так вот, вернемся к Светлане. Еще несколько дней назад, пошарив по картам в интернете, она задумала перебраться из Кали в Эквадор, поближе к величественным Андам. Ведь горные виды в ее блоге под ником «ВокругСветик» собирали куда больше лайков, чем однотипные морские пейзажи и картинки городов. Название столицы Эквадора, Кито, выучила наизусть. Именно это было следующей намеченной точкой ее путешествия как блогерши. Совершая побег из отеля «Спивак», в котором, кстати, дон Ависпон обладал контрольным пакетом акций, прыгая, аки обезьяна, с балкона на балкон, несясь вниз по лестницам, петляя в лабиринтах кухни ресторана, улепетывая по улице прочь, в ее мозгу была только одна цель: «Аэропорт!.. Самолет!.. Аэропорт!.. Самолет!..» Когда таксист Пако сообщил о глухой пробке по дороге туда, Светлана стала в ступор, не зная, куда бежать дальше. А медлить — смерти подобно! Логичнее всего было сказать, что все-равно едем в аэропорт. Не связанная с конкретным рейсом, куда-нибудь да выберется. Неважно, куда. Лишь бы подальше. Но в образовавшемся тупике маршрутов у нее вдруг ни с того ни с сего всплыло название столицы Эквадора. Тогда и ляпнула таксисту Пако про Кито и согласилась с заряженными двумя штуками баксов. Уже в пути, за городом, не стесняясь в эмоциях, подумала про себя: «Какого, *блин*, *хрена* я туда еду! Мне нужно в аэропорт!» Сразу захотела исправиться и приказать шоферу Пако разворачиваться обратно… Писание учит: скупость, она же жадность, является смертным грехом. Согласен! Но нельзя же всех под одну гребенку! Этот грех может статься и спасением. Именно доставшаяся в наследство от бабушки скупость тогда спасла ее. Уже открыв рот приказать разворачиваться, подумала, что этот таксист вряд ли захочет возвращать выплаченный аванс в пятьсот баксов на бензин. Поэтому захлопнула свой «рупор» и продолжила движение в заданном направлении. Километрах в сорока от города им навстречу промчался черный лимузин.
Сразу после того, как в вестибюле гостиницы «Спивак» был сделан непрозрачный намек Светлане насчет того, кто она теперь такая, синьора Эстела вышла на стоянку и села в длинный черный лимузин дона Ависпона. Босс с утра уже был на своем ранчо в горах, дабы лично забить и освежевать пять годовалых бычков для стейков к праздничному столу. Свой лимузин прислал обратно, дабы Эстела, его консильери, смогла с комфортом доставить к нему на юбилей дорогих гостей: губернатора округа, мэра, прокурора, начальника полиции, председательшу окружного суда и местного епископа. Все они уже с комфортом разместились на мягких диванах лимузина друг напротив друга. Остальным полутысячи приглашенных, рангом пониже, следовало самим добираться до ручки дона или на специально выделенных автобусах.
До ранчо оставалось километров пятнадцать, когда мобильник Эстелы позвонил. Она, развлекая гостей забавной историей, трубку взяла не сразу. Когда взяла и выслушала, тут же перестала улыбаться, посерьезнела и даже побледнела. На этом непринужденная беседа компании резко оборвалась. Все уважаемые гости, сидящие в салоне, с тревогой уставились на нее. Не обращая на них внимания, Эстела сделала вызов. В трубку сказала лишь: «У нас ЧП! Русская девка сбежала!» Потом молчала и с минуту выслушивала вопли с проклятиями с того конца связи, интонации которых доходили и до других в салоне. Получив громкий нагоняй, Эстела постучала в стекло водителю, потребовала немедленно разворачиваться. Никто из присутствовавших даже не пытался возразить. Сидели тихо, поджав ушки. Километров через восемь обратного пути разминулись с белой «тойотой» со знаком «такси» на крыше. Синьора Эстела не обратила внимания на эту машину. Но если бы и обратила, то на скорости сближения свыше двухсот километров в час не успела бы заметить, что на заднем сидении встречной сидела та самая беглянка, ради которой они развернулись и мчались обратно, в Кали.
Шипеть и брызжать ядом на своего водителя, Рауля, синьоре Эстеле не было ни смысла, ни времени. Этот грузный усач и так стоял весь бледный, трясся. Русская овечка оказалась горной козочкой, ловко сбежавшей по балконам двенадцатого этажа, не расплатившись за заказ: за убийство ее любовника или сутенера Юрия. Такое не прощается! Вооружив пассажиров лимузина фотографией беглянки, взятой на рецепции отеля из скана ее паспорта, сеньора Эстела отправила их по рабочим местам. И это несмотря на субботу. Начальника полиции — ставить на уши подчиненных. Председательшу суда — выписывать ордера. Прокурора — на контроль. Губернатора — для координации действий. Мэра — так, на всякий случай. А епископа — молиться о скорейшей поимке беглянки.
Несмотря на поднятый переполох, только через семь часов стали приходить первые результаты поисков. Обыскали аэропорт, вокзалы, гостиницы и даже притоны. Пока не рассосалась пробка на трассе в аэропорт, проверили все машины в ней. Патрули по улицам. Посты на всех дорогах вплоть до границы округа. Результатов ноль. Измученная, синьора Эстела добралась до своего номера в отеле «Спивак», небрежно скинула на край кровати жокейский фрак, в котором была все это время. Из внутреннего кармана выпала темно-красная книжица с золоченым двуглавым орлом. Эстела подняла, завалилась спиной на кровать и, не спеша, пролистала. Дойдя до корки, медленно закрыла глаза и тут же распахнула во все орбиты — как током шибануло. Пролистала еще раз. Потом еще. Она не верила своим глазам. Паспорт чистый. Ни одного штампа о пересечении границы! Вообще! Даже из России! «Как ты попала сюда, синьора Светлана Исакова?!» — медленно вслух произнесла она, резко вскочила и выбежала из номера. Еще час ушел на то, чтобы выяснить, что синьор Юрий Захарко прибыл самолетом в Боготу восемнадцать дней назад из Мексики и был единственным россиянином на борту. Еще через час сообщили, что за последние три месяца Колумбию посетили 1 817 человек россиян. Из них 502 ребенка, 47 дипломатов и 774 мужчины. У оставшихся 494 женщин имя Светлана имели восемнадцать. В свою очередь, из этих восемнадцати возрасту от двадцати до тридцати соответствовали десять. А из этих десяти Кали самолетом посетили две. Тут же по всем гостиницам города были разосланы запросы с фамилиями этих Светлан, а заодно и остальных восьми, прибывших в страну. Слабая надежда! Если только предположить, у беглянки поменялась лишь фамилия, а не имя. Понадобилось еще полтора часа, чтобы выяснить: одна из этих Светлан вчера сняла номер в этой же гостинице. Номер 511. Одновременно с этим начальник отдела охраны отеля доложил, что наконец разобрались в неполадках коммутации системы видеонаблюдения и что, в соответствии с записями, интересующая их синьора живет на два номера: 511 и 1205.
Уже в половине первого ночи Эстела, сопровождаемая главным менеджером и начальником службы безопасности отеля, вошла в номер 511. На кровати — бежевый пластиковый чемодан на колесиках, не до конца закрытый, с торчащими сквозь щели шмотками. На полу — дорожная сумка. Кровать заправлена по-фирменному и ею, похоже, не пользовались. Зайдя в номер, Эстела тут же позвонила начальнику полиции дать ориентировки на синьору Светлану Окопову, гражданку России, 1980 года рождения. После чего рухнула спиной на кровать, раскинув руки, произнеся вслух: «D;nde me equivoqu; tanto?.. Hmm!.. Oh, estos rusos!.. No pueden ser entendidos! Nunca m;s con ellos y en ninguna parte!.. Todo! Prepar;ndonos para recibir un golpe del jefe!.. Pero, c;mo es eso?! (Где же я так лопухнулась?.. Хм!.. Ох уж эти русские!.. И вправду говорят, не просчитаешь! Больше никогда и ни за что с ними!.. Всё!.. Готовимся к *трандюлинам* от босса!.. Но как так?!) — Свободный перевод с испанского. Автор.) И действительно: «Как так?!» Ведь ровно десять минут назад белая «тойота» с коробочкой «такси» на крыше пересекла колумбийско-эквадорскую границу. Чудеса, что ли?
Вообще-то ни капельки. В качестве подтверждения перечислю предшествующие события, не вошедшие в повествование.
Двенадцать с половиной часов назад, когда Светлана с Раулем, водителем Эстелы, уже спускались на машине от водопада Чоррера к отелю, некий дебил, Рубио Хелиодоро, водитель двадцатитонного самосвала, выгрузив на стройке песок, забыл опустить кузов. То ли так радовался двойной оплате за работу в выходные? То ли просто спешил домой приготовить семье субботние стейки? Но, выехав так на трассу Кали — Пальмира, врезался поднятым кузовом в первый же путепровод, отчего его самосвал завалился набок и наглухо заблокировал обе полосы трассы в том направлении. Как следствие — многокилометровая пробка, из-за которой Светлана отказалась ехать в аэропорт.
Другой дебил, Томас Бенжин, инженер системы безопасности отеля «Спивак», по совместительству негласный агент ФБР отдела по борьбе с наркотиками, накануне, в пятницу, тестируя недавно установленную систему цифровой записи данных с камер видеонаблюдения, несколько увлекся, следя за перемещением по отелю пышногрудой блондинки из девятьсот третьего номера. Одна камера ведет, три других на подхвате. Как только стукнуло четыре вечера, Томас Бенжин вскочил из-за стола с мониторами и заспешил домой, к жене и детям, позабыв вернуть систему в первоначальное состояние. В результате всю ночь и до обеда субботы запись с камер шла куда угодно, но только не в папки компьютера, специально для этого предназначенные. Когда инженера систем безопасности по тревоге в субботу экстренно вызвали на работу, ему понадобилось десять часов, чтобы упорядочить и синхронизировать записанные видеофайлы. Как результат — синьора Эстела получила данные о перемещении Светланы по отелю только спустя пять минут после того, как та покинула страну.
Были и еще двое других дебилов. Чета Харрисов из Висконсина, остановившаяся в тысяча двести втором номере отеля «Спивак». Родители наказали сынка Патрика за мелкую шалость. После завтрака малыш без спросу взял видеокамеру и посмотрел, чем занимаются папа с мамой, пока он спит. В результате был наказан, лишен молочного коктейля с шоколадной крошкой на второй завтрак, и остался в номере, сидя в углу балкона, думать над своим поведением. Почему они дебилы? Ну кто же делает записи своих интимных сцен сразу после записей посещения семьей парка аттракционов? В итоге Светлана смогла беспрепятственно пройти с балкона через номер, не поднимая тревоги.
Вот столько нелепых случайностей, наложившихся друг на друга, произошло в тот день! Скажете: «Таких совпадений не бывает! Это все плод воспаленного воображения автора!.. Ненаучная фантастика!» Возражу, уважаемые не верящие! Ой как бывает! В качестве наглядного примера приведу Чернобыль. Там, в апреле 1986-го, нелепых случайностей, наложившихся друг на друга, было в разы больше. Но вы же не станете утверждать, что аварии на АЭС не было?! Так что, по сравнению, в моей истории все более-менее реалистично. Хотя вы правы, читатель. Думаю, и в том, и другом случае не обошлось без вмешательства Высших сил. Видать, ТАМ кому-то надо было, чтобы Светлана уцелела, дав команду ее ангелу-хранителю. Для чего? Не знаю. Может, для чего хорошего? А может, для более страшного, срок которому пока не настал?
Облегченно выдохнуть Светлана смогла, только пройдя паспортный контроль в аэропорту Дубая. Двое суток транзитами добиралась туда. Теперь ей и в обе Америки путь заказан. Уж слишком опасно опять оказаться в зоне влияния могущественного дона Ависпона.
После бегства Светланы события в Кали, связанные с ней, не закончились. Через три дня, в среду, в городе, почти в центре, нашли белую «тойоту» с коробочкой «такси» на крыше. В машине шофер Пако с вывалившимся синим языком и удавкой на шее. Дон Ависпон очень не любит, когда ему портят юбилей. Еще через недельку в джунглях Медельины погиб водитель Эстелы, Рауль. После того, как упустил Светлану, его разжаловали, и он опять стал простым охранником на одной из плантаций. Снайпер нацгвардии снял его одним из первых во время рейда по джунглям. Таким образом, на карму Светланы легли еще две загубленные души.

Глава 9. Мы еще увидим небо в алмазах

В тот первый день последнего месяца лета в этом парке Калининграда было немноголюдно. Хотя вроде солнечно и не особо жарко. Народ подтянется ближе к вечеру, после работы. Сейчас же здесь, в основном, молодые мамаши с колясками, бабули с внуками, да стайки ребятни снуют, не зная, каким забавам еще предаться после пары месяцев каникул. Тенистые аллеи. Зацветшие пруды, в которых утки с подросшими выводками прокладывают черные дорожки в изумрудной ряске. Блики солнца сквозь листву. Послушать бы птиц. Но их щебет заглушает дуэт Орбакайте и Руссо о любви, которой больше нет, транслируемый на весь парк колонками летнего кафе на развилке. Рядом с кафе на скамейке развалились два мужика, вытянув ноги и запрокинув на спинку головы. На одном, бородатом, некогда черная, а сейчас выцветшая до серых разводов футболка, холщовые летние брюки, сандалии на босу ногу. На голове синяя бейсболка с длинным козырьком, прикрывающим половину лица. На другом мужике свободная, с короткими рукавами, бледно-красная рубашка навыпуск; бриджи, некогда джинсы, небрежно обрезанные до колен; полукеды на босу ногу; тирольская шляпа с короткими полями, надвинутая на нос. Как вы, наверное, уже догадались, то были Стармос, имевший раньше кличку Бабасук, и его новый приятель, бродячий философ Василий.
Вообще-то, новым Василия уже нельзя называть. Как-никак, без малого полтора года они делили общий кров на берегу реки, на территории загнувшегося завода, в будке-кунге, которую философ называл «бочкой». Изначально рассчитывали прожить там вместе месяца три-четыре, пока на завод не придут новые хозяева и не попросят их убраться. Но, видать, покупателей не нашлось. Или новые владельцы, купив, не спешили там что-то начинать. На заводе оставили лишь сторожей, чтоб шпана не шалила и чтоб подчистую все не растащили. А те, в свою очередь, не возражали против пребывания двоих непроблемных бездомных. Лишний догляд за обширной территорией не помешает.
Стармос никогда не задумывался, какие отношения у него сложились с Василием. Компаньон?.. Приятель?.. Сосед?.. Или?.. Но с некоторых пор ему казалось, стало чего-то не хватать, когда философ оставлял одного на день или два, отлучаясь очередной раз проведать какую-нибудь из своих многочисленных интеллигентных дам. Всегда ждал возвращения товарища и начинал беспокоиться, если тот почему-то задерживался.
К тому времени Стармос уже не был немым. Речь «вернулась» прошлой зимой. В конце января Василий вышел на лед застывшей реки проверить на прочность. Метрах в двадцати от берега провалился и никак не мог выбраться. «Обмотай, раззява!» — крикнул Стармос Василию, когда веревка уже второй раз выскальзывала у того из рук. Очень неудобно было распластанному по льду, трещавшему под тобой от любого движения, снова и снова закидывать конец. Каким-то образом вытащил. Уже в будке, возле печки, укутанный одеялом, трясясь от холода и пережитого стресса, Василий спросил, стуча зубами:
— Значит, кроме «Баба — сука» ты и другие слова знаешь?
— Знаю! — в сердцах буркнул Стармос. — Придурок!..
— У-у-у, как всё хреново! — протянул Василий, на миг перестав дрожать. — Когда молчал, ты мне больше нравился!
— Вот какого тебя на лед понесло?! Чуть вместе не потопли!
— Кому суждено сгореть, тот не утонет.
На этом умолкли. Философ еще с пару минут трясся, потом поднял голову и сказал:
— Спасибо тебе, Стармос!
— На здоровье.
До того случая Стармос молчал, обходился жестами и мимикой. И это у него так хорошо получалось, что подчас даже умудрялся спорить или вступать с Василием в заумные беседы. Каким-то образом бродячий философ всегда его понимал. Привыкнув за столько времени к немому общению, когда заговорил, оставался крайне скуп на слова и пользовался речью нечасто. С десяток фраз за день, быть может. Зачем впустую сотрясать воздух, когда тебя и так понимают? Василия такое устраивало. Ужасно не любил никчемную болтовню, особенно когда собеседник — профан в теме. Своим молчанием, а затем и немногословием, Стармос давал философу побыть наедине со своими размышлениями, ничем не донимая его. Да и о своем, невеселом, думать ему никто не мешал. В душе, в основном, все те же злоба, ненависть и жажда мести к бывшей женушке и ее носатому то ли родственнику, то ли любовнику. Только эти чувства стали уже не такими нестерпимо жгучими, как раньше. Время притупило их. Но они еще остались и продолжали мучать, выматывая и изводя, занимая большую часть бесплодных помыслов. Василий выполнил свое обещание и больше никогда не спрашивал о прошлом и не допытывался, о чем это приятель так постоянно хмурит лоб. Никто никому не лез в душу. Уважение к личному и понимание друг друга без слов. За все это время ни разу не поссорились. Ну… Почти. Пару раз из-за чего-то дулись друг на друга. Но через день максимум в угрюмом отторжении друг друга, поневоле столкнувшись глаза в глаза, начинали ржать в голос над пустяком, который их рассорил. Может, это и есть настоящая мужская дружба? Да, может. Только никаких определений своим отношениям они не давали. Как есть, так оно и есть.
Стармос и Василий уже более часа маялись на скамейке, ожидая Вартана, владельца того самого летнего кафе, откуда музыка. С Вартаном познакомились вчера, в понедельник, когда, слоняясь в поисках заработков, забрались в эту часть города. После выходных че-то спохватились, а наличности… Да и на счетах ни черта нету, как, впрочем, и самих счетов. Такое нечасто бывало, чтоб уж совсем по нулям. Стармос за этим следил. А тут как-то проморгали. Все выходные прошли в праздновании здоровенного сома, килограммов на десять, которого в пятницу вечером Стармос добыл на донку в реке. Ну, а заодно отмечали и тридцать шестой день рождения господина Окопова Николая Анатольевича, кем некогда был Стармос. Правда, об этом дне рождения Василий ничего не знал. Ведь именины Аброськина Ромы, под чьим просроченным паспортом сейчас жил Стармос, скромно отметили полторы недели назад. После уикендовских застолий сомовые котлетки еще остались. Вот на остальное, даже на хлебушек, денежек уже не было. В понедельник, шляясь по городу в поисках заработка, проходили сквозь этот парк. Возле кафе их окликнул грузный кавказец. Представился Вартаном и попросил помочь перетащить лари-холодильники с мороженым. Пообещал пару бутылок беленькой за труды. Но брать у кавказца водку может оказаться чреватым для здоровья. Поэтому потребовали деньгами. Вартан предложил полсотни. Стармос выторговал до семидесяти. Потом пожалел, что не запросил сотню. Лари оказались неподъемные, и тащить метров на двадцать. Расплачиваясь, Вартан попросил прийти завтра, к часу, разгрузить машину. Лопухнулся, мол, забыл про день ВДВ в среду. Спохватился в последний момент, урвав партию пива к празднику. Поэтому надо все быстро. За труды обещал триста рублей. Стармос сказал, что за пятьсот придут обязательно. Сторговались на четырёх сотнях.
— М-м-м, да! И где же он?! — негромко, словно сам с собой, произнес Стармос, глядя в небо, развалившись на парковой скамейке с запрокинутой головой. Потом вздохнул. — Э-э-эх, как все-таки бесконечны минуты! А лето пролетело, будто и не было. Вон, уже первые желтые листья.
— Как?! Как ты сказал?! — встрепенулся Василий, сидевший рядом в такой же позе. Он оторвался от спинки скамейки и слегка подался вперед. — Бесконечны минуты, говоришь?! А лето пролетело?! Вот за что тебя люблю! Молчишь-молчишь, молчишь-молчишь, а потом как выдашь — хоть в анналы заноси! Поздравляю! Гениальная мысль! Правда, не тебя первого посетила… Э-э-э… к примеру! — он с выражением продекламировал: «Как долго тянутся минуты! Ползут часы и дни стоят. И только годы почему-то вперед предательски летят!» Не помню, чье это. А вот это уже мое, на втором курсе сочинил:
Когда чего-то ожидаешь,
Секундам наблюдая ход,
Тогда мгновения считаешь
И гонишь время все вперед.
Без ожиданья время мчится,
Недели, месяцы, года.
Чтоб жизнь не пролетела птицей,
Будь в ожидании всегда!
Василий опять откинулся на спинку скамейки, заложил руки за голову, подставив лицо солнцу.
— Да не расстраивайся так! В твоем исполнении мысль, я бы сказал, тоже оригинальная. Э-э-эх! — вздохнул. — В самом деле, и где его носит?! Уже больше часа ждем!
На аллее из-за поворота со стороны кафе показались три девушки. Жизнерадостные, беззаботные, стройные и загорелые, как и все мы до восемнадцати. Идут, весело щебечут меж собой о своем, о девичьем. Выделялась одна — задорная, веснушчатая, рыжая, в мелких кудряшках, в белых шортиках и футболке. Две других попроще. Обе русые, в коротких, много выше колен, однотипных летних платьях. Идут, болтают, смеются. Поравнялись со скамейкой. Василий, увидав их, тут же подобрал ноги, сел ровно, как подобает, улыбнулся проходящим мимо юным красавицам и приподнял шляпу, одновременно толкнув в бок Стармоса, чтобы и тот сел нормально. Девчонки покосились на Василия и дружно прыснули смехом. Пошли дальше. Но недалеко. Буквально через несколько шагов та, что рыжая, оступилась и с громким «*Блин*!» припала к земле коленом. Не поднимаясь, воскликнула тихонько: «Ой!», приставила пальчики к губам и завертела головой, оглядываясь, слышал ли кто ее нечаянно вырвавшееся. Встретилась глазами с Василием. Тот с совершенно серьезным видом, безмолвно жестами, как у фигурок трехликой обезьянки, показал: «Ничего не видел. Ничего не слышал. Ничего никому не скажу». Девчонка на это признательно улыбнулась и встала, боясь ступить на ногу. Оказалось, ничего страшного. Всего лишь острый камешек в кроссовке под ступню попал. Опираясь на руки подруг, пострадавшая дохромала до скамейки, села и стала развязывать кроссовок, чтобы снять и вытряхнуть. Надевая обратно и завязывая шнурки, иногда с улыбкой стреляла глазками Василию. Тот так же ей в ответ.
Пока переглядывались, не заметили подошедших парней. Трое верзил стали шеренгой за спинами девушек, наблюдавших, как подруга на скамейке переобувает кроссовок. Один — бугай под метр девяносто, в спортивных штанах и фирменной баскетбольной майке «Чикаго Булз» с номером «69». Второй — на треть головы короче первого, в джинсах и футболке с принтом в виде газетных вырезок, поуже в плечах и чуть сухощавее. Третий — немногим ниже второго, в белой рубашке с коротким рукавом с галстуком, наглаженных брюках и начищенных до блеска ботинках. Короткая прическа светло-русых, даже, скорее, белобрысых волос. Лицо вроде обыкновенное, слегка вытянутое. Но с первого же взгляда казалось каким-то неприятным. То ли из-за глаз: серых, злых и наглых. То ли от заносчивого выражения. Сразу не понравился. Похоже, он-то и был основным в этом трио.
— Д… девчонки! Девчонки! — белобрысый обратился к девушкам со спины. Заметно заикался, но не сильно. Когда стоявшие девушки обернулись, а рыжая, сидевшая на скамейке, подняла на него глаза, продолжил: — А, у… угадайте, что у нас общего?
Девушки переглянулись и не ответили. По выражению лиц видно: им неприятен подобный подкат.
— Ну?.. Н… не догадываетесь?.. — настаивал белобрысый. Сделал паузу и рассмеялся. Смех неприятный, блеющий. — А то, что нас п… по трое! У-у-ха-ха!
Эту плоскую шутку несколькими: «Гы-гы-гы!» поддержали двое других. Одна из стоявших девушек закатила глаза и демонстративно выдохнула, показывая, как ей это неприятно.
— Н… не поняли, о чем я?! — не унимался белобрысый. — Н… не дошло?!
— …
— Вас т… трое! Нас т… трое! А?..
— …
— К… какие ж вы неп… понятливые! Мы х… хотим пригласить вас в к… кафе. Шамп… пусика выпьем. А вечером можно и в к… кабак.
— Нам некогда! — резко ответила рыжая. Она завязала кроссовок, встала со скамейки в намерении пойти дальше. Но троица парней, плечом к плечу, не дали.
— И к… куда мы так спешим? У т… тебя, наверное, каникулы? А у м… меня, между п… прочим, день рожденья.
— Поздравляю! — раздраженно сказала рыжая и еще раз попыталась выйти из этого полукруга.
— Ну, к… куда ты? Я т… тебя и их приглашаю к… ко мне на д… день рождения! — белобрысый кивнул на двух других девчонок, стоявших с тревожными лицами чуть в стороне.
— У нас подарка нет! — рыжая пыталась прорваться, но белобрысый схватил ее за руку.
— Пусти! — вскричала она.
— Не, п… правда! Есть у тебя п… подарок! Лучший мой п… подарочек — это т… ты! — белобрысый заблеял смехом. Двое других верзил поддержали басами.
— Пусти, гад! — рыжая попыталась вырвать руку.
— И ч… чё ты такая д… дерзкая?! Т… тебя в ресторан п… приглашают, а не в п… постель. В п… постель пойдем п… потом, — и опять разразился смехом.
Стармос, все слышавший, подумал: «Силы явно не равны. Их трое — и все бугаи! Сейчас, точно, люлей отхватим по полной. Но девчонок надо выручать!» Только хотел прикрикнуть на этого белобрысого хама, как подал голос Василий:
— Юноша, простите! Вроде, прилично одеты, а ведете себя, извините за выражение, как последнее быдло. Пожалуйста, не приставайте к девушкам! Видите же, вы им неприятны!
Белобрысый тут же перестал ржать и застыл с натянутой улыбкой. Потом покосился в сторону Стармоса и Василия.
— П… послушай, дядя! Д… давай сделаем так! Я сейчас п… посмотрю вон т… туда. Считаю д… до пяти. Оборачиваюсь — и т… тебя здесь нет. Ты меня п… понял? Если у… увижу, то… — белобрысый повернул голову и стал смотреть куда-то вдаль поверх деревьев, отсчитывая: — Один… Д… два…
Пока тот считал, Василий встал со скамейки. Стармос тоже хотел встать, но философ удержал на месте, снял шляпу и передал ему. «Не надо! Пожалуйста, не вмешивайся! — сказал тихо. — Подержи лучше шляпу!»
— Четыре… П… пять, — белобрысый закончил счет и обернулся.
Перед ним на расстоянии вытянутой руки стоял Василий. На фоне этих трех бугаев он выглядел как подросток. На полголовы ниже самого низкого из них. Белобрысый сделал удивленное лицо и отпустил руку девушки, которая тут же отбежала в сторону.
— Что, с… собственно, будет, если у… увидите? — Василий передразнивал белобрысого в заикании и манере речи. — В… вы не сказали. А мне о… очень интересно.
— Н… нарываешься?!
— А… Ага!
Белобрысый резко, без подготовки, снизу и с разворота нанес удар. Если бы Василий не пригнулся и чуток не присел, хук справа пришелся точно бы в ухо. В некотором недоумении, что смазал, белобрысый уже заносил кулак для хука слева, как вдруг дернулся всем телом, схватился за живот, рухнул на колени, упершись лбом в землю. Чем это его так приложили, Стармос не заметил. Вырубив вожака, Василий сделал несколько шагов вбок, чтобы двое оставшихся находились на одной линии, мешая друг другу. Первым перед ним оказался самый здоровенный, который в баскетбольной майке. На его фоне Василий — что Давид перед Голиафом. Увидав, как завалили товарища, детина сжал свои огромные кулаки и с перекошенным лицом двинулся на Василия. Уверенный в своих силе и габаритах, даже не стал принимать стойку. Просто поднял колотухи, приготовившись пустить их в ход. Не успел замахнуться, как получил серию из трех коротких жестких ударов в живот. Два — по почкам, один — в солнечное сплетение. Выражение ярости на лице верзилы сменилось маской наивного недоумения с вытаращенными глазами и распахнутым ртом. Детина пытался вдохнуть и не мог. Он, прижав руки к животу, стал сгибаться пополам и такой вот «кочергой» боком завалился на землю. Третий, оставшись один, немного растерялся, огляделся по сторонам, принял стойку каратиста. Василий, склонив голову, двинулся на него. Парень отступил несколько шагов и резко выбросил ногу, целя пяткой противнику в челюсть. Шустро у него получилось, но Василий легко увернулся. Еще одна попытка удара левой ногой с разворота. Философ оказался проворнее. Чуть подсел, мгновенно сблизился, нанес жесткий, короткий удар под ребра. Парень не удержался на одной ноге, упал навзничь, тут же перевернулся на спину, держась за бок. Василий медленно наступал. Поверженный, быстро перебирая ногами и локтями, отполз назад, затем вскочил и бросился наутек, припадая на ногу, продолжая держаться за бок.
Василий не стал догонять. Вернулся к самому здоровенному. Подошел, присел рядом на корточках. У парня наконец получилось вдохнуть. На лице по-прежнему маска наивного непонимания. «Вы как? — спросил философ. — Готовы продолжать?» Верзила отрицательно замотал головой. «Тогда, покиньте, пожалуйста, ринг!» Второй раз просить не пришлось. Здоровяк оказался понятливым. Проворчав что-то нечленораздельное, поднялся и, не убирая рук от живота, спотыкаясь, заспешил в ту сторону, куда побежал третий. Когда обратили внимание на белобрысого, того на месте не оказалось. Уже был возле кустов, шагах в двадцати.
— С… сука! — заикаясь, крикнул он с безопасного расстояния. — Хана тебе, к… козел! Т… ты понял?!
— А кто это у нас так некрасиво ругается?! — с этими словами Василий, не спеша, двинулся в его сторону. — Молодой человек, здесь же дети!
Тот не стал ждать и поспешил скрыться в кустах, прокричав на ходу:
— Всё! Считай, д… *довыпендривался*! Н… не жить тебе, п… падла! Еще встретимся, му… *чудак*!
— Да прекратите же материться! А то уши надеру!
Со стороны аллеи послышались хлопки. Это те три девушки, видевшие всю драку, аплодировали Василию. Философ перестал изображать погоню, остановился, прижал руку к груди, склонив голову перед юными красавицами. Потом вернулся к скамейке, где его встретил Стармос со шляпой в руках.
— Друг мой, — сказал Василий, принимая шляпу. — Никогда… Слышите?! Никогда не бейте противника по лицу. Только по роже!.. Шучу! По роже тоже нельзя, если только не на ринге. Можно нос или челюсть сломать. Это уже статья. Как минимум побои. Лучше в живот и на выдохе. Эффект не меньший. Зато все целы. Понятно?
Нет, Стармосу было непонятно, как этот коротышка смог справиться со здоровенными бугаями да так быстро. Схватка одного против троих оказалась столь скоротечной, не то, что помочь, сообразить ничего не успел, как все было кончено. Пять, максимум десять секунд — и три противника корчатся на земле, а потом улепетывают со всех ног, не смея продолжать. Чего-чего, но такой ловкости и прыти никак не ожидал.
— Удивлен?.. — спросил Василий, ровняя на голове шляпу. — Не ожидал такого от философа?
— …
— Зря так думаете про нас! Одно другому не мешает. Многие философы древности были олимпийскими чемпионами. Платон, к примеру, — по панкратиону. Пифагор — по кулачному бою. Я тоже, когда учился, не только гранит науки грыз. Еще и в команде универа по боксу был. С двенадцати занимался. Дошел до мастера. Несколько раз становился чемпионом области в легком весе. Видишь мой нос? Так это все оттуда. Дважды ломали.
— …?
— Да! — Василий размашисто кивнул головой, позируя. — Вот столько у меня талантов! Еще, кстати, и крестиком вышивать могу.
В этот момент к ним подошла девушка, та самая, рыженькая, в шортиках. Она, ни слова не говоря, передала Василию сложенный листок и тут же пошла обратно, к поджидавшим подругам. По пути обернулась, поднесла к лицу руку с отставленными большим пальцем и мизинцем, показывая: «Звони!». Василий провожал девушек взглядом, пока те не скрылись за поворотом, и только тогда развернул клочок бумаги, на котором красным толстым карандашом или помадой были записаны телефонный номер и имя: «Вика».
— Ви-и-ика… — негромко произнес он, улыбаясь. Вздохнул, скомкал листок и выбросил в мусорку у скамейки. Еще раз вздохнул и продекламировал душевно:
Игривый взгляд рыжей нимфетки,
Записка с номером, с намеком о любви.
Как просто в юности казаться прыткой,
Хотеть и получать, что ни спроси.
Но спелый вид июньской вишни
Лишь раздражает аппетит.
Сорвешь, попробуешь — все кисло,
И не насытит, лишь першит.
Умерь безумные желанья,
Кого поманишь, тот придет!
Дождись момента созреванья,
Чтоб кислость превратилась в мед!
Тогда, быть может, вспоминая,
Я наберу, что на листке.
Скажу: «Алё», а ты младая,
Ответишь мужу: «Не ко мне!»
Это было поразительно! Стармос, которого все еще трясло от схватки, в которой даже не участвовал, но был готов, никак не мог понять, как можно так, в один момент, переключиться с эффектной победы в неравном бою на экспромт подобных виршей. Тем более та, которой посвящено, их никогда не услышит. Яйца у Васи не просто железные, а из легированной стали.
— Ц!.. — Василий цыкнул языком. — Хорошая девушка. Правда, зеленая совсем, глупая. Таких еще на четвертом курсе проходил. Хватит! Давненько уже вышел из этой возрастной категории… Во! Гляди! — показал в другой конец аллеи. — Никак, Вартан?! Да, он!.. И фургон за ним едет. Надо, чтоб полтинник хотя бы накинул. Больше часа ждали. Скажешь ему?.. У тебя лучше получается торговаться.
Дней через десять, в пятницу вечером, Стармос и Василий возвращались к себе в «бочку». С утра батрачили у одного типа. Песок тачкой перевозили. Здоровенный самосвал не смог проехать по узкому проезду к строящемуся особняку. Пришлось выгружать на главной дороге, метрах в семидесяти. Хозяин нанял их, двух бродяг, ищущих подработки. Весь день, сменяя друг друга, катали тачку с песком. Двадцать тонн перетащили. Работенка тяжелая, монотонная, не для каждого бомжа, но тысячу пятьсот на двоих заработали. До среды, пожалуй, хватит, если без излишеств. Еще хозяин жлоб попался. Даже минералки работягам не предложил. Пришлось утолять жажду из-под крана теплой, ржавой водой. Усталые, голодные, неспешно шли обратно. Вроде и погода хорошая, и работу закончили, и деньги есть на нормальный ужин с пристрастием. Да настроения никакого. По крайней мере, у Стармоса. У Василия — непонятно. Никогда не показывал своих чувств ни словами, ни видом. Интеллигент, бдеть! Единственное, замыкался надолго. Но это еще не факт, что расстроился. Может, над чем-то задумался.
Уже на последних десяти тачках, когда сил совсем не осталось, Стармос стал задаваться вполне обычными в такой ситуации вопросами: «И ради чего я тут корячусь? Зачем это? Чтоб только с голоду не сдохнуть? И всё?! В этом и есть смысл жизни?..» Сам же себе и отвечал: «Выходит, так. Только чтоб не сдохнуть. В этом и есть сейчас смысл моей жизни. Ничего не остается, как ждать, когда все основательно забудут о существовании господина Окопова Николая Анатольевича, коим я некогда был. Лишь после этого можно будет пробовать выбираться и пытаться начать всё заново. Найти нормальное жилье, работу. Тоже ведь непростое дело. Но чтоб только приступить к нему, сколько еще надо пройти и перетерпеть! Немерено!.. А как же хочется прийти домой, принять душ, завалиться на диван! Лежишь себе такой расслабленный. Ни о чем не думаешь. На кухне жена что-то готовит к ужину… Стоп!.. Жена?! Какая, нафиг, жена?! Не-е-ет! С меня хватит! Никаких больше жен. Сам приготовлю и накрою. Включу телевизор… Э-э-эх! Телеви-и-и-изор!.. Уже и забыл, что это такое. Сколько ж я его не смотрел?.. Последний раз, вроде, в феврале четвертого?.. Ну, да! Перед отъездом в Приуралье. Там восемь с половиной месяцев. Потом здесь, в бомжах. Получается… Два с половиной года, что ли? Да! Два с половиной! Одна-а-ако!.. Эх, вернуться бы туда, к спокойной, мирной жизни! Пусть даже с затаившейся змеей на груди. Вернуться — и ни о чем не знать! И жить, как прежде, в неведении. Потихонечку, помаленечку. Авось, не проявится и само собой рассосется?.. Ой, о чем это я?! Уже и с гадиной жить не против. Не-е-ет! Ни за что тварь не прощу! И что за бредни такие лезут в голову?! А всё потому, что устал. Боже, как я устал! Василий, вон, хоть по бабам бегает. Раз в неделю душу отводит в уюте. Захочет, там и останется. Мне ж и податься некуда. Только ждать, когда всё это, быть может, закончится. Ещё, как минимум, полтора года… Су-у-ука! Как же долго!»
Работу сделали, получили расчет, ополоснулись из шланга, оделись и пошли к себе. Только тоскливые мысли да вспоминания о маленьких радостях прошлой жизни в голове Стармоса остались, перекатываясь из левого полушария в правое и обратно. Добрались до квартала хрущевок окраины. Однотипная серость, которую, как могли, украсили пестрыми палисадниками: клумбы с цветочками, кусты роз да рододендронов, лапы папоротников, раскрашенные фигурки гномов и даже мини-сады в японском стиле попадались. Проходя по дорожке с обратной стороны очередной пятиэтажки, Стармос уловил запах. Аромат чего-то знакомого, давно забытого. Остановился, прислушался, втягивая носом воздух. Василий не обратил внимания, как товарищ отстал, ушел дальше. В конце дома обернулся, обнаружил, что один, вернулся. Когда приблизился, заметил на щеках Стармоса слезы.
— Что случилось? — спросил Василий участливо. — Чего нюни распустил?!
— Пирожками пахнет… С капустой… — хрипло ответил Стармос, сглотнув ком. — Мама такие по субботам готовила. И эта… Эта тоже готовила.
— Эта?! Ты про кого?
— …
Не получив ответа, Василий молча ждал, когда у товарища сам пройдет этот приступ внезапной хандры. Понимал: утешения и советы лишь разбередят душу, и всё только затянется. Внезапно спохватился, что-то придумал и пошел вдоль палисадников дома, вглядываясь в окна. Остановился, повертел головой, принюхался, поднял камешек и запустил в одно приоткрытое на втором этаже. Камешек звякнул по раме. Через пару секунд створка распахнулась, и из окна высунулась женщина. Годов так… Ну, тридцать пять точно будет. Ни худышка, ни толстая. Приятная лицом и аппетитных форм. Черные вьющиеся волосы до плеч. Вечерний макияж: подрисованные тонкие бровки, подведенные глазки, слегка румяна на щеках, губки в помаде. Платье цвета предрассветного неба с принтом из крупных алых маков. Глубокое декольте и нить жемчуга на шее. Наверное, принарядилась к домашнему торжеству.
— Кто это мне тут?! — возмущенно выкрикнула из окна. — Нету! Нету Петьки дома!
Огляделась. Вокруг никого, кроме Василия. Некоторое время таращилась на него удивленно, потом насупила брови, выпрямилась и сказала сурово:
— Э-э-э! Тебе чего?! Че хулиганишь?!
Василий снял шляпу, обеими руками прижал к груди и стал громко декламировать с выражением, не отрывая взгляда от женщины в окне:
Пыля проселками вселенной,
К дальнейшим странствиям готов,
Свернув дорогой неприметной,
Учуял запах пирожков.
И тут же мне в воображении,
Как будто в нереальном сне,
Явилась та, что утром ранним
Месила тесто на столе.
Как ручки, белые мукою
Творят из хаоса квашни,
Раскатывая и начиняя
Капустой с луком пирожки.
И аромат тех рук творений
Меня заставил все забыть.
Хотел увидеть ту, что может
Такое с тестом сотворить.
Забыв о правилах приличья,
Швырнул я камешком в окно.
И вот она передо мною
Сердито хмурит бровки, но…
Как светел взор очей прелестных,
Как плавны линии плеча!
Смоль локонов ее чудесных,
Упруга грудь, изгиб бедра!
Будь я художником известным,
Подобным Франсуа Буше,
То написал б ее нагою
Верхом на вздыбленном коне.
Но ручек, что месили тесто
Под утро, когда лень вставать,
Какой бы ни был я художник,
Не суждено мне целовать!
Не злись прекраснейшая Пери,
На дерзость путника дорог!
Я не платок прошу на память,
Всего ль с капустой пирожок!
Женщина, немного обалдевшая, еще постояла с округлившимися глазами, ничего не сказала и скрылась в глубине кухни. Василий ждал, глядя в опустевшее окно, прижимая шляпу к груди. Подождал-подождал, да и вздохнул, напялил шляпу на затылок, повернулся, пошел к Стармосу, произнеся на ходу:
— Да уж… Экспромт не очень-то… Но хоть попытался!
— Эй, рифмоплет! — послышалось сзади.
Обернулся. В окне опять та женщина. Спешно вернулся.
— Держи! — крикнула она и бросила ему куль, свернутый из газеты.
Василий поймал, снял шляпу и поклонился в знак признательности. Женщина высунулась наполовину из окна, огляделась, есть ли кто рядом, и громким шепотом спросила:
— Тебя как зовут?
— Василий.
— Василий?! — не удержавшись, воскликнула она. Тут же спохватилась и продолжила прежним полушепотом. — Правда?! Вася?!
— …
— А я Алла, — она еще раз огляделась и, понизив тон, что еле слышно, помогая мимикой с жестами, добавила: — Приходи завтра, в это же время! Мои оболтусы с утра на охоту, и до воскресенья. Мне с семнадцати стихов не писали… Почитаешь еще?!
Василий в ответ широко улыбнулся и послал легкий воздушный поцелуй, означающий «Обязательно почитаю!»
Стармос, наблюдавший со стороны этот спектакль, был так поражен, что позабыл о собственных переживаниях. Слезы сами собой просохли. Он знал: у Василия имелось много женщин. Но впервые был свидетелем, как легко и просто у него получается заводить знакомство. Не просто заводить, а умудриться в первую же минуту напроситься на свидание с недвусмысленным продолжением. «Ай да философ! — думал он. — Интересно, такому можно научиться? Или это врожденное?» Подошел Василий, протянул куль. На газете, из которой он был свернут, поверх текста статей синим фломастером написано крупно: «д. 19, кв. 5».
— Ну да! — воскликнул философ, когда увидел недоуменное выражение на лице друга. — Сам в шоке! Ты же видел! Ничего такого… Стишок прочитал. И всё! Я к ней вовсе не набивался. Хотел один пирожок попросить. Она сама позвала! Ты же видел! — опять обернулся в сторону дома и помахал рукой. Но окно на втором этаже уже было прикрыто. Вздохнул. — Эх-х-х! Замечательная женщина!.. Мы ж не станем обманывать ее ожиданий? Придется навестить, стихи почитать. Так что прошу на завтра двадцатку из бюджета выделить!..
— …?
— Разумеется, на цветы!
— …
— Договорились. Вот твои пирожки. Держи!.. Надеюсь, настроение улучшилось? Да? Замечательно! Я же говорю, мы еще увидим небо в алмазах!.. Ну что? Тогда пошагали дальше!
Пирожки у Аллы оказались очень вкусными. Прям, как в детстве. Горячие, ароматные, с пылу с жару. По пять с половиной на брата вышло. Пока шли, все с удовольствием и умяли. И даже, вроде, наелись. Поэтому из того, что планировали купить себе на ужин, ограничились хлебом, сардельками и бутылочкой беленькой. Съеденные пирожки веселья душе Стармоса не добавили. Все та же хандра и воспоминания о своей бывшей. О том, что и она когда-то частенько баловала такими вот пирожками. Знала, зараза, его вкусы. Тогда думал: так вкусно потому, что их готовят с любовью. Оказалось, любовью здесь никогда и не пахло. Хорошие навыки в стряпне всего лишь.
Закат провожали у костерка, на берегу реки, рядом со своей будкой-кунгом. Сидели молча, жаря над огнем сардельки, нанизанные на прутики. Ими же и закусывали рюмочки, которые выпивали так же безмолвно, без тостов. «За закат!» — одними только глазами провозглашал Василий, поднимая свою рюмку. «За него!» — мимикой отвечал Стармос, соглашаясь. Когда в бутылке осталось на донышке, солнышко уже село, окрасив небо кроваво-красными разводами.
«Какой яркий закат! — подумал Стармос. — Сколь ни смотрю — всегда разный. Никогда не повторяется. Сегодня красный, как кровь, зловещий. Это всё к перемене погоды. Да и дым от костра по земле стелет. Похоже, циклон идет. Опять дожди зарядят. На неделю, как минимум! Вот, похоже, и всё! Кончилось жаркое лето. Потом может быть только бабье. Будет ли? Кто ж его знает? Поживем — увидим! Во!.. А не порыбачить ли мне сегодня? Все равно че-то настроение дрянь, и спать не хочется. Уж лучше с удочкой посидеть, чем всю ночь на топчане ворочаться, фигню всякую думать. А то ведь завтра задует, зарядят дожди! Клева уже никакого. Жди потом погоды! Так хоть ночку скоротаю. Может, рыбки наловлю».
Последняя сарделька на прутике подрумянилась и зашипела соком из трещин в шкурке. Значит, готова. Под нее и выпили остатки. Стармос убрал со стола, потом подошел к будке-кунгу, из-под которого достал две самодельные удочки из орешника, подсак на длинной палке да ржавую штыковую лопату на коротком черенке.
— Никак, на рыбалку собрался? — спросил Василий.
— …
— Вторая удочка для меня, что ли?
— …
— Не, брат. И не проси. Не пойду. Весь день горбатились. Отдохнуть надо. Тебе тоже советую.
— …
— Вижу, что погода портится. И что? Потом опять хорошая будет.
— …
— Не! Хочешь, иди один. А мне выспаться надо как следует. Чую, завтра не дадут.
— …
— И не надо так ехидно коситься! Я завтра Аллочке стихи читать буду… До утра… Не веришь?
Василий никогда не распространялся о своих любовных похождениях. Был ли у дамы? Да, был. Но только пообщаться, поддержать, утешить, развлечь. Не более. Такое уважительное отношение к женщинам резко контрастировало с бахвальством большинства. Одно это достойно уважения. Однако Стармос, внутренне завидуя такому любвеобилию и благородству друга, хотел ответить сарказмом: «Когда стишки читать будешь, постарайтесь опять душевую кабинку не сломать!» Не успел открыть рот, как Василий догадался, о чем это он:
— Ты опять об этом! Да сколько можно! Случайно тогда кабинка сломалась! Случайно! Ты понял?!
Стармос не стал вступать в немую полемику, махнул рукой и пошел собираться. Пока Василий умывался в реке и чистил зубы, взял ведро для рыбы, банку для червей, сухарики погрызть да фонарик. Собравшись, отправился в путь. Недалекое путешествие, на расстоянии видимости. Его прикормленное место находилось с противоположного конца бетонного пирса завода, к которому некогда швартовались баржи, метрах в ста от будки. По пути сделал крюк накопать червей. Тоже рядом, на территории. Яма за цехом, куда многие годы сваливали опавшие осенние листья. В образовавшемся компосте червей полно. Копнул пару раз — и на рыбалку хватит.
Стемнело. От кроваво-огненного заката осталась лишь бледно-алая полоска облаков. Клева никакого. Вернее, мелкая рыбешка шалила, от чего кончик поплавка постоянно дергался, но не более. В ночи посвежело. Даже замерз. Вернулся в будку за теплой курткой, которую еще прошлой осенью купил за сто рублей в «секонд хэнде». Василий к тому времени уже досматривал третий сон, мерно и безмятежно посапывая. Даже не проснулся, пока куртку искал. И снова звезды, река, удочка в руках, еле заметный белый кончик поплавка на черной воде и бесконечное терпение в ожидании настоящей поклевки. Где-то за полночь тишину нарушили мерные басы музыки откуда-то слева. Звуки приближались, становились громче. Вскоре на реке из-за поворота показалась большая моторная яхта с ярко освещенной палубой и рубкой. Сияя огнями, яхта быстро приближалась, а вместе с ней нарастали звуки музыки. Стали видны люди на кормовой палубе. Пьют, танцуют, что-то кричат. Когда поравнялась, разглядел название на рубке: «Нереида». Знакомая посудина. Даже пару раз катался на ней. И хозяина знал. Саид Рашидович Мамедов, владелец сети строительных магазинов, его бывший бизнес-партнер, которому сто тысяч зелеными остался должен. Скорее всего, он и сейчас там. Коллег-бизнесменов или каких чинуш с девками катает. «Вот она, настоящая жизнь, — с горечью подумал Стармос, провожая взглядом проходящую яхту, — которую я так бездарно просрал. Все ж это и у меня было. Спрашивается, чего еще надо? Ведь всё имел. Так нет же, большего захотелось хапнуть. Вот и хапнул. Аж надорвался. Поимели меня, да так, что сижу сейчас неприкаянный с удочкой на берегу реки, радуясь только тому, что есть кров над головой чуть больший, чем собачья будка. Ни денег, ни семьи, ни имени».
Яхта с веселой компанией давно скрылась за излучиной реки, уже и звуков музыки с нее не стало слышно, а он все сидел угрюмый, глядя в ту сторону, даже не заметив, что поплавок давно исчез под водой, леска натянулась и задергалась. Опомнился, когда удочку чуть не вырвало из рук. Вот и первый улов. Приличный такой лещ килограмма на полтора. Он-то и не дал пуститься в ставшие привычными воспоминания о прошлом, о безвозвратно утерянном, от которых никакого проку, кроме располосованной собственными когтями души. Клев пошел! С ним появился азарт рыбака, заставивший отвлечься от всех гадостей и невзгод. Этим-то и хороша рыбалка, не только уловом.
Клев продолжался часа два. Хватило на ведро, полное рыбы. Пара лещей, четыре подлещика, штук семь плотвичек и даже судачок. Будет и на уху, и пожарить, и запечь. Когда на востоке засветлело, с запада задул ветерок, подняв рябь на воде. Больше ни поклевки. А Стармос все сидел, глядел на поплавок и уже не видел его. Дрема сморила. Веки смыкались, носом клевал. Уронит голову, встрепенется, опять на поплавок уставится.
После очередного клевка носом встряхнул головой и краем глаза заметил какое-то движение со стороны будки. Вроде как фонарик мелькал. Сначала подумал: сторожа с завода обход делают. Но они по ночам в их угол никогда не забредали. Так, придут днем или вечером языком почесать, чайком там или рюмочкой угоститься. А чтоб ночью — то ни разу. Всмотрелся. В предрассветной мгле издали разглядел два темных силуэта у будки, сливающихся с чернотой кустов. Что-то они там делали. Показалось подозрительным. Насторожился. Достал удочку, положил на пирс. На всякий случай вооружился лопатой и пошел к будке посмотреть, кто там и что делают. В этот момент у одного силуэта вспыхнула, показалось, свеча. Но пламя у той свечки было какое-то большое, рваное. Скорее, похоже на факел. Да нет же, это не факел! Это блеснула стеклом большая бутыль, у которой пылало горлышко. В свете этого «факела» стали хорошо видны двое в черном. Один освещал. Второй стоял на ступеньках у входа в будку. Этот второй рывком распахнул дверь, а первый швырнул подожженную бутыль внутрь, где тут же ярко полыхнуло. Стоявший на ступеньках сразу захлопнул дверь, еще немного постоял, с чем-то возился, потом спрыгнул и отбежал к кустам, в сторону от реки. Первый так и остался стоять перед входом. Когда дверь захлопнулась, пламени уже не было видно, но матовое боковое окошко будки-кунга засияло переливающимся багрово-красным. Все произошло так быстро и показалось таким нереально чудовищным, что Стармос на мгновение замер в оцепенении. Жуткий, пронзительный вопль из будки заставил прийти в себя. Прорычав что-то дикое, с лопатой наперевес, он помчался вдоль пирса. Добежал до края, спрыгнул, в темноте подвернул ногу, упал, кувыркнулся, поднялся и помчался дальше, не чувствуя боли. А в пылающей изнутри будке рвался, метался и орал Василий. На полянке, перед входом, увидел человека в темном спортивном костюме с накинутым капюшоном ветровки. Он стоял и смотрел на дверь будки, сквозь щели которой сочился черный, густой дым, заливаясь частым, блеющим смехом. «Димон! Чего встал! Валим!» — послышался голос второго из кустов. Тот, в капюшоне, отвлекся на голос. В этот момент на полянку ворвался Стармос с занесенной для удара лопатой. С гортанным воем ринулся на человека в черном в намерении раскроить тому башку. Стоявший обернулся, увидел приближающегося Стармоса и единственное, что успел сделать, так поднять руку, защитить голову. Удар ребром лопаты пришелся по раскрытой ладони, тыльной стороной которой вдарило негодяя по роже, отчего тот упал и завизжал высоким, бабьим голосом, заглушая крики Василия. Стармос замахнулся для второго удара, как в будке грохнуло и осыпалось наружу боковое окошко. Из него вырвался и взметнулся вверх огненный всполох. А внутри бушевал сущий ад. Воспользовавшись заминкой, упавший вскочил и бросился к кустам, зажав раненую руку и подвывая на ходу. Преследовать нет времени. Надо срочно вытаскивать Василия. Стармос запрыгнул на ступеньки, рванул дверь будки. Заперта. Сильнее дернул. Никак. Только после нескольких попыток заметил: в проушины для навесного замка был вставлен металлический пруток и загнут петлей. Не сразу и с трудом удалось разогнуть. Пока возился с прутком, крики внутри стихли, лишь гул пламени и треск горящего дерева. Разогнув, вытащил-таки из проушин чертов прут. Рванул на себя дверь. Его сразу окатило упругой волной жара и пламени, от которого отшатнулся аж и присел. То огонь, получив доступ воздуха, на сквозняке полыхнул с утроенной силой. Встав на колени, на карачках пополз в бушующее пламя, успев накинуть капюшон. Внутри горело все: пол, стены, потолок и сам воздух. Лицо, руки обжигает. Но на боль плевать. Лишь бы товарища спасти. Ничего не видно. Огонь, дым и раскаленный воздух. Можно только выдохнуть, а вдохнуть никак, чтобы не обжечь легкие и не зайтись кашлем. Уже лиловые круги перед глазами. Почти теряя сознание, обожженной рукой нащупал кисть руки, схватился и потащил к выходу, пятясь на коленях назад. Выполз наружу и из последних сил выдернул из пламени Василия, который с высоты ступенек грохнулся грудью о землю. Оттащил подальше от жара пылающей будки. На Василии одежды никакой, и в нескольких местах горит кожа. Это пластик внутренней обшивки или дермантин расплавился, прилип и горел. Стармос скинул куртку, стал сбивать огонь. Но и после этого прилипший пластик еще пузырился и шипел. Хотел оттащить к реке, чтоб водой остудить. Только подхватил под мышки, как на груди Василия, слева, почерневшая кожа лопнула и из трещины стала сочиться кровь. Испугался. Положил тело обратно. Огляделся, выискивая посуду набрать воды. Но вся она сложена под будкой, к которой из-за жара уже не подойти. Побежал к реке, снимая с себя кофту. Намочил ее, вернулся, выжал на тело и осторожно обтер. Так бегал несколько раз, пока Василий не дернулся и не захрипел. Стармос упал перед ним на колени, не зная, что дальше делать и чем еще помочь. Только сейчас разглядел друга, вернее то, что от него осталось. Почерневшее, обгорелое тело с блестящими блямбами прилипшего пластика. Кожа в некоторых местах лопнула и свисала лохмотьями, обнажая мясо, откуда сочилась кровь. На голове волос нет, только волдыри и шишки. На закопченном, изуродованном ожогами лице жуткая маска страдания и неправдоподобно белые на фоне зубы в оскале. К такому даже прикоснуться страшно, чтоб не сделать только хуже.
«Скорую, срочно! Врача!» — мелькнуло у Стармоса. Он хотел уже вскочить, побежать к сторожам завода, чтобы вызвать неотложку, как Василий, издав хрип, схватил его за руку. Пытался что-то сказать, но из горла вырывался лишь сипение. Стармоса затрясло. Он приник ухом к губам товарища и дрожащим, срывающимся голосом спросил: «Вася! Вася! Я здесь… Что ты?.. Что ты хочешь?! Вася… Ну?!» Василий попытался вдохнуть полной грудью, но обожженные легкие не дали. Лишь хрипло просипел и несколько раз слабо кашлянул. Стармос выпрямился, пытался освободить руку из хватки друга, чтобы побежать за помощью. Но тот не пускал. «Мы еще… уви… небо в алма…» — сквозь сип выдоха еле разборчиво произнес философ. То были его последние слова. Василий дернулся, затрясся в конвульсиях и внезапно замер, еще сильнее сжав запястье друга. Заморосил дождь.
В серой утренней пелене дождя у реки догорало и дымило то, что еще час назад было будкой-кунгом. Рядом с пожарищем на коленях стоял мужик с опаленными волосами и бородой, склонившийся над обнаженным обгорелым трупом с глубокими ранами и лохмотьями кожи вокруг них. Труп все еще держал мужика за руку. Стармос беззвучно плакал. Природа тоже плакала, омывая обоих дождем.
Стармос опомнился, когда полностью вступило в права промозглое утро, более похожее на ноябрьскую мерзость. Холодно, мокро, задувает. Все вокруг серое от низких свинцовых облаков и дымки монотонно моросящего дождя. Футболка прилипла к телу. С волос, с бороды, с носа капает. Замерз. Всего трясет. И не только от холода. Это была первая смерть человека, которую видел воочию. Смерть страшную, отвратительную, с не менее отвратительным чувством беспомощности. Почерневшая рука друга все еще держит его за запястье мертвой, в буквальном смысле, хваткой. Не сразу пришло осознание, что Васьки больше нет, что это конец. Но покойнику-то уже все равно. А для него жизнь еще не закончилась. Надо что-то дальше. Но вот что? Первым желанием было немедленно броситься на поиски тех двух изуверов, сознательно спаливших заживо человека. Заявить в милицию, чтобы нашли и покарали подонков. Его ведь тоже хотели убить. Не пойди этой ночью на рыбалку, то сегодня в пожарище нашли бы два обугленных трупа. Потом списали бы на несчастный случай в результате небрежного обращения с огнем. Сейчас он единственный свидетель чудовищному преступлению. Видел убийц. И даже более: одному оставил лопатой метку на ладони. Однако жгучее желание немедленного возмездия не затуманило совсем разум. Как-никак, имел опыт, когда по прилете в Калининград пошел писать заявление на грабеж и сам же оказался в камере. Сейчас стоит только заявить в милицию, как сразу станет первым подозреваемым. Начнут выяснять личность. А когда выяснят, кто он на самом деле, вдобавок к другим статьям повесят еще и этот пожар, совершенный умышленно или по неосторожности. Так что от милиции лучше держаться подальше. Нельзя туда ни в коем случае. Спрашивается тогда, куда можно? Думал-думал и ничего лучше не придумал, как спрятать тело Васьки, пока сторожа не увидели. Если увидят, то непременно сообщат, куда следует. Тогда уж, если и сбежать, сразу объявят в розыск соседа покойника. И разыскивать будут уже не только господина Окопова, но и бомжа по кличке Стармос. А так, нет тела — нет дела. Стало быть, надо пошевеливаться, пока сторожа не появились.
«Какая ж я бесправная тварь! — думал Стармос, выдирая руку из хватки покойника. — Даже заявления об убийстве друга не сметь сделать!» Преодолевая отвращение, по одному разжал пальцы у мертвого, высвободил запястье. Поднялся, сходил к цеху, нашел кусок целлофана от упаковки. Вернулся. Завернул тело, отнес к пирсу, под которым и спрятал между свай, накрыв ветками. И сразу назад, к пожарищу, поджидать обхода сторожей.
Евгеньич, отставной военный лет шестидесяти, появился где-то через полчаса.
— Ну, ни хрена себе! — изумленно воскликнул он издалека, увидев догорающее пожарище. — Это чего тут такое?! Думаю, откуда дымом воняет! А тут вон оно что!.. Э-э-э, Стармос, че тут у вас?!
Стармос в мокрой куртке, всей в подпалинах, прожженной в нескольких местах, с накинутым капюшоном, сидел под дождем, сгорбившись, на скамеечке спиной к столу. Его трясло. Мельком глянул на приближающегося сторожа, ничего не ответил и снова свесил голову.
— У вас тут чего, пожар был, что ли?! — подошедший Евгеньич простодушно спросил очевидное. — У-у-у, беда-то какая!.. А из-за чего? Из-за чего загорелось-то?
В ответ, не поднимая головы, пожал плечами.
— Да-а-а, не повезло-о-о!.. Васька-то где?! Опять не ночевал?.. В загуле?
При упоминании о Василии комок подступил к горлу и слезы снова готовы навернуться. Еле сдержался. Кивнул в качестве подтверждения.
— Эх-хе-хе! Вернется, сюрпризик ему будет. Он тут, почитай, года три жил. А теперь куда?..
— Закурить есть? — хрипло попросил Стармос.
— Курить?.. Да-да, конечно! «Приму» будешь?..
— …
— Тогда и я с тобой заодно.
Евгеньич достал сигареты, передал одну, достал себе. С момента знакомства с Василием у Стармоса это была первая сигарета. Философ вообще не курил и дыма табака не переносил. Поэтому пришлось бросить. Легко получилось, так как еще не успел особо пристраститься А вот сейчас че-то очень потянуло.
— О-о-о! Да у тебя руки все в волдырях! — изумился Евгеньич, давая прикурить от зажигалки. — Обжег что ли?.. Зря ты так! Барахлишко — дело наживное. А руки беречь стоит. Вот че в огонь полез?! Теперь… У-у-у, как вздулось! Надо срочно чем-то обработать. У нас там, на проходной, масла постного малек осталось. Подходи, смажем. И бинт еще. Перевяжу… Слышь?..
Стармос сделал глубокую затяжку, выдохнул и только сейчас обратил внимание на свои руки. Все красные, без волос, опухли, лоснятся жирным. На ладонях и с обратной стороны вздулись здоровенные волдыри, которых и не замечал. А как обратил внимание, так сразу почувствовал пульсирующую боль.
— Меня, главное, бессонница мучает. Вообще спать не могу, — после затяжки продолжил Евгеньич, встав сбоку. — Лежишь всю ночь, ворочаешься. Под утро, может, сморит. Самый раз поспать бы. Да не дадут, черти! С дочкой и зятем живем. Двое внуков еще. С утра как гвалт подымут!.. О-о-о, так уже не до сна. А тут, главное, вчера вечером на вахте с Мурманом бутылочку раздавили. Срубило сразу. Всю ночь — как убитый. И Мурман тоже. Я глаза сегодня продрал. Глядь, утро ужо. Мурман прям за столом, на стуле дрыхнет. Еле растолкал. Квелый, никак проснуться не может. Ни бе, ни ме, ни кукареку. Это все от коньяка. Да-а-а, зараза, от него. Вроде, хороший. «Метакса». Парнишка проставил. Я, главное, вечером с обхода прихожу, а у Мурмана на проходной паренек. Просит машину толкнуть. Говорит, оставил включенными фары, аккумулятор и сдох. Думаем, надо бы помочь человеку. Вышли с Мурманом на дорогу, толкнули. С пол-оборота завелась. Парнишка выходит из машины и бутылку коньяка нам дает за помощь, поллитровку. Мы, естественно, отказываемся. Он настаивает. Всучил бутылку и уехал. А у нас с ужина колбаска там, хлебушек, лучок остались. Под них и хряпнули по одной. Затем по другой. Всю так и приговорили. Потом на сон как потянуло!.. Да так резко. Еле до кровати дополз. Мурмана прям там, за столом…
Стармос внимал монологу разговорившегося Евгеньича через свое, пропуская мимо ушей. Но упоминание о парнишке заставило прислушаться. Вспомнил: когда подбегал к подожженной будке, слышал смех того подонка, швырнувшего бутылку, частый и блеющий. Где-то что-то подобное уже… Сейчас появилась догадка, кто это мог быть.
— Что за парнишка? — перебил Евгеньича вопросом, не поднимая головы.
— Какой парнишка? — не понял тот.
— Который коньяк дал.
— А-а-а, ты про этого!.. Да шут его знает. Блондинистый такой. Молодой совсем. А машина хорошая, немецкая. «Бэха» тройка.
— Заикался?
— Че?
— Парнишка тот заикался?
— М-м-м… Вроде… Хотя… Да, заикался. Несильно так… Заикался. А ты откуда знаешь?
— …
Теперь у Стармоса не осталось сомнений в личностях подонков-поджигателей. Двое из той троицы в парке, пристававших к девушкам. Один — их вожак, белобрысый заика. Другой, наверняка, который каратист. Пришли поквитаться за то, что Василий тогда легко навалял им всем на глазах у девушек. «Как же они нас нашли? — думал Стармос. — Если только предположить, белобрысый тогда не убежал, а остался в кустах и потом проследил за нами. Вчера вечером, под предлогом вознаграждения за помощь, подсунул сторожам бутылку коньяка со снотворным. Это чтобы ночью никто не заметил, как они проникнут на территорию завода, и чтобы не услышали криков, не прибежали на помощь. Наверняка, уже знали, что они с Василием бомжи. Поэтому не боялись расследования. Кто будет заниматься смертью бездомных? Всё спишут на несчастный случай». Стармос нервно швырнул окурок на землю, стиснул зубы и сжал кулаки в ненависти и решимости когда-нибудь поквитаться с подонками и изуверами за смерть друга. Но больше ничем не показал своих эмоций. Сидел понурившись, глядя в землю.
— Еще закурить есть? — хрипло попросил он.
— Есть-есть, — охотно подтвердил Евгеньич. — Возьми всю пачку! У меня там еще одна осталась, — передал сигареты, дал прикурить и продолжил: — Да не убивайся ты так! Все равно вам здесь недолго осталось, пару недель. Уже в сентябре новые хозяева работы начинают. Я ведь тоже уведомление получил. Тридцать первого последняя смена. Потом всё. Всех сторожей сокращают. Не знаю еще, новые хозяева возьмут к себе или нет. Склады тут будут. А в отношении тебя с Васькой, то еще в среду Вячеслав Кириллович распорядился территорию очистить. Приказал предупредить, чтобы до тридцать первого убрались отсюда. Хотел вам сказать, да забыл. Кириллыч грозился: если не съедете, то «красного петуха» пустит, когда вас тут не будет. А вон, как вышло? Само сгорело. Так что вам тут все равно недолго осталось. По любому, будку бы убрали. Меня тоже скоро попрут… Не горюй! Что так, что эдак, только чуток пораньше… Э-хе-хе! Ладно, пойдем уже! Руки тебе перевяжу. А то сменщики скоро придут. Мне еще вахту сдавать.
После того как другая смена сторожей по очереди посетила с визитами сочувствия, а заодно и поглазеть на пожарище, Стармос приступил к делу. Притащил на берег четыре пустых пластиковых бочонка, доски и пару поддонов. Связал из всего этого плот. С забинтованными руками несподручно было. Но кое-как справился. На плоту перебрался на противоположный, пустынный берег реки. Нашел небольшой холмик и между кустов вырыл могилу. Вернулся, дождался темноты. Уже в ночи переправил тело Василия через реку, отнес к могиле. Хотел спустить аккуратно. Но из-за мокрого целлофана тело выскользнуло из забинтованных рук и упало на дно с громким плюхом. Посветил фонариком. Вырытая яма наполовину заполнилась водой, и тело Василия, завернутое в целлофан, плавало в ней. Сходил к берегу, нашел большой валун, вернулся, спустился в могилу, вода до паха, положил камень на грудь покойнику, чтобы утонул. Иначе не закопать. «И сгорел, и утоп», — подумал Стармос, выбравшись из могилы. Вздохнув, взялся за лопату закапывать друга.
Когда закончил, смастерил из двух прутиков небольшой крест, перевязав шнурком. Положил его на свежий холмик, который забросал ветками кустов, чтоб незаметно было. «Земля тебе пухом, Васька!» — произнес над беспорядочной кучей веток. Потом подумал: «Да каким тут пухом с камнем на груди?! Даже не похоронить по-человечески. Как собаку бездомную зарыл. Эх Васька-Васька! Великого ума ты был человек. Интеллигент, философ, поэт, бабник и просто хороший мужик. Страшной смертью погиб. Страшной. Но ты не волнуйся там. Я поквитаюсь за тебя! Клянусь, поквитаюсь! Те подонки за все ответят! За все!» Прочитав мысленно эту короткую эпитафию, Стармос достал из внутреннего кармана куртки бутылку водки, сел на ветки, наваленные на холмик, свинтил крышку и стал прикладываться небольшими глотками. Пил и плакал. Но на мокром от дождя лице слез не различишь.

«Когда струпья слезами омоешь…» — из предсказания цыганки.

Глава 10. Сетка

Откуда появилось утверждение: «Надежда умирает последней»? Кто придумал сие всеобщее заблуждение? Может, покойники кому поведали, что там у них и в какой последовательности поумирало? Нет, вроде не могли. А если и могли, то вовсе и не померли пока. Да и от переживших клиническую смерть че-то никогда не слышал о каких-то надеждах и чаяниях перед тем, как преступить черту. Подобное утверждение быть может верным лишь в некоторых случаях. К примеру, у приговоренных к казни. Цепляясь за жизнь, до последнего на что-то надеются. Хотя и в этом случае не факт, что в финальной вспышке разума будет присутствовать надежда, а не иное.
Вот у Стармоса надежда померла, а он все еще жив. Ну, как жив? Еле-еле. Думал, подыхает совсем. Уже сутки заходился кашлем в закутке подвала заброшенной стройки. Устал цепляться за жизнь, сдался. В помутненном болезнью и алкоголем сознании имелось-таки четкое понимание, что это конец и что из этого подвала ему уже не выбраться. Когда-нибудь, конечно, случайно найдут полуразложившийся труп, упакуют в мешок, вынесут и закопают в безымянной могиле рядом с такими же бесхозными, никому не нужными. Ни надежд, ни желаний. Смерть особо не торопил, но понимал: скоро сама придет и от этого никуда не денешься.
Темное помещение с низкими потолками. Серый свет пасмурного дня сквозь квадратную дырку вентиляции. Серый бетон стен. Серые же плиты перекрытия над головой. Мрачно, как в склепе. В дальнем углу драный матрас с кучей тряпья. Там, скрестив на груди руки и поджав ноги, лежал на боку человек в легкой брезентовой куртке с накинутым капюшоном. Всего трясет, дышит тяжело, сквозь сип. Иногда разражается надрывным, до кишок, кашлем.
Позавчера Стармос выбрался в эту центральную часть города, где шлялся бесцельно по улицам. Вернее, цель-таки была. Зачем-то приспичило наведаться к некогда собственному особняку у озера. За забором грязные дорожки с кучками засохшего собачьего дерьма и сорняками, проросшими сквозь плитку. Одичавший газон со спутанной травой по колено. Банька профилированного бруса со всех сторон обросла крапивой в человеческий рост да лопухами. Дикий виноград заполз на парадное крыльцо и уже стал оплетать решетку окна у входной двери. Тусклые, давно не мытые стекла. Кое-где паутина. Полнейшее запустение. Даже сторожевых собачек уже нет. Лишь контрольные лампочки сигнализации говорили о том, что за этим хозяйством еще кто-то присматривает. Мрачно, зловеще, даже при солнечном свете. Поэтому желания пробраться внутрь не появилось. Хотя сейчас, без собак-охранников, такая возможность имелась. «А ведь когда-то мечтал, как буду играть здесь со своими детьми», — подумал Стармос и поплелся дальше с еще более гадким настроением. С расстройства, а скорее, по привычке купил в киоске полторашку крепленого. Возле озера устроился в кустах, подальше от глаз, где в одиночку и приговорил всю из горла без закуски. Там же и срубился под открытым небом. Утром очухался и никак не мог понять, почему так мокро и холодно. С трудом продрал глаза. Сверху дождь. Снизу лужа. Трясет и ломит. Первый вывод — с похмелья. Потом, когда зашелся кашлем и соплями, понял, не с похмелья. Похоже, простудился. Но, скорее, и то, и другое сразу. Вот такой он, июнь в Прибалтике. Засыпал — теплынь. Проснулся в луже. По привычке руку в карман за сигаретами. Достал. Мокрые, хоть выжимай. Выбросил. С трудом поднялся. А одежда вся, как сигареты, насквозь. Башка трещит, шатает, трясет и муть в глазах. Поднял с земли тряпичную сумку с пожитками, побрел, шатаясь, искать место просушиться и согреться. Да где ж найдешь? Ведь лето на дворе. Отопление отключено. Коллекторы и трубы в подвалах холодные.
А улицы уже оживали. Народ под зонтиками спешил на работу. Надо бы убраться с глаз долой поскорей. В таком виде только людей пугать, и первый же патруль докопается. Мелькнула идея попробовать пробраться, минуя сигнализацию, в свой бывший дом неподалеку. Отбросил тут же. В светлое время лезть туда опасно. Соседи спалят. Да и инструмента, чтоб вручную немного приподнять гаражные ворота, с собой не было. Меж тем, башка с похмелья раскалывалась, и силы покидали. Хотелось срочно принять позу «горизонталь». Свернул на улочку старых, довоенных домов. В таких в подвал можно попасть только через подъезд с кодовым замком. Поэтому — не вариант. Слева кочегарка с высоченной трубой. Обошел вокруг. Закрыто до осени. Двери и ворота металлические, на окошках решетки. Ни щелки просочиться. Опять на улицу. Чуть дальше, справа, дощатый забор. За ним давно заброшенная стройка. Коробка белого кирпича в три этажа без крыши. Нашел в заборе щель, протиснулся, забрался на стройку. На этажах еще менее уютно, чем на улице. И мокро, и сквозняки сквозь пустые проемы. Спустился в подвал. Там хоть не дует, но и воды по щиколотку. «Ай! Все равно весь промок», — решил он и пошлепал по воде поискать сухое место. В дальнем углу, за кирпичной перегородкой нашел. Закуток четыре на четыре, еле освещаемый сквозь дырку вентиляции в стене. Здесь пол почему-то выше, поэтому и не залит водой. В углу, на сером бетоне, драный матрас и тряпье на нем. Как увидел, тут же завалился. Думал, отлежаться чуток, переждать дождь и пойти искать другое место, где можно будет обсушиться. Так, в мокрой одежде и провалялся до вечера, трясясь от холода. В сумке, вроде, был хлеб. Достал. Промокший. Пробовал им пообедать. Не полезло. Аппетита никакого. А дождь на улице все шел и шел. Вспомнил про наличность, оставшуюся со вчерашнего. На бутылочку беленькой для сугрева должно хватить. Хотел встать и пройтись до ларька. Только поднялся — голова закружилась, ноги не держат, шатает. Опять завалился набок и зашелся кашлем. Другую попытку уже не предпринимал. Всю ночь лежал скрюченным на боку, дрожа от холода, надрываясь от кашля и пуская сопли. Наутро стало хуже. Такая слабость… Не то что встать, рукой не пошевелить, и кашель изводит. Сознание мутное, с провалами. Но имелось отчетливое осознание, что это конец и уже не подняться. Ни надежды, ни истерик, ни сожалений, ни желания бороться за жизнь. Вместо — усталость, вялость, равнодушие, озноб и кашель душит.
«Ох! Скорей бы уж! — подумал Стармос после очередного приступа кашля. — Сил никаких». Закрыл глаза, а когда открыл, увидел человека, стоявшего к нему вполоборота спиной. Знакомый силуэт. Шляпа на затылок; свободная, навыпуск, рубаха с короткими рукавами; бриджи до колен, переделанные из джинсов; кеды на босу ногу. Человек обернулся.
— Васька!.. Ты?! — изумился Стармос.
— Во! Признал-таки! Разумеется, я! Кто ж еще?! Ну, здравствуй, что ли, дружище! — Василий улыбнулся во весь рот и приподнял шляпу.
— Привет… Но-о-о… как ты здесь?! Ты же… Я тебя…
— Хочешь сказать, похоронил?..
— …
— Как-то неудачно ты меня схоронил… В воде утопил. Камень на грудь. Потом закопал. Думаешь, приятно?
— Так это… Как его… Э-э-э…
 Хм… Да не переживай так! Знаю, по-другому никак было. Я не в претензии. Все в порядке. И на этом спасибо!
— Значит, ты оттуда?
— Откуда?
— Из могилы?
— Я?.. Из могилы?! Ну ты даешь! Еще за умного тебя почитал. Кто ж из могилы выбирается? Я что, по-твоему, зомби какой?! Даже не призрак. Видение в твоих мозгах. Сон.
— Со-о-он?! — протянул Стармос. — Но покойники снятся к… Выходит, пришел за мной?
— Да кому ты там нужен?! И без тебя хватает. Не, не за тобой. Рано тебе еще. Рано.
— Тогда зачем?
— Звал ты меня.
— Я?! Звал?!
— Да, звал. Покаяться в чем-то хотел. Душу излить.
— Покаяться?! Хотел?! Я?! — Стармос сперва не понял и тут же спохватился. — Ах, да, покаяться… Вспомнил!.. Прости ты меня, Васька!
— …?
— Обманул тебя. Это были те, из парка… Двое из троих, которых ты тогда отоварил. Помнишь?.. Белобрысый заика и каратист. Это они тебя сожгли. Я видел!
— Знаю.
— Поклялся на могиле, что отомщу за тебя, поквитаюсь с подонками. Но, видишь, уже не в состоянии. Сил нет, подыхаю. Прости меня!
— За что? Я разве просил мстить?
— Не-е-ет… — растерялся Стармос. — Но… надо же…
— Что — надо?!
— Найти этих гадов… Отомстить.
— Да-а-а! Вроде, неглупый. Но как в такой голове могут уживаться одновременно и ум незаурядный, и тупость беспросветная? Ты десять месяцев, с августа по июнь, шлялся по городу, кого-то искал, а больше пил беспробудно.
— Так с тоски ж пил!
— Помогло?..
— …
— Кого ты мог в таком состоянии найти? Себя потерял. Вон, пьяный под дождем спишь. Простудился весь. Болезнь-то плевая, а помирать собрался.
— Сил моих больше нету. Всё, Васька, спекся.
— Сил нет потому, что изводишь ненавистью себя постоянно. Сначала к женушке твоей бывшей, что обчистила до нитки. Потом к этим подонкам из парка. Где ж тут сил на всех набраться? Как говорил Конфуций: «Если ты ненавидишь, значит, уже проиграл».
— Выходит, и про мою бывшую знаешь?.. И кто я на самом деле?
— Чудак-человек! Конечно, знаю. Я ж в твоей голове. Что ты знаешь, то и я. Хватит тебе ненавистью жить! Тогда и силы появятся. Вот, посуди сам! Ну, найдешь этих двоих, женушку бывшую повстречаешь. И что?! Убьешь?!
— Н… Не знаю.
— Не знает он… Я знаю. Не убийца ты. Даже морду не набьешь. А если и набьешь, толку-то? Меня этим из могилы не поднять, и тебе потерянного не вернуть. Даже в милицию заявить не сможешь. Сам в розыске.
— Ты и про розыск знаешь?
— Эх, Стармос-Стармо-о-ос!.. — Василий укоризненно покачал головой.
— Ой, забыл совсем! Ты ж у меня в башке.
— Именно! В пропитой твоей башке. Если так будешь продолжать, скоро вместо меня белочки начнут явятся да чертей зеленых ловить станешь. Ты этого хочешь?
— Не, не хочу.
— Тогда завязывать надо. Соберись! Хватит одной лишь ненавистью питаться. Отрава это. Поверь, как философу!
— Так можно рассуждать только от бессилия.
— Ошибаешься! Чтобы простить и отпустить, сил куда больше требуется. Только в отличие от ненависти эта сила созидает, а не разрушает.
— Так ты за этим пришел?
— А я и не уходил никуда. Все время в твоей башке. Вспомни, сколько раз по пьяни со мной разговаривал!.. Занятные, скажу, у нас беседы получались. А?!. Такую чушь нес! У-у-у, невозможно! Из-за тебя чуть второй раз не сдох! Не помнишь?!
— Так это… Не помню… Пьяный все время.
— Вот именно, все время. Завязывай! Не твое это — по пьяни философствовать. Не твое. И с ненавистью заканчивай. Жизнь ведь, знаешь, она такая? Сама по местам всё расставит. И месть твоя с ненавистью здесь ничем не помогут. Только изнутри сожрут.
— Так я поклялся… на могиле!
— Это ты не подумавши, сгоряча. Не надо было! Ладно уж! Ща исправим, — Василий выпрямился в постойке смирно, голову запрокинул назад, руку ладонью вперед, прикрыл глаза. — Данным мне правом покойника, освобождаю тебя от твоей клятвы! Отныне и навсегда свободен! — произнес громко, торжественно. Потом опустил руку, расслабился и добавил обычным тоном: — Всё! Забудь и живи дальше! Согласен?
— Подумаю.
— Подумай-подумай. Мне ж пора. Пойду обратно в твою подкорку. А то, слышишь?.. Хлюпает… Вроде как идет кто сюда.
Василий повернулся, собрался уходить.
— Васька! — крикнул вдогонку Стармос. — Так ты это!.. Видел там?! Небо в алмазах видел?!
— Видел-видел, — не оборачиваясь, ответил тот. — Красотища-а-а, блин! Как-нибудь вместе полюбуемся. Но еще нескоро. Очень нескоро. Не спеши! Никуда от тебя не денется. А сейчас соберись! Вон, дождь заканчивается. Завтра солнышко будет. Потерпи чуток!
Стармос моргнул. Видение друга исчезло. Моргнул еще раз и увидел… Увидел перед собой Светочку, женушку бывшую, склонившуюся над ним. Такую же, как в последнюю встречу. Нелепая пышная копна рыжих завитушек волос, вульгарный макияж «А ля Нефертити», на щеке мушка, яркая помада, синяя блуза с переливом, плиссированная черная юбка. Стервочка пристально смотрела на него своими карими, лисьими глазами. «И вправду пора завязывать! — пробормотал Стармос, отшатнувшись. — Во! Уже ведьмы являются». Похлопал глазами, пытался проморгаться, но видение бывшей никуда не исчезло. Стервочка пнула его по голени ногой.
— Э-э-э! Это мое место! — каким-то незнакомым, одновременно детским и хрипловатым голосом воскликнула она. — Слышишь?! Мое!
— Твое-твое! Здесь тебе самое! — еле ворочая языком, согласился Стармос. — Устраивайся рядышком! Ложись!
— Чего-о-о! — возмутилась Стервочка, выпучив глаза. — Это мой матрас! Я его сюда притаранила! Свали отсюда!
— Сначала верни, что украла, потом получишь свой матрас.
— Ты охренел?! — закричала она. — Че ты гонишь?! Че я у тебя там украла, козел?! Да я тебя в первый раз вижу! Свали уже отсюда, *чудак*! Это мое место!
Вспышка в газах от чувствительного удара по лбу чем-то увесистым и мягким, вроде сумки. Стармос встряхнул головой и, прилагая усилия, протер глаза. Когда раскрыл, увидел склонившийся над собой размытый темный силуэт. Не разобрать, кто. Понемногу глаза снова обрели способность фокусироваться, и силуэт стал вырисовываться четче, как фотография в проявителе. В тусклом свете сквозь вентиляционное окошко разглядел склонившегося над ним человека… Нет, женщину… Присмотрелся лучше — девушку… Да и на девушку еще не тянет. Юная совсем. Короткая блекло-розовая куртка на молнии. Шерстяная пестрая юбка грубой вязки, из-под нее тоненькие ножки в плотных, теплых колготах и резиновых сапожках. Голова и плечи прикрыты прозрачным целлофаном от дождя. Еще немного навел резкость и разглядел лицо. Действительно, подросток. Девчонка лет тринадцати. Неширокий лоб, жиденькие бровки, глазки округлые, обыкновенные, чуть вздернутый носик, пухленькие губы, небольшой подбородок, русые волосы зализаны назад и собраны в хвостик на затылке. В общем, обычное лицо девочки-подростка. Но оно казалось каким-то болезненным, опухшим, одутловатым. И даже мешки читались под глазами, от чего взгляд, как у взрослой тетки.
— Убирайся отсюда! Живо! — гневно выкрикнула девочка и замахнулась объемной сумкой.
— Не могу, — прохрипел Стармос. — Встать не могу.
— Пить надо меньше, алкаш! Быстро встал! — выкрикнула девочка, склонилась, схватила за плечо и тряханула несколько раз.
У него только голова мотнулась туда-сюда
— Фу-у-у!.. — воскликнула она, ощупывая его куртку, джинсы. — Да ты весь мокрый! — потом протиснула ладошку под него, трогая матрас. — У-уй! Су-у-ука! — взвыла негромко и продолжила, причитая жалобно: — Все мокрое, падла?! Вот как?! Как теперя тута спать? Измочил все, пидор!.. — тон сменился на гневный рык. — Ты?! Ты сюда матрас припер, что ли?! Видишь, не твое?! Вот какого *хрена* сюда приполз?! Других местов не было?! — и опять запричитала: — У-у-у! Всё мне тут изгадил! Всё!.. У-у-у! Чтоб ты сдох, сука!.. На!.. На, урод!.. На!..
Стармос почувствовал, как ему влепили по щеке ладошкой. Потом так же — по другой и опять по правой.
— Э-э-э, дочка!.. — прохрипел Стармос, выставив руки, обороняясь.
Удары прекратились. Девочка выпрямилась, пнула его носком сапожка в грудь, развернулась и пошла прочь.
— Сто-о-ой! — сиплым, слабым голосом позвал он и протянул во след руку. — Помо-о-о… Пи-и-ить!
Девочка, не обернувшись, скрылась в проеме. Удаляющиеся шлепки ног по воде — и все стихло. Протянутая рука упала на пол. Стармос снова зашелся кашлем, скрючился. Когда приступ прошел, откинулся на спину и долго лежал, глядя в серый бетон потолка. Помощи ждать больше неоткуда. «Вот и всё. Конец», — без эмоций, равнодушно подумал он. Долго так лежал. Потом после очередного приступа кашля стал беззвучно, лишь шевеля губами, читать по себе панихиду: «Жил… Был… Помер… Какая досада!.. А чё жил?! Чё был?! Зачем помер?! Имел всё, что пожелаешь. Погнался за большим. Всё и потерял, дурак. Зато как пришел нагим в этот мир, таким и покидает. Господи, прими раба твоего и прости ему прегрешения, как и он сейчас прощает врагов своих!.. Аминь!» Полежит немного, отдышится — и по новому кругу беззвучно шевелит губами то же самое: «Жил… Был… Помер… Какая досада!..» Когда это повторилось раз десятый, надоело. Надоела эта унылая бредятина. Пытался мысленно переключиться на что-то другое, что-то светлое в своей жизни, чтоб помирать было не так тоскливо. Но из всего почему-то на ум пришел отставной судья Федор Иванович, его напутственные слова перед расставанием: «Когда подумаешь, уже всё, предел. Когда совсем невмоготу станет и вздумаешь разом все прекратить, оглянись назад, на свои беды. Тогда увидишь, сколько перенес, через что прошел, и нынешние мучения покажутся не такими страшным. И их переживешь».
Не то что так уж цеплялся за жизнь, но в еще не до конца пропитой расчетливости бывшего бизнесмена появилось сожаление. Сожаление о силах, потраченных за последние два с половиной года в борьбе за выживание. Если ничего не предпринять, то все они будут напрасными. Так и сдохнет здесь, в подвале, без толку. «Хрен вам! Не дождетесь!» — решился он, собрался духом, перевернулся на живот, подобрал ноги, встал на колени, упираясь руками в пол. Так, на карачках, и пополз прочь, волоча за собой матерчатую сумку. Дополз до воды, окунул лицо, сделал несколько больших глотков. Поперхнулся и опять разразился кашлем. Надрывно дохая, с третьей попытки поднялся на ноги и, держась за стены, похлюпал по воде на свет к выходу. Снаружи дождь закончился, но небо все еще в облаках, красиво подсвеченных снизу желто-оранжевым заходящего солнца.
Болезнь и в самом деле оказалась плевой. Как выбрался из подвала на улицу, особенно тяжело было первые полкилометра. Шатает, спотыкается, останавливается возле каждого дерева отдышаться, а про себя все твердит: «Всё! Хватит! Завязываю пить! Больше ни капли!» Постоит немного, прислонившись, прокашляется и идет дальше. Потом ничего, вроде, расходился. Движение вернуло к жизни. Уже в сумерках добрался до своей летней резиденции — бесхозного сарайчика в зарослях камыша на обширном острове, образованном рукавами реки Преголя, неподалеку от могилки Василия. Место глухое, заброшенное. Хотя один из центральных проспектов города почти рядом, не более полукилометра. Это если по прямой, через реку. А так — длиннющий крюк до моста в центре. Но зато подальше от людских глаз, ментов и вездесущей шпаны, досаждающей бомжам куда больше блюстителей порядка.
Хватило суток, чтобы встать на ноги. Когда совсем один и знаешь, помощи ждать неоткуда, организм сам мобилизуется и справляется с болезнями куда быстрее, чем если бы лежал в больнице или в своей постели, окруженный заботами близких. Никто не поднесет лекарства, не поставит горчичник, не сделает укол, не напоит горячим молоком с медом, не покормит. Всё сам. Сухой, надрывный кашель сменился на мокрый, не такой истошный, и уже откашливалось. Носом еще шмыгал, но сопли лить перестали. Чувствовал себя вполне нормально, вот только настроение хуже некуда. Причиной тому слово, которое дал себе по дороге из подвала: «Больше ни капли!» А как же хотелось заполнить в душе то, что почти год ежедневно заполнял дешевым пойлом. Образовалась бездонная пропасть. Пустота мыслей, пустота чувств и постоянное желание сорваться, сгонять до ближайшего ларька, купить бутылочку-другую и с их помощью забыться в пьяных грезах. Со второго стакана ощутить себя могучим героем, крушащим налево-направо врагов. Гениальные мысли сыплют горохом в темечко. Потом, когда развезет, слезно жаловаться неведомо кому на жестокую судьбинушку, несправедливость и подлость людей. В конце концов забыться в бесчувствии, в безвременье и в беспространстве. Один раз даже не выдержал, сорвался и пробежал трусцой с полкилометра с зажатыми в руке деньгами. Одумался. Остановился. Посмотрел в сторону киоска, который уже виднелся вдали, развернулся и побрел обратно, понурившись, шаркая пылью тропинки и проклиная данное себе слово.
Чтобы как-то отвлечься от навязчивых искушений, решил заняться делом. Еще прошлой осенью, шляясь по городу в поисках убийц Василия, а скорее, заработка на выпивку, на окраине, на пустыре, в неглубоком овражке заметил торчащий из земли обрывок связки из трех толстенных медных кабелей в каучуковой оплетке. Наверное, еще довоенных. Тогда немного поковырялся вокруг, отметил находку и присыпал землей от глаз, оставив про запас, на черный день. Не скажешь, что таковых с тех пор вовсе не было. Но желания с похмелья куда-то тащиться, копаться в земле?.. Нет, никогда не возникало. Всякий раз откладывал на потом. Похоже, этот «потом» настал. Не денег ради, а во спасение от пагубного пристрастия.
Трудотерапия продолжалась с неделю. С утра и до вечера, как проклятый, рыл траншею, откапывая кабеля. Отроет метров двадцать, вытащит, смотает в бухту, которую в костер, обжечь оплетку. Обрезки очищенных проводов прятал в норе. На восьмой день уперся в бетон скрытого под землей фундамента чего-то. Закончил. Помогло. Если на отдыхе иногда и приходили мысли о выпивке, то хватало небольшого душевного усилия, чтобы надолго отогнать их прочь. В кои-то веки голова всегда ясная, мысли конкретные, но пустые. Ни о чем. Воспоминания о былом?.. Так трезвый ум подсказывал: «Толку-то?!» Об убийцах Василия?.. И никогда особо не думал о них. Втемяшил себе в голову, что надо во что бы то ни стало найти, покарать. Вот и шлялся почти год, кого-то выискивая. А как найдет? Что с ними сделает?.. Понятия никакого. Даже думы о бывшей женушке, о мести ей, старался гнать куда подальше, хотя раньше чуть ли не ежечасно упивался ими. Что-то у него там, в подвале, когда готовился отдать концы, в душе «щелкнуло», переключилось. Сейчас стоило замаячить на горизонте каким-нибудь мыслишкам о Светочке, так сразу возбуждался и гнал прочь: «Да пошла ты в жопу! Осточертело столько времени об одном и том же!.. Обокрала? Ну и молодец! Умница! Уже не вернуть. Окончательно… Живи дальше своею жизнью, потаску… Нет… Просто… Живи дальше и будь счастлива, если сможешь, Светочка! Пошла вон из моей памяти! Надоела! Как же ты мне, сука, надоела! Ежедневно о… Хватит! Хватит об одном и том же! Проваливай! Всё! Дальше буду жить своей! Какой ни есть, но своей. И тебя там больше никогда не будет, проститу… Ой… Просто, Светочка!»
В результате кропотливых трудов у Стармоса скопилось целое состояние. Килограммов триста чистой меди в мотках толстенных, двухсантиметровых проводов. Медь — не железо, раз в семь выгоднее. Ради такого куша приемщик лома, Аркадий Тимофеевич, сам приехал на машине к тайнику забрать груз. И свои ржавые весы не забыл. Правда, и здесь, прохвост, обвесил килограммов на двадцать. Ну никак не мог, чтобы не смухлевать. Натуру-то не переделаешь. По заветам Василия, Стармос благодушно согласился с такой мелочью и не стал роптать. Рассчитываясь, радостный Аркаша сказал, что если будет еще что-то подобное в таком количестве, то готов накинуть аж десять процентов за килограмм.
Чудный день! Тепло, солнышко, птички. В серой майке и в коротковатых, как у пострела, джинсах, в сандалиях на босу ногу, вразвалочку, по городу шествовал мужик с бородкой овалом и гладко выбритым черепом. Вчера вечером, закончив труды с кабелем, вернувшись к себе, Стармос пытался самостоятельно привести в порядок беспорядочно отросшую растительность на голове. Если с бородой самому более-менее получилось, то со спутанными патлами — никак. Ровнял-ровнял, ровнял-ровнял. Под корень выровнял. Да и то — все пятнами. Пришлось брить. А ничего так! Можно сказать, вышло блестяще, особенно если на солнышке. Карман греют семь восемьсот, полученные только что от Аркаши за медь. Идет и чувствует себя, как прежде, чуть ли не миллионером. Весь мир к ногам!
По пути шеренга разноцветных, разнокалиберных и разношерстных (как бык *помочился*) торговых палаток. Остановился у одной. Небрежно сотку в окошко. «Шиковать, так шиковать!» — подумал он и потребовал пачку «Camel». Захотелось добавить: «Плюс пузырь "Столичной" в честь завершения!» Но сдержался, сглотнул слюну и не стал. Не отходя, вскрыл пачку, достал сигарету, прикурил и последовал дальше вразвалочку, попыхивая на ходу. Миновав последнюю палатку, на него, вдруг, из-за угла, выставив руки вперед, выскочила девочка. Видать, споткнулась или кто-то толкнул. Если бы не он, она, точно бы, грохнулась носом об асфальт. Падая, девочка схватилась за его майку, повисла, от чего развернуло, и она завалилась спиной на тротуар, задрав обе ноги, согнутые в коленях. От неожиданности сигарета выскочила из пальцев.
Потрепанные темно-синие туфли-лодочки с истертыми до стелек подошвами. Белые леггинсы не по размеру, морщащие, с серыми пятнами на коленях. Джинсовая юбка на молнии расстегнута чуть ли не до пояса. Голубая футболка завязана на животе узлом, из-под которого выглядывал бледный животик с выпирающим пупком. Русые, в «сосульках», волосы зализаны назад и пришпилены по бокам заколками. С одной стороны – тонкой черной, с другой – объемной перламутровой. Лет двенадцать-тринадцать. Одутловатое, болезненное лицо с нездоровым румянцем. Узенький лоб почти без бровей. Жиденькие реснички кругленьких глазок с покрасневшими веками. Взгляд испуганный. Под левым глазом свежее покраснение от удара. Нижняя губа припухла и кровит.  Стармос еще толком не успел рассмотреть налетевшую на него девчонку, как из-за киоска выскочил сухощавый мужичок в потертом, сером пиджаке с закатанными рукавами, под которым неопрятная, синяя майка-алкоголичка, наполовину заправленная в спортивные трико с отвисшими коленями. Руки и грудь в далеко не художественных наколках. Желтые ногти торчат в прорезях сланцев. Угловатое лицо, обветренное и красное, перекошено от злости. Глаза бешеные. Знакомая рожа. Где-то ее уже… Мужичок подскочил вплотную, склонился, схватил одной рукой девочку за волосы, а вторую занес для удара. Стармос перехватил эту руку и с силой сжал запястье. Мужик дернулся несколько раз в безуспешной попытке нанести удар и только тогда выпрямился, оказавшись лицом к лицу со Стармосом.
— Во-о-о! Стармос!.. — воскликнул мужик, глядя снизу вверх, и все еще дергая зажатой рукой. Голос сиплый, пропитый. — Какого, *блин*?!
— Не трожь! — негромко, но веско процедил он сквозь зубы. — Отпустил!
— Да эта… Эта прошма, *блин*, два фанфуря* заныкала! — возбужденно сипел мужик и еще раз дернул рукой, пытаясь ударить. (*Фанфурик на сленге — стограммовый пузырек настойки боярышника.)
Когда не получилось, сиплый другой рукой крутанул девочку за волосы, от чего та взвыла.
— У-у-у! Пусти! Пусти, падла! Не брала я! — истерично кричала она снизу. — Да я только пришла!
— Че *свистишь*! Мы восемь покупали! Шесть пустых осталось! Где еще два, сука?!
Мужик хотел пнуть девочку ногой, но Стармос загородил собой, перехватив ему вторую руку, державшую девочку за волосы.
— Отпусти-и-ил! — уже с угрозой и нажимом процедил Стармос, пристально глядя мужичку в глаза.
— Не брала я! — визгливо выкрикнула девочка. — Я только остатки из одной выпила! Ты сам мне дал!
— Че ты гонишь!.. — пытался дергаться мужик, но уже не так рьяно.
— Я сказал, отпустил! — нажимал Стармос, насупив брови.
Видя, что явно уступает в габаритах, мужичок выпустил-таки волосы девочки и отступил на шаг.
— Она у нас два фунфыря *свистнула*! Где они, сука?!
— Не брала я твои фунфыри! — кричала девочка, поднимаясь. — Не брала! Это Хвиля с Додоном заныкали! А на меня свалили! У них спрашивай!
— С каких это Хвиля, *блин*?! Они уже никакие! Это ты *свистнула*! Ты!
— Отвянь от нее! Ты понял?! — уже с угрозой произнес Стармос, отпустил мужику руки и сжал кулаки.
— А че ты за нее вписываешься?! А?! Пусть сначала два фунфыря вернет, сука!
— Не брала я!
Стармос, не отрывая сурового взгляда от мужика, полез в карман, в тот, куда положил сдачу от сигарет, нащупал и выбрал две бумажки, которые протянул мужику. Десяти и пятирублевку угадал на ощупь.
— На, еще четыре купишь!
Мужик, увидав деньги, тут же изменился в лице, обрадовался, заискивающе заулыбался.
— Э-э-э, Стармос! — выхватив протянутые деньги, уже подхалимским тоном сипел он, косясь на карман джинсов, откуда достали купюры. Видать, слышал шелест остальных. — Так это… Может, того?.. Присоединишься?.. Посидим там?.. А?!
Стармос не ответил. Взял девочку за руку, крепко сжал и поволок за собой, подальше от этого типа. Поначалу она особо и не упиралась.
— Ну и нах-х-х вас!.. *Шуруйте* отседова! — послышался недовольный сип вдогонку.
— У-у-у, сука! — заныла девочка, шлепая за Стармосом, отклонившись назад, как ребенок, которого тянут за руку. — Сами выпили… Сами на меня всё свалили, козлы!.. Еще по роже два раза заехал, падла! Хм… Хм…
Внезапно, девочка стала упираться сильнее, что не утащить, и ее хныканье сменилось возмущенным:
— Э-э-э, мужик! Ты куда меня тащишь?! Ты чё-о-о!
Тут-то Стармос ее и узнал. Узнал не по лицу, не по голосу, а по тому скорому переходу в интонации от жалобного подскуливания до решительного возмущения. Почти уверен: это та самая девчонка, явившаяся ему в подвале, когда подыхал от кашля, и чей матрас тогда занял. Он перестал тащить упирающуюся и остановился. Девочка, состроив недовольную гримасу, с вызовом и ненавистью смотрела на своего спасителя, избавившего от побоев.
— Чё те надо?! — выкрикнула она, присев на корточки. — Чё ты хочешь?! Отпусти-и-ил, *блин*! Бы-ы-ыстро!
Стармос отпустил, и она, все еще упираясь, в полуприседе попятилась несколько шагов назад. Поймав равновесие, выпрямилась, исподлобья зыркнула недобро, развернулась и решительно пошла обратно за киоски.
— Э-э-э, подожди! — крикнул ей вслед. — Мороженого хочешь?
Девочка остановилась не сразу. Сначала замедлилась, как бы обдумывая. Не спеша обернулась.
— Клубничного?! — недоверчиво спросила она.
— Хошь, клубничного? Хошь, шоколадного со сливками?
— Со сливками?! — она сглотнула слюну. — Да-а-а, хочу!
— Тогда, пойдем!
— Куда?
— В кафе. Тут недалеко.
— В кафе-е-е?! — восторженно протянула и глазки заблестели. — Правда?!
— Да, в кафе!
— Пошли! — воскликнула она и чуть ли не бегом вернулась обратно.
Дальше зашагали вместе. Девочка постоянно забегала вперед, оборачивалась, заглядывая ему в глаза, наверное, думая, что ее обманывают.
— Ты Стармос? — спросила она, очередной раз обогнав и обернувшись вполоборота. — Сипа сказал, тебя Стармос зовут. Да?!
— …
— А я Сетка.
— Как?
— Взаправдашне меня Света зовут.
Услыхав ненавистное имя, Стармос на мгновение поморщился, но тут же исправился, надеясь, что под бородой его реакция осталось незамеченной.
— Раньше, когда маленькая, я плохо разговаривала. Называла себя Сета. А другие — Сетка. Так и осталось.
Зайдя в кафе, Сетка как-то оробела, беспокойно завертела головой и стала жаться со спины к Стармосу. Первым делом к туалетам. Руки помыть не мешало бы. Сетка неотрывно за ним, в мужской.
— Женский туалет вот, — сказал он, указывая на дверь рядом.
— Я не хочу писать! — испуганно пролепетала она, вцепившись ему в майку.
— Руки помой… с мылом!
— Не, я с тобой!
— Девочкам в мужском туалете неприлично.
— Почему?
— Потому что… Э-э-э, иди уж! Никто там тебя не съест. Помой руки и всё!
Он открыл ей дверь женского и слегка подтолкнул внутрь. Когда сам немного облегчился, помыл руки и вышел, Сетка уже ждала вплотную у двери, беспокойно переминаясь с ноги на ногу и стряхивая мокрые руки. Увидав его, радостно выдохнула.
В зале дверь на летнюю веранду нараспашку. Прошли туда. Почти все столики свободны. Выбрал центральный. Подойдя, Стармос отодвинул стул, предлагая юной даме сесть. Та замерла в нерешительности, наверное, думая, что как только сядет, из-под нее тут же выдернут стул. Как-то боком, не отрывая от него взгляда, села и вцепилась двумя руками в сиденье, от чего не получилось придвинуть стул ближе к столу. Она сама, перебирая ногами и подпрыгивая, с громким скрежетом придвинулась. Некоторое время дергалась задницей, устраиваясь, потом выпрямилась и сложила руки перед собой, как примерная первоклашка, продолжая искоса, с беспокойством, разглядывать редкую публику и обстановку.
Несмотря на почти пустую веранду, на них долго никто не обращал внимание. Стармос уже взялся курить вторую сигарету, а официант, обслуживающий здесь, всё пробегал мимо, как бы не замечая странную парочку. Сетке надоело изображать из себя прилежную девочку. Стала ерзать, гримасничать и интенсивнее вертеться в разные стороны. Похоже, ей здесь было неуютно, и с радостью бы свалила, куда подальше. Стармосу тоже надоело ждать. Когда официант очередной раз пробегал мимо, поймал его за фартук, демонстративно вытащил из кармана нетолстую пачку денег, сложенную пополам, выбрал пятидесятку, которую сунул в кармашек фартука, сказав тихо и веско: «Если сделаешь все быстро, на чай получишь столько же». Официант понимающе кивнул и исчез. Буквально через тридцать секунд на их столике появились папки с меню. И пепельницу поменяли.
Сетка склонилась над раскрытым меню, чуть ли не носом касаясь страниц, водя пальчикам по строкам. Названия блюд пальчик проскальзывал быстро, а вот на их цене в конце задерживался.
— Пятьдесят три рубля?.. Ого! — еле слышно шептала она, округлив глазки. — А это семьдесят семь!.. Ну, ни фига себе!.. У-у-у! Двести три!.. Это за что ж столько?!
— Там написано.
— Где?
— В начале, перед суммой.
— Э-э-э… — ее пальчик вернулся в начало строки и стал туда-сюда водить по буквам. — М-м-м…
— Ты что, читать не умеешь?
Сетка смутилась, отвела глаза и покраснела.
— Я… Я… Как его?!
— Это рыбный сет.
— Чего — рыбный?
— Ты, наверное, голодная? Может, закажем что-нибудь существенное поесть?
— А мороженое?! — с беспокойством воскликнула она.
— Мороженое на десерт.
— На де… десер…
— После еды, на сладкое… Что будешь кушать? Выбирай!
Она снова прильнула к меню. Ее взгляд метался бессмысленно по странице.
— А чё тута еще есть? — робко спросила.
— Есть салаты, супы, паста…
— Паста?!
— Да. Так называются итальянские макароны с мясом или рыбой, с овощами и сыром.
— Ага. Тогда буду пасту… с мясом.
— Пицца…
— Что-о-о! Пицца?! — вскричала она, услыхав знакомое, и подскочила.
— Еще лазанья, равиоли, карпаччо, пармеджано, — продолжал перечислять.
— Нет-нет, пиццу! Хочу пиццу!.. И мороженое!
— Салат какой?
— Салат?! Зачем?
— Перед основным блюдом обычно заказывают салат. Есть «Греческий», «Цезарь», «Оливье»…
— Во! Я знаю! «Оливье»! И мороженое!
Свою плошку салата Сетка умяла в две минуты. Как только принесли, она жадно набросилась на еду. Из всех приборов для салата выбрала ложку, которую держала не пальцами, а зажав в кулаке. Зачерпывала полную и отправляла в рот, пачкая губы майонезом, чавкая и, еще не прожевав, запивая кока-колой из бокала. Когда в бокале кола закончилась, не дала ему подлить, успев первой схватить бутылку и присосаться к горлу, пуская туда слюни. «Боже, какая дикая! — думал Стармос, неспешно ковыряя свой «Цезарь» и краем глаза наблюдая за ней. — Хорошо еще, спагетти не заказали. А то сейчас вообще цирк был бы».
Когда подали большую «Маргариту», Сетка вполне освоилась и уже не косилась так подозрительно по сторонам. Пиццу ела более цивилизованно, как и большинство, держа двумя руками сложенную пополам дольку и откусывая. Вот только чавкала безбожно с набитым ртом. Доев вторую дольку, потянулась за третьей, но уже как-то вяло, без энтузиазма. Видать, наелась.
— Оставь! А то мороженое не влезет, — сказал Стармос, отрезая ножом кусочек. Он предпочитал есть пиццу ножом и вилкой.
— Это тада куда? — она кивнула на блюдо, в котором оставалось еще половина пиццы. — Ему оставим, что ли?! — показала пальцем на официанта. — Нет уж, фигушки! Лучше сама съем.
— Оста-а-авь! — он перехватил руку, тянущуюся за следующей долькой. — Мы ее с собой заберем.
— С собой?! А тута так можно?!
— Отчего ж нельзя?
— Я видела: люди в ресторанах, когда уходят, на столе все оставляют. А тама много еды еще. Даже водку оставляют и вино.
— Где ж ты видела?
— В окно смотрела. Тама официанты со стола всегда всё уносили.
Стармос чуть не поперхнулся. Он вспомнил свои деловые обеды и ужины в прошлой жизни, когда стол горой и когда за переговорами не съедали и половину. Тогда вообще не задумывался, что снаружи, из-за стекла, за ним могли наблюдать голодные детские глазки. Правда, тогда, если бы и увидел, все равно не понял бы их выражения. Понял бы только сейчас, когда и сам познал, что такое истинный голод.
— Так это… — он сглотнул и отложил вилку с нанизанным куском. — Когда заказываешь еду, можешь делать с ней все, что угодно. Можешь съесть, можешь оставить, можешь выкинуть, можешь с собой забрать. Потому что, когда оплачено, это уже твое. Ты этим распоряжаешься.
— А если оставить, официант заберет всё себе?
— Н… Не знаю… Но мы это оставлять не будем. Попросим — положат в коробку. С собой возьмем.
— Ладна. Тада, давай мороженое!

— Пятьсот тридцать! — возмущенно, с округлившимися глазами, воскликнула Сетка, как только вышли из кафе, и аж присела от негодования. — Ну, ни фига себе! Это же… Это же… — она стала загибать пальчики, закатив к небу глаза. — Это же тринадцать бутылок водки! Или… э-э-э… пятнадцать полторашек бормотухи! Охрене-е-еть! Слушай, Стармос, так ты ж сам лопухнулся! Я видела тама, в бумажке, у него четыреста восемьдесят написано. А ты в стаканчик пятихатку сунул и три десятки. На полтос *накололся*! Пойдем, вернемся! Заберем!
— Пятьдесят — это ему на чай.
— На ча-а-ай?! Это ж сколько… Да чай по восемь рублей за пачку! А тута на пузырь водки хватит и на два сырка плавленых. Да на них можно аж тринадцать фунфырей купить!
Поразительно! Девочка, которая, кажись, не умела читать, с цифрами управлялась свободно, быстро складывая, умножая, деля и вычитая в уме. Правда, мерилом всех расчетов выступали не конфетки, шоколадки, жвачка и пирожные, более свойственные для ее возраста, а дешевое бухло, как у прожженных алкашей.
— Кхм! — слегка кашлянул Стармос, которому стало как-то неудобно за такой своеобразный подход к расчетам у совсем юной особы. — На чай, это только так говорится. У официантов зарплата маленькая. Если посетителям обслуживание понравилось, то они оставляют им немного денег в качестве вознаграждения. Так принято.
— А если не понравилось?
— То не оставляют.
— И он не будет ругаться?
— Не знаю. Может, и будет. Но не вслух, про себя. А так, если счет оплачен, то с какой стати? Зато в следующий раз будет лучше стараться, чтоб оставили.
— Понятно. Тада я тоже буду официанткой. Оставшуюся еду можно забирать и бухло. Деньги еще дают… А я буду стараться! Сильно стараться!
— Официант — тоже непростая работа. Весь день на ногах. От кухни к столам и обратно. Накрыть, поднести, убрать, скатерти поменять. Еще читать и писать надо уметь. А ты, похоже, грамоты не знаешь. Что, в школе не училась?
— Н-н-н-е-ет, — призналась Сетка, покраснела и потупилась.
— Почему?
— Не знаю. Мамка говорила, что школа — вааще мура ненужная. Время только тратить. Не-е-е, она хотела отдать меня в школу. Это когда в дом переехали. Даже сказала, бантики мне завяжет. Красивая буду. А потома говорит: «*Нефиг* мене тута! Портфель, тетрадки покупать надова! Денег откудава те возьму?! Сиди уж дома!» Я и не пошла. А она тогда бухала каждный день.
— Но, погляжу, считать умеешь?
— Ага. Сама научилась. Меня мамка все время в магазин отправляла. Деньги даст, скажет, что купить. А я не знаю, хватит или нет. Потома тетя Ира, продавщица в магазине, ругалась, када не хватало. Но тетя Ира хорошая. Всегда меня конфетами тама, пряниками или печеньем угощала. Када мамке это приносила, она тоже ругаться начинала, по щекам еще била. Говорила, лучше б еще пузырь купила. Я ей говорила, что это тетя Ира меня угостила. За просто так. А она не верит, кричит: «Лучше б еще пиваса купила, чем это!» И бьет меня. Она вааще не помнила, скока мне денег давала. Поэтому я сама стала считать, чтоб мамка не ругалась.
— И тебе в магазине вино давали?
— Да. Тама тетя Ира и тетя Даша работали. Они меня и мамку знали. Всегда вино давали. И водку тоже.
— Сколько ж тебе лет?
— Не знаю. Жбуля сказала: всем говорить, что семнадцать.
— Кто сказал?
— Тетя Жбуля.
— У нее фамилия такая?
— Не-е-е! У нее фамилия Озина, а зовут тетя Нюра. Это мамка ее так прозвала. Говорила, она толстая, как жбан, и называет себя мамуля. А у самой даже детей нет.
— Так ты не знаешь, сколько тебе лет?..
— …
— Но хоть день рождения когда, помнишь?
— Не-а. Когда мамка жива была, зимой отмечали… Или… Может… осенью, чё ли? А-а-а, не. Мамка тогда говорила, две недельки потерпела бы — и в Новый год отметили бы. На лишний праздник не надо проставляться. Я помню.
— Так твоя мать умерла?
— Ага! Давно уже.
— А отец?
— Тоже. Я его плохо помню. Мамка говорила, хороший был. На заводе работал. Када завод закрыли, бухать стал. Я еще помню, как они с мамкой ругались. Потома помер. Тада и мамка забухала.
— Значит, ты полная сирота?
— Не-а! У меня ж тетя Жбуля есть. Сестра мамкина, старшая. Она здесь, в области жила, в Советске. Тада приехала в гости. Тута жила. Вместе с мамкой бухала. Потома мамке плохо стало. Ее в больницу увезли. Оттудава уже не вернулась. А тетя Жбуля у нас осталась. Сказала, что теперя она моя мамка. А она плохая! Не люблю ее.
— Ясно, — Стармос вздохнул и протянул ей пакет, в котором коробка с остатками пиццы. — Держи! Это тебе на ужин.
Сетка неуверенно взяла и распахнула на него глазки. Будто ожидая чего-то.
— Пицца и мороженное хоть понравились? — спросил он, уже собираясь уходить.
— Да! Э… э… Вкусно… очень.
— А что надо дяде сказать?
— Разве ты не будешь меня трахать?! — с каким-то жалостливым удивлением и даже с обидой спросила она, часто хлопая ресничками.
Краска моментально вдарила ему в голову, вены на лбу вздулись, и кулаки сами собой сжались.
— Что-о-о! — выдохнул он, вытаращив глаза.
Но когда увидел ее растерянное, наивное личико, поджал губы и сделал несколько глубоких вдохов через нос. На его реакцию она совсем смутилась, отвела взгляд и стала лепетать, оправдываясь:
— Ведь… Ведь… Мужики, когда проставляются, всегда потома трахаться лезут… Если… Если не сильно пьяные… А хошь, могу отсосать?.. Прям тама, — она показала пальцем на подворотню.
Еле сдержался, чтобы не влепить соплячке пощечину.
— Спасибо, будет достаточно! — сквозь зубы процедил он, развернулся и пошел прочь.
Вспышка гнева улеглась моментально, не прошел и двадцати шагов. В душе че-то защемило. Остановился. Почесал бритую репу. Вернулся. Она все так и стояла с пакетом напротив входа в кафе. Нелепая, в белых, не по размеру, легинсах, везде морщащих, с серыми пятнами на коленях, в джинсовой юбке, расстегнутой сбоку, в футболке, завязанной снизу узлом, оголяя бледный животик с выпирающим пупком. Косолапя стоптанными туфлями-лодочками, стояла совсем потерянная, понурившись и шмыгая носом.
— Где твоя Жбуля живет? — спросил он, взяв у нее пакет.
— На Аллее смелых, — тихо ответила и шмыгнула.
— В начале или в конце?
— Тама, рядом с «Цыганкой».
— Ого! Далеко… Ладно уж. Пойдем, провожу!
— Не-а, не пойду дотудава. Она меня выгнала.
— Как это — выгнала?
— Еще зимой двух мужиков привела к нам жить. Степаныча и Зайца. Когда ее не было, Степаныч самогона притаранил. Я с ними бухнула. А потома Заяц меня трахнул. Степаныч Жбуле нажаловался. Жбуля разозлилась, оттаскала меня за волосы, ногами еще била, а потома выгнала. Говорит, самой *трахалей* не хватает. И чтоб духу тама моего не было! А ни то убьет нафиг.
— И где ты сейчас?
— Ай! То тама, то тута. У меня места есть разные, где ночевать можно. Сегодня Сипа к себе, в подвал, ночевать звал. Но набухался и *доколебался*, что я у него два фунфыря *свистнула*. А я не брала! Зуб даю!
И опять у него ком к горлу.
— Пойдем! — сказал он, сглотнув, и взял ее за руку.
Сетка послушно пошла за ним, не спрашивая, куда. Всю дорогу молчали. Только, проходя мимо очередных киосков, Стармос спросил:
— Какие конфеты любишь?
— Конфеты?! — переспросила и пробубнила тихо, сильно смущаясь, выпятив нижнюю губу и уткнувшись носом в свое плечо: — «Поцелуй негритянки».
— А попить? Колу или фанту?
— Фан… Не, ко… Фа… — растерялась она, не зная, на что решиться, все так же смущаясь.
 — Не-е-е! Лучше фанту. Колу сегодня уже…
Стармос купил в киоске коробку конфет «Поцелуй негритянки», две бутылки, колу и фанту, хлеба, яиц и колбаски на завтрак. Чуть дальше, у бабок, — литровую банку клубники.
— А бухло? — робко спросила Сетка, когда уже двинулись от киосков. — Бухло покупать не будешь?
— Чего-о-о! — протянул он с вытаращенными глазами, остановившись.
Сетка от его взгляда аж голову вжала в плечи.
— Ну, тама… Водку или вино, — пролепетала она.
— Э-э-эх! — выдохнул, еле сдерживая раздражение. — Давай, договоримся так! При мне даже не заикайся про бухло. Ни полслова.
— Почему?
— Потому что я в завязке, а тебе нельзя. Маленькая еще.
— Я не малень…
— Ты меня поняла?! — перебил выкриком.
— Да.
— Повтори!
— Ни полслова.
— То-то! Всё! Пошли!
Когда добрались до его летней резиденции, солнце уже клонилось к закату, посвежело. Небольшая, вытоптанная полянка, с трех сторон окруженная зарослями камыша в человеческий рост. С четвертой — кустарник сплошной стеной. По центру — кирпичный фундамент какого-то древнего строения, весь в трещинах, поросший травой, с двумя кривыми яблонями-дичками по углам. Слева от фундамента, прижавшись к кустам, покосившийся сарайчик, обшитый грязно-серыми от времени досками с массивным, ржавым навесным замком на двери. То, что этот сарайчик не заброшен вовсе, говорила крыша, покрытая свежим целлофаном, прижатым несколькими рейками. Перед сарайчиком кострище с двумя стопками обгорелых кирпичей. Перезимовав в подвалах и на чердаках, Стармос перебрался сюда в конце апреля. Здесь планировал скоротать лето. А там и до ноября недалеко, когда минет трехлетний срок его бомжевания и когда можно будет обратиться за помощью в легализации к адвокатессе Николаевой, рекомендованной отставным судьей Федором Ивановичем, у которой хранились его документы, оставшиеся с прошлой жизни.
Стармос подошел к двери сарайчика, взялся за замок, дернул вверх-вниз и повернул вместе с петлями-проушинами. Замок оказался декоративным и открывался нехитрой манипуляцией с креплениями запора. Внутри, слева, лежанка из досок, чуть возвышающаяся над земляным полом. Вот и вся обстановка. Темно. Лишь щели светятся на стенах да на потолке сквозь целлофан.
— Ты здеся живешь? — растерянно спросила Сетка, заглянув внутрь.
— Да. Тебе чё-то не нравится?
— Н… Не… А как тута спать?
— Как и все спят, — ответил Стармос, отошел в сторону, углубился в кусты, чем-то пошуршал и вернулся с объемным баулом из водонепроницаемой ткани в одной руке, с закопченным чайником — в другой. Развязал баул, достал истертый, в пятнах, туристический коврик; видавший виды спальный мешок; замызганную подушку; стеганое одеяло, приемник, фонарик и даже подсвечник со свечой. Минута — и непрезентабельная лежанка в сарае превратилась во вполне уютное для ночевки в походных условиях место.
— От шпаны прячу, — сказал Стармос, расстилая. — А то, когда меня тут нет, заберутся, раскурочат, изгадят. А так, когда спрятано, то и гадить не на что. Неинтересно уже. Ну как, так лучше?
— Да-а-а! Мне тоже надова так делать… А если эта… шпана сюда заберется, когда тебя не будет, и костер будет тута жечь?
— Не заберется. Вон, река рядом. Мест для пикников полно. Чего им здесь, в зарослях? Уж лучше у реки. Там красивее. Хотя… Вопрос хороший.
— Так я сегодня тута буду спать?
— Хочешь, на улице ложись.
— Не-а, тута хочу!
Оттуда же, из кустов, Стармос достал два ящика, побольше и поменьше, служившие столом и стулом. Еще пластиковую бутыль с водой и небольшую охапку нарубленных веток. В кострище между стопок кирпичей, служивших подставкой, развел костер, водрузив сверху чайник греться. Ужин получился из остатков сегодняшней пиццы и чая. Правда, на двоих — всего одна кружка. Ничего, хлебали по очереди. Сетка еще не проголодалась. Ела без аппетита, всё косясь на коробку конфет, газировку и клубнику. Слопала всего одну дольку. От второй отказалась. Тогда Стармос позволил ей приступить к сладкому. Накинулась, как с голодухи. Пачкаясь в шоколаде, засовывала целиком в рот конфеты, сверху клубнику, чавкала с набитым ртом и запивала то колой, то фантой прямо из горла, щурясь от удовольствия, как котенок от колбаски. Стармос сидел рядом на корточках и наблюдал за ней, печально улыбаясь и покачивая головой.
Июньский день долог. Поэтому спать пошли засветло, солнце только село. Сетка — на низкой дощатой лежанке, на туристическом коврике в спальном мешке. Стармос же рядом, на земле, на охапке только что срезанных стеблей камыша, укрывшись стеганым одеялом. Когда устроились, чуть погодя, Сетка подала голос:
— Стармос! А? Стармо-о-ос!
— …
— Так ты не будешь меня трахать?
Такой чудовищно-возмутительный вопрос от ребенка должен вроде заставить вспыхнуть негодованием. Но он даже не пошевелился. Лежал на спине с руками под голову, разглядывая светлые щели на потолке.
— Нет, не буду, — ответил тихо и вздохнул глубоко.
— Ну тада ладна! А то я не люблю этава… А ты хороший!.. Ты добрый!
Сетка заворочалась на лежанке, склонилась, нащупала ладошкой его лицо и чмокнула в щеку. Потом обратно к себе, повернулась спиной. У него опять ком к горлу. И слезы навернулись.
— Спокойной ночи! — сглотнув, чуть ли не срываясь, еле выговорил он.
— И тебе спокойной! — ответила Сетка, наконец устроившись на боку.
Легли и притихли. Лишь сверчки стрекочут вокруг, лягушки хором заливаются от реки, нудный зуд комаров и иногда слабым эхом — рев машин, гоняющих недалече, через реку, по пустому вечером проспекту. Стармосу не спалось. Лежал на спине и слушал нестройную какофонию звуков июньского вечера. Сетка, вроде, тоже не спала. Иногда хлопала себя по лбу, давя комаров.
— Сетка! — негромко позвал он. — Спишь?
— Не-а… Еще не.
— Скажи, а давно ты так… с мужиками? — задал волновавший вопрос.
— Чего — с мужиками?
— Ну… как его?.. Когда в постели с ними это…
— Трахаюсь, че ли?
— …
— Ай, давно уже.
— Значит, у тебя первый раз было с этим… Как его?.. Тем мужиком Жбули, твоей тетки, из-за которого она тебя выгнала?
— Ты про Зайца? Не-а, первый раз был дядя Боря, мамкин знакомый, — ответила Сетка непринужденно и даже как-то весело. — Он квартиру мамке помогал менять. Все ей водку приносил, а мне конфетки. Мы тада на Красной жили. Квартира тама у нас была на втором этаже. Две комнаты, ванна своя и туалет. Кухня еще большая. Дядя Боря мамке говорил, что меня в школу надо собирать, а денег у нее нету. Сказал, нашу квартиру можно обменять на другую или на цельный дом, и денег еще дадут, на школу мене хватит. Я тада этого не знала, маленькая была. Мамка мене потома, когда не сильно пьяная была, рассказывала часто про ето. Плакала еще. Говорила, обманули нас, денег не дали. Дядя Боря тада машину грузовую пригнал, чтобы вещи наши увезти. Я у него на коленях еще ехала. Привез на Аллею Смелых. Тама, в конце, поселок есть, возле «Цыганки». А в поселке дом. Совсем старый. В нем крыша в одном месте текла. Окна плохие. В некоторых вместо стекол досками заколочено. Дверь еще кривая, плохо закрывалась. И полы гнутся. Мы туда еще фанеру сверху ложили, чтоб не провалиться. Туалет на улице. А вода только из колонки. Она тама, в конце улицы. Я каждный день дотудава за водой ходила. Када нас туда привезли, мамка ругаться стала на дядю Борю. Кричала, что дом плохой, халупа какая-то, что показывал ей другой дом, не этот. И документы на другой дом подписывала. Дядя Боря тогда ящик водки выставил. Мамка и напилась сразу. Мне пришлось самой вещи в дом носить. Не, мне тама понравилось. Тама сад есть. Яблони, вишни, смородина еще, кружовник. Я тама себе еще шалаш сделала. Пряталась от мамки и от ее мужиков, когда они пьяные были. Потома, когда у мамки бухло кончилось, она сказала, что в суд жаловаться пойдет. Тогда дядя Боря приезжает и опять ящик водки привозит, а мне — конфеты. Они с мамкой выпили, и мамка срубилась. А дядя Боря мне говорит: «Хочешь в доктора поиграть?» Я ответила: «Хочу». Мы поднялись в верхнюю комнату, которая под крышей. Он снял с меня майку и колготки, стал ухо к груди прикладывать, слушать. Потома сказал, что я болею сильно и надо принять лекарство. А сам мне в стакан водки налил. Я не хотела пить, говорила, что горькая. А он сказал, лекарства всегда горькие бывают. Потома говорит, что теперь нужно сделать мне эти… Как его… Доктора еще людям делают, когда лечат… Ну, эти!..
— Процедуры?
— Да, процедуры. Он поднял меня на руки и положил на тахту. А у меня уже голова от водки кружится. Пьяная совсем стала. Он снял с меня трусы и трахнул. Но я тогда не знала, как это называется, что он меня трахнул. Мне очень больно было, даже плакала. Но не кричала. Думала, игра такая. У меня еще кровь оттудава шла. Потома я уснула. Когда проснулась, дядя Боря сидел рядом и сказал, чтобы я никому про нашу игру не рассказывала. Если расскажу, то мамка рассердится, набьет меня и в милицию отдаст. А если не буду рассказывать, то он мне еще куклу подарит. Я так и не сказала. Когда у мамки водка кончилась, он опять приехал, еще ящик привез. Мамка набухалась, а он опять позвал наверх, дал выпить водки и трахнул. Потома он еще несколько раз приезжал, мамке водку привозил, а меня трахал. Потома уже не приезжал. А я еще маленькая тада была. Не знала, что это плохо, когда трахаешься. Потома только поняла, что это только взрослым можно, а детям нельзя. Когда у мамки водка кончилась, она хотела в суд пойти и в милицию еще. Но тута приехали два каких-то мужика, мамку по морде ударили и сказали, если рыпнется, то уроют, нафиг. И водки еще ей цельный пакет оставили.
— Так твоя мать даже не догадывалась, что с тобой этот дядя Боря делал?
— Не-е-е, видела один раз. Она тада по лестнице зачем-то поднялась и увидела нас на тахте. Но пьяная уже в дрова. Сказать ничего не могла. А утром, когда немного очухалась, подозвала к себе, обняла, заплакала, говорит: «Что же я с тобой, доченька, сделала?! Что же с тобой сделала?!» Плачет, обнимает, а сама другой рукой водку подливает себе в стакан и пьет. Быстро срубилась. Но она хорошая! Тока, когда пьяная, на меня ругалась и дралась. А так она добрая, хорошая! Я любила ее. А Жбулю не люблю. Она потома, когда мамка померла, меня с разным мужиками за бутылку трахаться заставляла. А еще…
— Все, хватит! Давай, спать! — перебил Стармос, опять сглотнув. — Завтра расскажешь, — а про себя подумал: «И с этим-то до утра не уснуть!»
Стармос действительно не смог уснуть до утра. Думы думал разные. А Сетка уснула быстро. Вскоре, как закончила рассказ, засопела негромко на своей лежанке, иногда ворочаясь и отгоняя во сне комаров. Он лежал и думал о судьбе несчастной девчонки, лишенной детства своей мамашей-алкоголичкой, изнасилованной и развращенной, познавшей и перенесшей то, что и взрослому-то подчас не под силу. Вот так и появляются в наши дни беспризорники. Какой-то ушлый деляга, дядя Боря, втерся в доверие к мамаше-алкоголичке, чего сделать совсем нетрудно. Проставляйся по бутылке каждый день — и всё. Уговорил пьянчужку на обмен с доплатой, на которую можно было бы собрать дочку в школу. Уговорил — и обманул. Обманул с доплатой, которую выплачивал водкой. Обманул и с переездом: подсунул халупу негодную на самом краю города, рядом с «Цыганкой». «Цыганка», она же «Табор», — это стихийный поселок на окружной, злачное место всех городских наркоманов. Как говорили: «Туда не зарастет народная тропа». Идеальное место для такого. Всё время под надежной «крышей». Ни одного патруля в радиусе полукилометра, дабы бизнес не портить. В опеку подсунули документ о переезде ребенка в одно место. Там, куда выписали, за малую мзду и не заметили, что ребенок в их сферу ответственности так и не прибыл. Сплошь и рядом типичная ситуация в девяностых. Однако подонку Боре и этого показалось мало. Выселив мамашу-алкаша с ребенком в развалюху, этот извращенец еще и изнасиловал малолетнюю, не боясь никаких последствий.
Размышляя об этом, Стармос вспомнил. Вспомнил, как и сам покупал квартиру. Тогда, в девяносто пятом, когда уже неплохо раскрутился, стал искать просторную квартиру в центре. Нанял какого-то ушлого риэлтера, который предложил вариант покупки двух квартир в доме на Красной, которые можно будет объединить в одну. Согласился. Выкупил. Потом в процессе ремонта выяснилось: у бывших хозяев одной из квартир появились какие-то претензии. Он, и не без основания, считал себя добросовестным приобретателем. Вообще не желал вникать в эти дрязги, возникшие до покупки. Обратился к своей «крыше», чтоб уладили вопрос. Те «побеседовали» с риэлтером, с продавцом. Вопрос как-то был улажен. А вот каким образом — его не касалось. Сейчас же, выслушав рассказ Сетки, Стармос думал, что в той спорной квартире, которую купил, до этого могла жить именно эта девочка. Ведь улица та же, Красная. И этаж тот же, второй. Вспомнив это, почувствовал, как краской стыда запылало лицо. Пробудившаяся совесть не давала покоя. Грызла, зараза, грызла и грызла. Ее не могли успокоить доводы логики, что девочке сейчас двенадцать-тринадцать, что ее мамаша-алкоголичка обменялась, чтобы на доплату собрать дочку в первый класс, стало быть, лет шесть-семь назад, то есть, в девяносто девятом или двухтысячном. Ведь в той, в спорной квартире, которую купил, могла жить такая же девочка, родителей которой могли точно так же жестоко обмануть. А он и не знал этого. Вернее, даже и знать не желал вовсе.
Только под утро, когда стало светать, Стармос смог уснуть. Недолго спал, пару часов. Проснулся — а на дворе солнце вовсю. Встал, сходил к реке, умылся. Развел костер, приготовить завтрак. Сетка проснулась сама и высунула из двери сарайчика свою заспанную мордашку. Вся растрепанная. Увидав сковородку с поджариваемой яичницей, потянулась, зевнула и вышла к завтраку. Он всучил ей полотенце, мыло в мыльнице и отправил к реке умываться, указав тропинку. Не хотела, упиралась. Пришлось пригрозить, что, пока не умоется, завтрака не получит и сладкого не даст. Надулась, но пошла. После яичницы, за чаем, которым Сетка запивала оставшиеся со вчерашнего конфеты, Стармос спросил:
— Ты как вообще дальше собираешься?
— Чего — дальше? — Сетка не поняла вопроса и с хлюпаньем отхлебнула чай.
— Как жить дальше собираешься?
— Жить?.. Не знаю.
— Но планы-то у тебя какие-нибудь есть? Планы на будущее?
— Какие планы? Нету планов.
— Я имею в виду, кем ты будешь, когда станешь взрослая?
— Я уже взрослая.
— Да какая ты взрослая?!
— Я взрослая! Я уже большая!
— Ладно, спрошу по-другому. О чем мечтаешь? Мечты у тебя есть?
— Есть. Я мечтаю о шубке. Такой, беленькой. Я у одной тети видела. Красивая очень. И чтобы меня тоже на машине возили.
— Летом мечтать о шубке?!
— Ну и чё? Потома опять холодно будет.
— А быть кем? Кем мечтаешь стать?
— Стюардессой, — выпятив губу и отведя взгляд, стесняясь, совсем тихо ответила Сетка.
— Почему именно стюардессой?
— Они красивые. У них форма красивая и пилотки есть. Еще они на самолетах летают. Высоко-высоко! Оттудава все видна… А ты летал на самолете?
— Летал.
— Взаправда?!
— Правда-правда. Часто летал.
— А это правда, что оттудава внизу все видна? А? Вон, тама самолет! — Сетка указала пальцем вверх, где невидимый лайнер чертил высоко в небе белый след. — Они оттудава нас здеся видят?
— Нет, нас оттуда не увидишь. Высоко очень. Это только на взлете и посадке людей рассмотреть можно. Когда самолет наберет высоту, сверху кажется все маленьким. Вот такие вот дома, — он показал маленькую щелочку между указательным и большим пальцами. — Людей уже не увидишь. Даже машин не разглядишь. А когда облачно, то и домов не видно. Внизу лишь облака.
— Облака внизу? Как эта?!
— Самолет поднимается выше облаков. Поэтому они и внизу.
— Да-а-а! А когда выше облаков, что тама, сверху?
— Небо. Чистое небо и солнце. Если ночью, то луна и звезды.
— Здорова! Я тоже хочу выше облаков. Они ведь, как туман? Нетвердые?
— Нет, нетвердые. Как туман.
— А еще я мечтаю увидеть море. Взаправдашнее. А то я тока на картинках и в кино видела. Когда стану стюардессой, буду летать везде. И к морю полечу тоже.
— Ты никогда не видела моря?! — поразился он.
— Нет. Мамка, когда жива была, говорила, что море далеко, дотудава нужна на поезде ехать. Обещала, что мы поедем потома. Так и не поехали. Померла она.
— У нас море в тридцати километрах! И ты ни разу там не была?!
— Не-е-ет! — протянула Сетка удивленно.
— Э-э-х! — вздохнул Стармос. — Ладно. Эта мечта нам по плечу. Сегодня прошвырнемся на рынок, купим тебе что-нибудь для пляжа. А завтра съездим к морю.
— Взаправда, к морю?! Завтра?!
— Да.
— Уй! — взвизнула Сетка, вскочила и бросилась к нему на шею, обнимая.
Весь тот день Стармос с Сеткой потратили на рынки да на «сэконд хэнды», выискивая и подбирая ей недорогие, но более-менее качественные обувку с одеждой, чтоб сейчас носить, да и кое-что другое, необходимое девочке-подростку. Оставшиеся со вчерашнего семь тысяч не особо-то давали разгуляться потребительским фантазиям. Ведь на них надо было еще прожить, пока не найдет другого заработка. Стармос тщательно приценивался и, вспомнив навыки бывшего коммерсанта, неистово торговался за каждую вещь, подчас, сбивая цену чуть ли не вдвое. Лишь только с купальником получилось не очень. Торговец на рынке, увидав загоревшиеся глаза Сетки, ну никак не хотел сбивать цену за сплошной бело-синий купальник со звездами. А сам Стармос не смог устоять под этим восторженным, умоляющим взглядом девчонки. Купил, потратив восемьсот, сумев выторговать всего сотню.
Обратно к сарайчику, к его летней резиденции, вернулись только под вечер. Пока Стармос готовил на костре ужин, макароны с сосисками, Сетка примеряла и демонстрировала обновы. Взялась переодеваться прямо перед ним, на улице, доставая из пакетов. Пришлось объяснить, что юным леди неприлично оголяться перед мужчинами. Поняла тут же. Переодевалась в сарайчике и выходила дефилировать в обновках: летнее платьице, джинсовый сарафанчик с маечкой, плетеные сандалии, кроссовки и, разумеется, тончайший бело-голубой купальник, облегающий ее худенькое тельце, с только начавшей обозначаться грудью. Правда, демонстрируя платьице и сарафан, она, как бы случайно, задирала подол, сверкая своими новенькими трусиками с вишенками. Выйдет, покажет себя, покрутится, спросит: «А так я красивая?» Получив утвердительный ответ, начинала выпендриваться, воображать, прохаживаясь взад-вперед с заносчивой, деловой физиономией, еле сдерживая счастливую улыбку.
На сей раз ночевали более комфортно. Стармос на толкучке купил недорого бэушные надувной матрас и еще один спальный мешок для себя.
К морю, в Зеленоградск, выехали рано утром, когда электричка еще не забита народом, ломящимся на пляж. По дороге к вокзалу проходили мимо магазинов.
— Ма… ла… ко…, — Сетка прочитала по слогам название одного.
— Хм… Так ты умеешь читать?
— Не-а. Только буквы некоторые. Тута все понятно. Тама молоко продают. Вот эта буква «мэ», как два домика рядом. Буква «о» — как нолик. Буква «лэ» — как горка детская. Когда в квартире жили, у нас такая во дворе стояла. А буква «кэ» — это как виселица.
— Виселица?! — удивился Стармос. — Почему?
— Когда маленькая была, мы тада еще на Красной жили, я забралась на чердак. Тама люк открыт был. Залезла и услышала, как тама разговаривают. Пошла туда посмотреть. За трубой двое мальчиков было. Один большой, старший, вот такой, — она подняла вытянутую руку над головой. — Другой меньше. Но старше меня. Он уже в школу ходил. В соседнем подъезде жил. Тот, большой… У него волосы светлые и говорил плохо. Вот так: «Де… де… де… девочка, и… и… и… иди с… с… сюда», — Сетка изобразила речь заики. — Этот большой сказал, что я буду народом и смотреть. У второго мальчика котенок был в руках. Он дал мне его погладить. Этот большой приделал палку к столбу. Кирпичом гвоздь забил. Она была так наклоненная. К концу палки привязал веревочку с петлей на конце. Я спросила, что он делает. Он ответил, что виселицу для преступника. Потома сказал, что котенок украл колбаску и за это будет наказан. Взял у другого мальчика котенка, сунул евонную голову в петлю. Потома сказал так: «Тр-р-р-р!», как барабан, и отпустил. Палка не выдержала и наклонилась. Котенок опустился на пол и хотел убежать. А большой мальчик не дал. Он взял еще одну палку поменьше, поднял ту палку и подпер другой палкой снизу. Получилось, как буква «кэ». Котенок повис. У него рот открылся, глаза вытаращились, язык высунулся и задергался. Мне стало его жалко. Я подбежала, взяла его в руки и веревку с конца палки сдернула. Прижала котенка к груди, хотела убежать. А тот большой мальчик меня толкнул. Я упала, но котенка не выпустила. Он меня ногой ударил. Потома еще раз. Сказал, чтоб я отдала котенка, а ни то меня вместо его повесит. А я не отдавала. Он ударил меня еще, и я закричала. Громко кричала. Он стал котенка вырывать и бить меня. Но тут дядя Олег из шестой квартиры поднялся на чердак, стал ругаться и спрашивать, кто здесь балуется. Те мальчишки его услышали и тут же убежали. А я осталась с котенком. Домой его взяла. Он маленький такой, пушистый. Молока дома не было. Я его булкой кормила. Он ел ее и даже урчал. Хотела у себя оставить. Спать с собой положила. А утром проснулась, котенка нету. Мамка сказала, что он убежал к своей маме, к кошке. Я плакала еще. Потома мне буква «кэ» всегда ту виселицу напоминала.
— А кто был тот мальчик? Большой, который заикался?
— Не знаю. Я никогда его не видела. Он не с нашего дома был.
«Зато, кажись, я его знаю, — подумал Стармос. — Белобрысый заика с повадками садиста. Не часто таких встретишь. Уж очень похож на убийцу Василия! Все-таки как тесен мир!» Задумавшись, не расслышал, как Сетка спросила у него что-то. Опомнился, только когда дернула его за майку.
— Стармос! А? Стармос!
— Ну.
— А ведь у слова «ма-ла-ко» мы после «мэ» и «кэ» говорим «а», а пишут «о». Почему?
— Правила такие у языка.
— Разве у языка бывают правила?
— У всего бывают правила, — со вздохом ответил Стармос. — И у всех правил имеются исключения. Это как тот большой мальчик, который котенка хотел повесить.
У Сетки это была первая в жизни поездка на поезде. Весь путь она неотрывно смотрела в окно на пролетающие мимо станции, перелески, поля и луга с обширными синими пятнами зацветшего люпина. Через полчаса прибыли на конечную, и Сетка сильно удивилась, что так быстро приехали. Похоже, рассчитывала на куда более долгий путь.
Солнечное утро, безоблачное небо, отражающееся голубым в легкой ряби воды. Восторженные, искрящиеся глаза ребенка, впервые увидевшие необъятное море, горизонт и вдали, прямо напротив, — барк «Крузенштерн» под всеми парусами!.. Только ради этого стоит жить! Удачно приехали. Стармос и сам впервые видел это одно из самых больших в мире парусных судов не в порту, а в море, на полном ходу. Величественное зрелище. Красиво шел на всех парусах. Когда у Сетки прошел первый шок от увиденного, когда совладала с перехватившим дыханием, она запрыгала от счастья, восторженно хлопая в ладоши, сыпля наивными вопросами и показывая пальцем: «А это тама горизонт? Да?.. А до него далеко?.. А что за ним?.. Туда солнце садится?.. Пряма в воду?.. А куда этот кораблик плывет? А зачем?.. Это парусник?.. Из чего он сделан?.. А почему он железный и не тонет?.. А тама чайки?.. Почему они на воде?..» И еще сотни других наивных вопросов, более свойственных совсем маленьким детям, но никак не подростку. Видать, в раннем возрасте на подобные вопросы ей отвечать было некому. Мать все время бухала, а другие, с кем общалась, не обращали на них внимания либо отмахивались.
Когда парусник скрылся за мысом, они спустились с набережной к морю, разулись и пошли по песку, мокрому от набегающих частых волн без барашков. Ох и намучился Стармос сегодня с Сеткой. Балтика в июне еще не совсем прогрета, но Сетку из воды не вытащить. Дальше, чем по пояс, не заходила: плавать не умела. Плескалась там с другими детьми, визжала, подпрыгивала и ныряла в брызгах. Приходилось самому заходить в воду и силком вытаскивать ее на берег погреться. Она посидит на песке минут пять и опять просится купаться. А сама вся еще дрожит от холода, и губы синие. Пробовал занять ее строительством замков из песка. Помогало ненадолго. «Я ща искупаюсь! А потома достроим! Можна?..» — спрашивала она и, не получив согласия, бежала в воду. Приходилось вставать, следовать за ней к кромке воды и наблюдать, чтобы с Сеткой ничего не случилось.
К обеду народ подтянулся, и пляж стал битком. Стармосу не нравилось столпотворение, поэтому предложил собраться и ехать обратно. Сетка ни в какую. Хотела посмотреть, как солнце садится в воду. Согласился на уговоры. Ведь какая разница, где коротать время — возле его сарайчика или здесь, у моря. Единственное, перебазировались вдоль берега подальше от городского пляжа, где людей не так много. Устроились в тени кустов, так как оба с непривычки обгорели на солнце. Сетка, вся красная, еще не чувствовала этого. Но Стармос знал: вечером обязательно почувствует, и ей мало не покажется. Обедали беляшами и лимонадом, купленными у пляжных торговцев.
Штиль. Тихо. Лишь где-то рядом играет музыка. Чистый закат. Огромное солнце уже коснулось горизонта, расстелив к берегу багряную, искрящуюся дорожку. И в сиянии этой дорожки силуэт танцующей девочки. Угловатая, нескладная, движения корявенькие, но какие-то умильно-наивные, искренние. Стармос сидел на песке, на авандюне, курил и любовался ею.
На обратном пути Сетка, утомившаяся за день, уснула прямо в электричке, положив голову ему на колени. Что-то плохое приснилась. Вздрогнула, вскрикнула, открыла глаза.
— Ты ж меня не прогонишь?! — спросила она, снизу вверх глядя на него с тревогой.
— Нет, не прогоню.
— Никада-никада?!
— Никогда.
— Клянешься?!
— Зуб даю!
— У тебя нет уже одного зуба.
— Это потому, что слово держу.
— Тада ладна.
Сетка улыбнулась, ладошки под щеку, и опять закрыла глаза.

Глава 11. Нагулялась. Пора домой!

У бед людских имеется такая дурная привычка: редко заявляться по одной. Словно где-то там собираются, как-то договариваются и координируются, чтобы нагрянуть сразу, вдруг, всем скопом. Не зря же говорится: «Пришла беда — отворяй ворота!» И каждая беда тащит за собой целую свиту своих выводков, неприятностей, мелких и больших. Может, Создатель специально так устроил, чтобы беды не размазывались равномерно по жизни, делая ее однообразно унылой, а понемногу накапливались и однажды опрокидывались на тебя ушатом. Выдержишь этот период, справишься? Молодец! Зато до следующего ушата будешь радоваться бытию, наслаждаться и веселиться. Ну а ежели не выдержишь, сломаешься? Что ж, будем считать не прошел естественного отбора. Уступи место другим!
Светлана уже более часа маялась на диванчике, разглядывая герб с двуглавым орлом над столом секретарши, а также лаконично-казенную дубово-кожаную обстановку приемной в стиле середины прошлого века. Заодно косилась на других посетителей рядом, также ожидающих приема. Вроде и вопрос пустяковый, на минуту. Вроде и записалась заранее. Но к назначенному времени в кабинет не вызвали. Пригласили молодого человека с пухлой папкой документов. Потом другого, без папки. Первый, который с документами, пробыл за дверью минут пятнадцать. Зато второй, без документов, — более часа. Когда вышел, Светлана решительно напомнила секретарше о своем существовании. Ответ сухой и вежливо-хамский: «Ждите! Вас вызовут!» Вместо вызвали полную, заплаканную даму в траурных хламидах, которая пришла гораздо позже нее. Что тут поделаешь? Особо-то и не поспоришь, права качать не будешь. Как-никак, ты здесь всего лишь проситель.
«И мне надо было бы сегодня в траур нарядиться! — подумала Светлана, с гримасой недовольства глядя, как дама в черном заходит в кабинет. — Давно уж приняли бы! Ведь у меня тоже горе! Одиннадцать дней назад бабушку похоронили! А это, кстати, еще и накануне моей свадьбы!»
Известие о смерти бабушки Светлана получила пять дней тому, когда звонила ей по скайпу. Трубку взяла соседка, тетя Лида. Она-то и сообщила эту скорбную весть. Присутствие соседки в доме бабушки объяснялось тем, что надо было кому-то ухаживать за больным дедом. С год назад дед слег с почками. Потом желудок, поджелудочная. И пошло-поехало, пока не добралось до мозга, сделав его совершенным овощем. Посчитав безнадежным, деда выписали из больницы, чтобы помер дома, а не там. Не прошло и месяца, как все семейство во главе с бабушкой уже молилось лишь об одном: «Уж скорее бы!» А вон, как вышло! В начале августа бабушка внезапно заболела. Прямо в магазине подкосило. Грудь давит, дышать трудно, и словно с десяток пуль в голове. Скорая. Районная больница. Двенадцать дней жутких мучений в отдельной палате. Обезболивающие, успокоительные и даже наркотики не помогали вовсе. Тринадцатый день самый страшный. Агония длилась более суток. Скончалась сразу после полуночи, издав мучительно-пронзительный вопль. Официальной причиной смерти назвали сердечную недостаточность. Однако что там на самом деле — одному Богу известно. Ведь при вскрытии существенных патологий не обнаружили. Все это Светлане в телефонном разговоре поведала соседка. А той — Вика, мать Светланы, со слов врача. Что касаемо деда, то смерть супруги его не тронула вовсе, так как чем-либо тронуть было уже невозможно.
Услыхав ужасную весть из дома, Светлана вскрикнула: «Ах!», схватилась за грудь и расплакалась. Полвечера рыдала наедине с бутылочкой деревенской сливовицы. Но обливалась слезами неискренне, а только потому, что так положено. Но кем положено?.. Куда положено?.. Когда пришел Радек, жених, слезки просохли, личико в порядке. Ничего ему не сказала, дабы не расстраивать и не давать повода для переноса свадьбы. За почти три года странствий по свету душевные нити, связывавшие с той, которая вырастила и воспитала, оборвались полностью. Сам образ стал стираться. За все это время общались по телефону через скайп не чаще раза в месяц. Да и общение сводилось к формальным фразам: «Как дела? Жива-здорова? Как там дед?» Бабуля давно махнула рукой на «оторванный ломоть», слинявший за границу, переключив все свое внимание на других внуков, находившихся поблизости. Так что известие Светлана восприняла, как о кончине какого-то дальнего, давно забытого родственника. Жалко, конечно! Но что поделаешь? Все там будем.
Последний раз Светлана общалась с бабушкой полтора месяца назад. Объявила, что снова невеста. Бабулю информация не очень-то обрадовала и заинтересовала. Это чувствовалось по интонации. А на словах рассыпалась в поздравлениях, говорила, что, мол, умница, молодец, и давно пора бы с мужем определиться. Однако о женихе ничего не расспрашивала, что было странным. Спросила лишь её будущую фамилию. «Как?! Педрик?! — изумилась бабушка. — Да-а-а! Получше фамилию выбрать не могла, что ли?.. Ведь тебе и твоим детям с ней жить! Представь, как их в школе потом дразнить будут!.. Ну и что, что дворянская? Дети родословную спрашивать не будут. Как припечатают прозвище! Хотя… Ай, не бери в голову! Пустое это все». Что тогда бабушка имела в виду под «пустым», Светлана не уточнила. Поняла позже.
Полная женщина в траурных хламидах вышла из кабинета, вытирая платочком слезы. Светлана, оставшаяся последней из посетителей, вскочила с кресла, но секретарша жестом показала сесть на место и ждать вызова. Пришлось подчиниться, наливаясь все большим раздражением и прилагая усилия, чтобы это случайно здесь не выплеснуть. Когда минут через двадцать секретарша объявила: «Проходите! Консул ждет вас», Светлана была уже несколько на взводе.
Кабинет консула оказался куда просторнее приемной и обставлен в таком же казенном, дубово-кожаном стиле: темные, цельного дерева, панели на зеленом фоне стен; массивные столы и стулья с высокими спинками; золоченая люстра с висюльками богемского хрусталя. Лишь модерновое начальственное кресло мягкой кожи говорило, что на дворе уже двадцать первый век. Да еще плоский монитор компьютера на столе хозяина несколько нарушал этот ретро-стиль.
Зайдя в кабинет, Светлана чуть растерялась. Не так представляла себе консула. Совсем молодой, почти ровесник. Больше тридцати не дашь. Среднего роста, подтянут. Лицо обыкновенное, ничем непримечательное. Оно никак не соответствовало высокой должности его обладателя. Хотя… Взгляд простоватый, добродушный. Но в его голубых глазах было что-то. Что-то притягивающее, сексуальное. С таким можно бы и!.. Но!.. Кольцо на безымянном пальце правой руки говорило: «Э-э-э! Вряд ли!» В сером костюме, белой рубашке и галстуке, консул стоял возле своего стола и складывал в портфель документы. Увидав вошедшую, спросил:
— Светлана Владимировна?
— Да.
— Добрый вечер! Проходите, пожалуйста!
— Здравствуйте! — поздоровалась в ответ.
— Присаживайтесь! — он подошел к столу для посетителей и отодвинул стул, предлагая сесть.
— Господин консул, но-о-о… Мне только насчет справки!
— Давайте, не так официально! Меня зовут Альберт Дмитриевич.
— Светлана Вла… — попыталась представиться в ответ, но спохватилась. — Ой, простите, вы же знаете.
— Именно! И-и-и… Все-таки попрошу присесть!
Светлана подошла, села. Альберт Дмитриевич помог, придвинул стул и вернулся к своему столу складывать в портфель документы.
— Извините! — несколько нервно начала Светлана после паузы. — Я собираю документы на получение вида на жительство. Там нужна справка об отсутствии судимости. Две недели назад обратилась сюда за справкой, заявление подала. А во вторник прихожу: справку не дали и сказали, что надо на прием к вам записаться. Вот, на сегодня назначили.
— Светлана Владимировна, откуда прибыли в Чехию? — не отрываясь от портфеля, спросил консул.
— Я?..
— …
— Из Грузии.
— Там же и чешский шенген получали?
— Да. В посольстве, в консульском отделе, в Тбилиси.
— А-а-а, тогда все понятно! — негромко, будто сам с собой, произнес Альберт Дмитриевич. — И по какой визе сюда въехали?
— В смысле, по какой визе?
— Туристическая, бизнес-виза, разовая?
— Нет. По визе невесты.
— О-о-о! Так вас можно поздравить?
— Да. Свадьба в середине сентября. На следующей неделе едем знакомиться с родителями Радека.
— Очень рад за вас. Значит, у вас будет ВНЖ по основаниям воссоединения семьи?
— И еще по инвестиционным.
— Открыли здесь свой бизнес?
— М-м-м… Естественно! — несколько высокомерно, задрав голову и полуприкрыв глаза, ответила Светлана. — Я купила замок. Хочу отреставрировать и открыть в нем гостиницу.
— Даже замок?! Замок в Моравии — звучит неплохо. Далеко отсюда?
— Нет, в тридцати километрах от Брно, около Дамброжице.
— В Дамброжице?! Гостиницу?!
Вместо ответа Светлана с достоинством кивнула. Альберт Дмитриевич на мгновенье задумался, сложил в портфель последние бумаги и щелкнул замком. Потом выдвинул ящик стола, достал картонную папку с надписью «Дело», подошел к гостевому столу и сел напротив Светланы, положив папку перед собой. Некоторое время молча смотрел на посетительницу.
— Так как насчет моей справки? — спросила Светлана, не выдержав паузы. Раздражение, разыгравшееся в приемной от ожидания, потихоньку вытесняла тревога. Появилось какое-то нехорошее предчувствие.
— Светлана Владимировна, мне очень жаль, но справку выдать вам не можем.
— Почему? Разве у меня есть судимость?! — воскликнула она, округлив глаза.
— Нет-нет, не волнуйтесь! Судимости за вами не значится.
— Тогда почему не можете?
Консул вздохнул, еще раз с грустью глянул на нее своими голубыми глазами и раскрыл папку. Светлана заметила: первой в ней вшита бумага с компьютерным текстом на пол-листа с заголовком «Докладная». После шли сканы страниц ее загранпаспорта.
— Польша, Украина, Индия, Индонезия, Колумбия, Эквадор, Эмираты… — перечислял консул. — Семнадцать стран за неполных три года. Любите путешествовать?
— Э-э-э… Да.
— Значит, из России выехали в ноябре две тысячи четвертого?
— М-гу.
— И обратно уже не въезжали?
— Нет. А что?
— Н-н-ничего. И все время путешествовали по этому паспорту?
— …
— Тогда, Светлана Владимировна, скажите, пожалуйста, какая у вас фамилия?
— Око… — ответила было Светлана и тут же осеклась на полуслове. С ужасом поняла, что вляпалась. — Э-э-э… — проблеяла она, растерявшись, — Окопова.
— У вас гражданский паспорт с собой?
— Какой паспорт?
— Паспорт гражданина Российской Федерации. Обычный. Не заграничный.
Светлана открыла сумочку, сунула в нее руку достать и замерла в нерешительности, краснея лицом от неловкости.
— Доставайте-доставайте! И заграничный тоже. Поверьте, я б не стал задавать подобных вопросов, если б не знал на них ответов.
Она еще сильнее раскраснелась, достала из сумочки оба паспорта и передала консулу, начав оправдываться, заикаясь:
— Понимаете!.. Понимаете!.. Я… Я была замужем… У меня фамилия по мужу была О… Окопова… В… В две тысячи четвертом развелась и взяла обратно свою девичью фамилию… И… Ис…
— Исакова, — помог консул, разглядывая по очереди оба документа. — В октябре две тысячи четвертого вам на фамилию Исакова был выдан новый загранпаспорт.
— Это… Понимаете!.. Я… Я его потеряла. Но мне срочно нужно было ехать за границу. А… А в этом паспорте, который на Окопову, шенгенская виза до начала седьмого года.
— Значит, вы выехали заграницу по недействительному документу?
— Почему недействительному?! — воскликнула Светлана с тревогой. — Этот… Этот паспорт действует еще до десятого года!
— Светлана Владимировна, у вас поменялась фамилия, выдали новый загранпаспорт. Следовательно, старый, на прежнюю фамилию, уже не действует. Я допускаю, ну, месяц-другой покататься по прежнему паспорту — еще куда ни шло. Но не три же года! Это уж слишком! В Российской Федерации основным документом, подтверждающим личность, является паспорт гражданина. Все другие документы, к примеру, водительское удостоверение… Кстати, у вас же есть водительское удостоверение?
— …
— На какую фамилию?
— На… На… Понимаете, я не успела поменять! Там, в ГАИ, такие очереди… Мне обещали без очереди… Но… Но… Там кто-то был в отпуске, и мне сказали, сделают позже. У меня пока…
— Понимаю! Так вот, все другие документы привязаны к основному документу гражданина, к паспорту. Это касается и загранпаспорта. Этот, — он поднял и показал книжицу в красной обложке, — привязан к недействительному документу. Ваш гражданский паспорт на фамилию Окоповой стал недействительным с момента смены фамилии и выдачи паспорта на фамилию Исаковой. Кстати, миграционные службы Чехии при рассмотрении вопроса о предоставлении ВНЖ, первым делом проверяют действительность документа, на основании которого был выдан загранпаспорт. Так что справка об отсутствии судимости вам не поможет. Откажут. Да еще и из страны выдворят по причине въезда по недействительному документу с запретом пребывания в Шенгене на пять лет. Вас вроде в прошлом году уже депортировали из Индонезии?
— Меня?! Откуда вы?..
— Штампик о депортации. Вот! — он ткнул пальцем в разворот загранпаспорта, густо проштампованного печатями.
Светлана смутилась, отвела взгляд в сторону. Губы кривятся, подбородок дергается. Готова пустить слезу, взывая к жалости.
— Что же мне?.. — дрожащим голосом спросила она и спохватилась, чуть ли не выкрикнув: — А если я и этот загранпаспорт потеряю?! Тогда мне дадут новый?! Я слышала, это могут сделать прям здесь, в консульстве!
— Мы можем выдать вам загранпаспорт только на фамилию Исаковой. Как тогда объясните миграционной службе, что въехали в страну Окоповой и здесь вдруг стали Исаковой? Гражданка Исакова визы невесты не получала.
— Что же мне делать?!
— Самое разумное — вернуться в Россию и получить там загранпаспорт на вашу настоящую фамилию.
— Я не могу вернуться!.. Понимаете?!
— Вы вообще не собираетесь возвращаться на Родину?
— Нет-нет, собираюсь! У меня там бизнес, транспортная компания, дом.
— Значит, все-таки возвращаться планируете?
— Да! Но не сейчас. Там… Там… — затараторила Светлана. — Понимаете?.. Мой бывший муж… Он наделал долгов… А… А мне… Мне приходится… Против него возбудили уголовное дело. Он скрывается. Я боюсь: когда приеду, он меня… И еще там какие-то люди меня ищут по его делам. Какие-то бандиты. А я…
— Что, до сих пор ищут?.. И откуда вы это знаете?
— Из дома сообщили.
— Ладно! — со вздохом произнес консул. — Что у вас случилось с бывшим мужем, и кто вас там ищет — это не в моей компетенции. Здесь помочь ничем не могу. Уж коли так боитесь возвращаться в Россию, можете выехать из шенгена в любую страну и обратиться там в наше консульство с заявлением об утере загранпаспорта. Получив новый загранпаспорт, подаете заявление на шенген уже как Исакова. Восстанавливать прежнюю визу на Окопову не рекомендую. У вас фамилия поменялась еще три года назад. В миграционной службе сразу выяснят, что эту визу выдавали по недействительному документу. Тогда в выдаче новой откажут.
У Светланы ком подступил к горлу и настоящие слезы готовы вот-вот сорваться.
— Но это еще не все, — продолжил спокойно консул. — Как я понял, вы приобрели в Чехии недвижимость?
— …
— И, естественно, по загранпаспорту на фамилию Окопова?
— …
— В таком случае, став Исаковой, как сможете подтвердить права на недвижимость госпожи Окоповой? Свидетельство о расторжении брака и штамп в паспорте о смене фамилии не помогут. Как я уже говорил, это произошло три года назад, и все это время вы фактически действовали не под своей фамилией. Можно будет подтвердить законность владения через здешний суд. Но это очень долго, накладно и не гарантирует результата. Сами знаете, как здесь относятся к россиянам.
— Что… Что же мне… теперь делать? — у нее слезы таки потекли по щекам.
— Не знаю. Здесь, в Чехии, жуткая казенщина и бюрократия… Даже не знаю… — консул вздохнул и в задумчивости потер лоб. — Случай неординарный. Хотя… можно… М-м-м… Можно попробовать вернуться в Россию, там поменять фамилию опять на Окопову, получить справку о ранее выданных загранпаспортах и на этом основании подтвердить свои права на недвижимость здесь.
— Ну… не могу я вернуться! Поймите! Не могу! — Светлана разрыдалась.
Альберт Дмитриевич встал, подошел к своему столу, налил из графина воды в стакан, который передал Светлане. Она схватила и, постукивая зубами о стекло, выпила весь.
— Так боитесь возвращаться на Родину?
Громкий всхлип вместо ответа.
— Давайте, сделаем так! Я пока попридержу это дело, — он показал на катонную папку. — Обойдусь предупреждением. Но если вы в течение двух недель не поменяете свой загранпаспорт, то вынужден буду дать ход, отправить в Москву. А там, как знать, могут и уголовное дело завести по статье за незаконное пересечение границы.
— По статье-е-е?.. Но я же не знала!
— Незнание закона не освобождает…
Рыдания усилились. Консул подал еще один стакан воды. Не помог. Тогда он подошел к столу, порылся в ящике и достал визитку. Подождал, пока Светлана немного успокоится. Протянул визитку ей.
— Вот, держите! Это очень хороший специалист. Как раз по вопросам миграции. Помогает нашим согражданам обосноваться Европе. Живет здесь, в Брно. Услуги у него, разумеется, не бесплатно… Э-э-э… У вас имеются средства оплатить?
— Угу, — всхлипнув, ответила она.
— Ой, что ж я такое спрашиваю?! У вас же собственный замок… М-м-м, я имею в виду, это очень хорошо! Так вот, у этого господина и в России имеются хорошие связи. Придёте к нему, расскажете откровенно о своем бывшем муже и почему опасаетесь вернуться на Родину. Думаю, он поможет найти правильное решение.
— Спа… хэм… сибо! — Светлана поблагодарила сквозь всхлип и приняла визитку.
— Может, еще водички?
— Нет, не надо.
— Тогда не смею задерживать.
Консул передал Светлане оба ее паспорта и помог встать, отодвинув стул, проводил до двери.
— Пожалуйста, не мешкайте с этим. Мне очень бы не хотелось еще и навещать вас в здешней тюрьме. До свидания, Светлана Владимировна!
— Да… До свидания!
Когда заплаканная молодая дама вышла, Альберт Дмитриевич вздохнул и произнес негромко вслух: «Да-а-а, не часто такое! Хотя… Второй раз уже. И откуда ж такие «умные» берутся?»
24 августа 2007 года, в пятницу вечером, без пяти пять, из особняка Генерального Консульства России в Брно вышла женщина в костюме бледно-оливкового цвета: зауженная, много выше колен, юбка; короткий пиджак с перламутровыми пуговками; под ним белая блуза с жабо; голову покрывает соломенная шляпка канотье слегка набок; классические, белые туфельки на высокой шпильке; на плече, в цвет туфелькам, сумочка с эмблемой на застежке «Коко Шанель». Осанка прямая, плечи расправлены, ножки стройные, загорелые. Русые волосы собраны в объемную гулю на затылке. На шее жемчужные бусы и жемчужные же сережки в ушах. Подарок жениха. Выглядит несколько старше своего возраста, на тридцать-тридцать пять. И вовсе не потому, что заплаканная, с покрасневшими, припухшими глазами. Ее ухоженному лицу в легком макияже прибавляли годков печати горестей и невзгод, испытанных за последнее время, а также свалившихся только что на приеме у консула.
Выйдя из дверей, Светлана остановилась на ступеньках крыльца, достала из сумочки зеркальце, глянула на себя, недовольно скривилась, шмыгнула носом, убрала обратно и вытащила сигареты. Несколько раз нервно щелкнула зажигалкой. Прикурила. Глубоко затянулась. Не успела сделать вторую затяжку, как подошел охранник в форме: «Простите, здесь курить не положено!» «Да *ёк* вашу!.. Что?! И здесь тоже?!» — хотела выкрикнуть она. Но лишь состроила недовольную мину, выдохнула в сторону дым и зацокала шпильками по ступенькам крыльца, спускаясь. Спешно пересекла небольшой дворик и через калитку под каменной аркой вышла на улицу. Там сделала глубокую затяжку, закашлялась, выбросила недокуренную прямо на тротуар. Сунулась в сумку. Достала новенький айфон. Включила. В папке «Избранные» значилось только одно имя: «Радек». Сделала вызов. Противный писклявый сигнал — и женский голос по-чешски сообщил, что абонент недоступен. Еще раз попробовала, и еще. Абонент-не абонент. Нервно воткнула айфон обратно в сумку. Задумалась, что-то вспомнила и опять полезла туда. Долго рылась, пока не нашла визитку. Простенькая, без изысков, черным по белому только фамилия, имя, отчество и телефон. Предельно лаконично. Светлана подумала, что и у Окопова, у бывшего, были точно такие же, с одним только именем и телефоном, без расшифровки статуса. Это обстоятельство почему-то внушало доверие.
— У аппарата! — услышала в айфоне ответ после нескольких длинных гудков вызова.
Хватило слова, чтобы у Светланы сложился портрет собеседника. Голос высокий, сиплый, с хрипотцой, как у алкашей. Наверняка, сухонький, пожилой мужичок невысокого росточка, но все еще бодрый и молодящийся.
— Княжин Афанасий Станиславович? — спросила она.
— Можно просто Афанасий. С кем имею честь?
— Меня зовут Светлана.
— О-о-о… Очень приятно, Светлана! Здравствуйте!
— Здравствуйте! Вас рекомендовал Альберт Дмитриевич, консу…
— Знаю-знаю, о ком вы, — перебил собеседник. — Что там у вас случилось?
— Э-э-э… Возникла проблема… Как его?.. Несколько, м-м-м… необычная… Надо решить срочно. У меня в Чехии никого нет. Только Радек, мой жених. Но я никак не могу до него дозвониться. А это срочно! Альберт Дмитриевич сказал: вы сможете помочь.
— Будь у вас обычное дело, Альберт Дмитриевич не стал бы давать мой телефон… Где вы сейчас?
— Здесь… На улице Хлинки, рядом с консульством.
— Я имею в виду, где проживаете?
— А-а-а! В Брно, в гостинице.
— М-гу-у… Давайте сделаем так! Встретимся в понедельник, в девять тридцать, у меня в офисе.
— В понедельник?! Но мне крайне срочно!
— Голубушка, мы же в Чехии! Здесь выходные — святое. Если вам в пятницу вечером сказали, что нужно срочно, так таймер запускается только в понедельник утром. Так что смысла немедленной встречи не вижу.
— Но-о-о…
— Простите! У меня на сегодня несколько иные планы. Вот в понедельник с утра… милости просим! Буду ждать. Кстати, сколько там вам дали времени, чтобы решить проблему?
— Две недели.
— Ого! Целых две недели! Так это ж замечательно! Уверяю, к следующей пятнице мы как-нибудь найдем решение всех ваших проблем. Согласны?
— Да, — сухо ответила Светлана.
Этот пожилой мужичок на другом конце линии стал ей все меньше нравиться. Даже как-то раздражал уже.
— У вас есть возможность записать адрес? — спросил он.
— Есть, — недовольно буркнула она.
— Тогда записывайте!
Светлана, вся на нервах, даже не пыталась достать блокнот с ручкой. Посчитала, от этого престарелого холерика не будет никакого проку. Уж лучше Радек, жених. У него везде все схвачено. Имеются связи и в России. С его помощью проблему паспортов решить будет куда быстрее и дешевле. Но адрес, улица Вевери, 27, все-таки запомнила.
Солнце клонилось к закату и уже готово было спрятаться за высокую, поросшую лесом гору. Такси проехало городок, до того маленький, что на скорости ограничения в сорок хватило полминуты, чтобы проскочить весь. Пустынные пятничные улицы. Лишь в центре, возле бара напротив церкви, за деревянными столами под навесом аншлаг. Конец рабочей недели обыватели дружно отмечали пивом и сливовицей.
Через пару километров с асфальта свернули на проселок, по которому пылили еще с версту, пока вдали, у холма, среди деревьев не показалась серая башенка без крыши. Вот и ее замок. Вообще-то, и замком-то не назовешь. Стены природного камня с пустыми глазницами окон, с давно обвалившейся крышей. Просторное строение мало напоминало древнее жилище рыцарей. Ни зубчатых стен, ни рвов, ни бойниц. Скорее, унылая домина в три этажа с угловой башней и хозпостройками на заднем дворе. Тем не менее, сие сооружение, почему-то называлась именно замком какого-то Яцека, в котором некогда останавливались австрийские императоры и эрцгерцоги во время охоты в здешних лесах. Это приобретение Светлана сделала месяц назад в качестве удачной инвестиции, чтобы после реконструкции войти в холдинг эко-отелей семьи своего жениха. Стройка находилась в стадии разбора ветхих конструкций и внутренних стен. Работами руководил Радек, жених. Еще вчера он уехал в немецкий Майнц организовать погрузку и отправку сюда закупленных стройматериалов: балок, стропил, досок, плиток, черепицы, креплений. Фуры должны были прибыть уже этим вечером. Не дозвонившись до Радека, Светлана приехала к замку в надежде найти его здесь, чтоб тот бросил все дела и немедленно взялся решать возникшие у нее проблемы с паспортами. Заодно проверить доставку материалов. Да и проинспектировать ход реконструкции не мешало бы.
Такси не смогло подъехать к парадному крыльцу. Остановилось поодаль. Вся мощеная площадка перед центральным входом была завалена битым кирпичом, колотой черепицей, прогнившими балками и стропилами, грудами мусора. «Сказала же навести здесь порядок! Пройти невозможно! Все завалено. Прям, как свиньи! Такими темпами… — подумала Светлана, осторожно, на шпильках, перешагивая через завалы. — Ладно! Пока эти черти мне тут всё не уберут, хрен им, а не оплата!» Пробираясь, глаз зацепил, что на площадке перед замком чего-то не хватает. Не сразу сообразила, чего. Куда-то подевалась вся техника: подъемный кран, бульдозер, самосвал, компрессор для отбойных молотков, бетономешалка и что-то еще другое.
На шум подъехавшей машины из парадного входа замка вышел призрак. Не, не страшный. В затемненном проеме без дверей показалась мрачная фигура пожилого высокого человека с длинными, до плеч, пепельными волосами. Худое, вытянутое лицо в глубоких морщинах. Крупный, мясистый нос выделялся своей краснотой на фоне бледных, впалых щек. Сильно сутулился. Двигался, не спеша, шаркая ногами. Одет в длинный, пыльного цвета пиджак, под которым вязаная кофта. Черные брюки заправлены в сапоги. На голове шляпа с короткими полями, с воткнутым пучком разноцветных перьев… Так это ж не призрак, а пан Ружечка из соседнего села! Его наняли сторожем. Немного понимал по-русски. Увидав Светлану, сторож снял шляпу и поприветствовал, когда подошла поближе:
— Добры вечор, пани Светлана!
— Добрый вечер, пан Ружечка. А где Марек?
— Невим.
— Вы видели его сегодня?
— Не пани, не видел сем хо. Пшищел сем в пет ходин.
— Вы пришли в пять часов?
— Ано.
— А рабочие?.. Где рабочие?! Они вообще были здесь сегодня?
— Не, не видел сем.
— Почему их не было?
— Невим.
— Пан Ружечка, здесь же была еще техника! Куда она делась?
— Вчера сем пшищёл, техника уз не бало.
— Странно. А пан Радек вам что-нибудь говорил?
— Не, нежеку.
— Очень странно, — медленно произнесла Светлана и почувствовала, как мурашки холодком пробежались по спине.
Не успела начать нервничать, как айфон в сумке ожил, просигналив о доставленном сообщении. Тут же выхватила, посмотрела. Аж выдохнула с облегчением. От Радека! Ну слава Богу! «Я в Майнце, — прочитала она. — Здесь плохая связь. Только сообщения. У грузчиков забастовка. Поэтому груз отправят не раньше понедельника. Сижу, сторожу. Нашел медные водостоки и карнизы для нашего замка. Шикарные, стилизованы под старину. Если по безналу, то 23 376 €. За наличные — 21 900 €. Желательно решить до завтра. Могут уйти. На этом всё! Люблю-люблю-люблю! Целую твои пальчики и всю-всю-всю! Жду ответа. Бесконечно скучаю! Навеки твой, Радек».
Прочитав сообщение, Светлана еще раз облегченно выдохнула. Попыталась позвонить. Прошел только один гудок, а дальше все тот же противный писк, что абонент недоступен. Набрала текст СМС: «Я тоже тебя очень люблю и соскучилась. Водостоки берем по безналу. Вышли счет на почту. Я сейчас в замке. Куда делась вся техника? Почему рабочие сегодня не вышли? Жду ответа! Скучаю очень-преочень! У меня серьезные проблемы с паспортом. Надо решить срочно. Приезжай скорее! Твоя Светланка!»
Отправив сообщение, Светлана не стала убирать айфон в сумку. Держала в руках и смотрела на пана Ружечку. Тот молча смотрел на нее. Так и стояли минут пять, глядя друг на друга, пока айфон не доставил новое СМС: «Технику забрал Милош Мареш на обслуживание. Вернет в понедельник. У Силва Чуботя сегодня юбилей. Бригада попросила отгул. Счет на водостоки выслал на почту. Оплати, пожалуйста, сегодня. Иначе уйдут. К сожалению, раньше вечера понедельника приехать не получится. Как доставлю груз, сразу займусь твоими проблемами. Не волнуйся, все решу! Ужасно соскучился! Не могу без тебя и дня! Умираю с тоски! Так хочу тебя обнять! Не дождусь встречи, любимая! Целую! Целую! Целую! Весь твой, Радек». Завершали эсэмэску плачущий смайлик и десяток подряд сердечек.
Прочитав, Светлана улыбнулась. Радек все доходчиво объяснил. Технику она арендовала у Милоша Мареша. Уже пару раз ломалась. Поэтому не удивительно, что хозяин забрал ее на обслуживание. Силва Чуботя был старшим в бригаде румын, работающих у нее на стройке. Юбилей бригадира можно считать существенным поводом для отгула всей бригады. Все равно в этот день вряд ли бы работали. Отмечали б прямо на рабочем месте. Зря только разнервничалась еще и по этому поводу. Все объяснилось.
— Всё е в пожатку? — спросил пан Ружечка.
— Да, все в порядке, — ответила Светлана, и легкая улыбка тронула ее губы. — Пан Радек будет в понедельник вечером. Сейчас он занят доставкой грузов для стройки… И-и-и, скажите, вы все выходные будете охранять?.. Один?
— Ано. Моя Зузана ми пшенесе идло.
— Значит, голодным не останетесь. Хорошо, тогда я поеду.
— Пани Светлана! Пани Светлана! Мел сем достат вуплату за тыдень.
— Вам должны за неделю?
— Ано.
— Сколько?
— Две тисицы корун.
Светлана недовольно поморщилась, вздохнула, полезла в сумочку, достала бумажку в две тысячи, которые протянула пану Ружечка.
— Вот, пожалуйста.
— Декуи пани! — обрадованный, сорвал с головы шляпу, взял деньги.
— Если вопросов больше нет, то до свидания, пан Ружечка!
— Ахои, пани Светлана!
Повернулась, пошла к машине. На полпути окликнули.
— Пани Светлана! Почкейте!
Остановилась, обернулась. Сторож спешно ковылял к ней, шаркая сапогами. В поднятой руке конверт.
— Уплие запомнел! Допись про тэбе!
— Письмо?! Мне?! — удивилась Светлана.
— Ано. Допись пшедал визнами ужедник з магистрату Бжецлав. Била вельми неспокоена.
— И чем эта пани из магистрата была недовольна?
— Невим. Ен пожадол до допись.
— Блин, и Радека здесь нет! — еле слышно произнесла Светлана. Потом громко сторожу: — Давайте!
Пан Ружечка передал конверт. Взяла, посмотрела. Адресатом значилась она, Светлана Окопова. Че-то странное. Пожала плечами и вскрывать не стала. Все равно в написанном по-чешски ни бум-бум. Языка не знала вовсе. Хотя на бытовом уровне как-то улавливала смысл речей по наитию. За годы странствий научилась понимать аборигенов разных стран, даже не зная языков.
Всю обратную дорогу до Брно Светлана ломала голову, чем бы занять себя в выходные? Радека, жениха, который последние пару месяцев неотлучно составлял ей компанию, рядом нет и не будет до вечера понедельника. Знакомых в городе? Так только друзья Радека, с которыми контактов никаких. Запереться одной в номере и сгорать от нервов из-за проблемы, из-за ее недействительного паспорта?.. Ну уж нет! Так и спиться недолго. Думала-думала, думала-думала. Ничего не придумала. А вот уж гостиница. Приехали. Поднялась в номер. Первым делом — к ноутбуку. Сделала перевод по счету, присланному Радеком. Теперь все! Дел больше никаких. Несколько раз прошлась по обеим комнатам. Невыразительный вид с балкона и стандартная, до оскомины, гостиничная обстановка одиночества, от которой аж передернуло. Бутылочка коньяку из мини-бара под сигаретку не помогла. Все равно тоскливо и тревожно. «Может, спуститься в ресторан, поужинать?» — возникла идея. «Ага! И нажраться на ночь!..» — встряла совесть. «Но там хоть люди!» Еще одна сигарета — и решилась. Переодеваться не стала. Вышла из номера, спустилась вниз. Ресторан при отеле гудел. Но «гудел» не в нашем понимании этого слова. Гудел по-настоящему, буквально. Почти все столики заняты большой тургруппой немецких пенсионеров. Все переговаривались меж собой в полный голос, не стесняясь и не переживая, что кому-то могут помешать, создавая этот неприятный галдеж из жестких, рваных фраз на немецком, из громкого смеха и постоянных восклицаний: «О-о-о! Я-я! Гу-у-уд!»
«У нас алкаши в пивной ведут себя приличней! — подумала Светлана с сожалением. — И что? Опять тоска в номере?.. Эх! Не привыкать». Развернулась и вышла из ресторана в вестибюль гостиницы. Проходя к лифту, на столике возле стойки рецепции обратила внимание на буклет с изображением накачанного, загорелого мужского торса в капельках пота. Не то, чтоб… Но че-то!.. Взяла полюбопытствовать. Буклет на английском извещал: сегодня в клубе «Олл экс» гастролирует всемирно известная банда мужского стриптиза. Вход 500 крон. «Всего пятьсот? — подумала она. — Совсем недорого. А что, если?.. А что, если устроить сегодня девичник? Когда выходила за Окопова, девичника нормального-то и не было. Так, с Галкой в кафе немного посидели. Самое время исправить. Правда, до свадьбы еще три недели. В следующую пятницу — знакомство с семьей Радека. Он говорил, у него там кузин штук десять. Если получится с ними сойтись, появится компания для девичника. Тогда нынешний будем считать репетицией. Ну а ежели с его двоюродными сестрами не сложится, то девичник, считай, уже отметила… Решено! Еду!»
Стриптиз-клуб находился в самом центре, в закоулке от проспекта, в не приметном с виду здании. Сегодня, похоже, там аншлаг. У входа толпа. Женщины всех возрастов: от совсем юных до солидных дам, которым чепец и вязанье были бы более к лицу, чем барная стойка в подобном заведении. Как ни странно, но на голых мужиков в стрингах рвались посмотреть не только особи женского пола. Среди осаждающих вход были и мужчины, не менее четверти. Европа, бдеть! Светлана не решилась лезть в толпу, постояла в сторонке, разглядывая. «Значит, не судьба!» — подумала, вздохнув. Только повернулась уйти, как сбоку подошел какой-то тип. Невысокий, щуплый, неопрятные сальные волосы, острый нос, руки в карманы легкой серой куртки, голова втянута в плечи, и глаза все время бегают. Что-то сказал. Светлана сначала подумала, обращаются не к ней, так как этот субъект, говоря, косился куда-то в сторону. Хотела отойти, но этот тип тронул ее за рукав и опять что-то сказал вполголоса, не глядя на нее. Ответила, что по-чешски плохо понимает.
— Пани желае пойти в клуб? — вдруг по-русски, с сильным акцентом, тихо спросил он. — Имее билеты.
— Почём у вас?
- Стоя по тысиц корун. Сиде у бару — два тысицы. За сотолум — две сэмсет. Ближ сцену имее еден стоул по пят. Наилепше место.
— За столиками же ничего не будет видно. Толпа такая.
— Не-не, пани. Столу выше, поближ сцену. Оттуда наилепший вид.
Светлана задумалась. И хочется, и колется. Как-то стремно покупать билеты у этого подозрительного типа, да еще за такие цены. Покосилась на толпу желающих у входа. Разыгралось любопытство: «И ради чего они туда так ломятся?»
— Ладно, давайте, м-м-м… — неуверенно ответила. — Давайте за тысячу!
— Стоя буде стисненэ. Можете буть толкнене небо полити коктейлем, — все так же, глядя в сторону, сказал тип.
— Уговорили. Тогда банкетку у бара!
— Там далеко од сцены. Плохо видет.
— Э-э-э! — раздраженно выдохнула Светлана и полезла в сумочку за кошельком. — Столик… За две семьсот!
Тип заулыбался тонкими губами, вытащил из внутреннего кармана куртки стопку разноцветных билетов, которые развернул веером, выбирая нужный. У Светланы в кошельке имелись только крупные купюры по пять, две и тысяче крон. Последней мелочью расплатилась за такси. Достала тысячную и двухтысячную, протянула типу.
— Простиче, пани, неман тщи сотки доробнич, — сказал тот, состроив хитрющую физиономию, и потянулся за купюрами.
«Сдачи у него нет!.. — мысленно воскликнула она, отдернула руку и завертела головой. — Хрен тебе, а не триста! Так… Где бы разменять?.. Ой! А ну его! Один раз живем! У меня-таки девичник, а не кабы че! Не будем жмотиться!» Присовокупила к двум бумажкам еще двухтысячную, протянула ее типу и свысока, немного надменно, заявила: «Беру лучший столик!»
Тот, кто бывал в небольшом клубе на выступлении какой-нибудь забойной рок-группы, поймет, что творилось в зале. Только в отличие, здесь громкая музыка совершенно терялась в воплях озабоченных дам (и не только), плотной толпой обступивших сцену. Юные барышни и вполне солидные матроны встречали визгами восторгов каждый предмет одежды, сброшенный с себя стриптизером. Когда же срывал штаны и оставался в одних стрингах, толпа взрывалась форменным безумием. Полторы сотни глоток в сравнительно небольшом зале неистово вопили, визжали, свистели и улюлюкали. Пробившиеся в первые ряды рвали на себе блузы или задирали футболки, демонстрируя артистам груди разных калибров: от почти никаких, едва обозначившихся, до давно обвисших.
Поначалу Светлана равнодушно и даже как-то свысока наблюдала за этим диким шабашем. Зона столиков VIP находилась сбоку от сцены, на возвышении. Оттуда хорошо видно и артистов, и публику в зале. Правда, билетный спекулянт обманул. Столик у нее не был лучший. Но и не худший. В первых рядах. Только после второго коктейля и выступления третьего стриптизера Светлана начала поддаваться инстинкту толпы. Ее-таки засосала царящая здесь атмосфера дикого, веселого вожделения. Четвертого стриптизера, появившегося на сцене, здоровенного мулата, встретила уже взметнув руки и хлопая над головой, добавив свой визгливый крик ко всеобщему ору восторгов, свисту и улюлюканьям. Разгоряченная, раскрасневшаяся, пожирала глазами этого верзилу, ожидая от него шоу. Заиграла музыка. В лучах софитов стриптизер начал свой незамысловатый танец, постепенно оголяясь. Полетели в сторону шляпа, галстук-бабочка, жилет, манишка, белые манжеты. Каждый снятый предмет публика встречала криками. И Светлана не могла удержаться. Свистела, вставив два пальца в рот, или неистово орала, подбадривая выступающего. Барабанная дробь. Стриптизер замер. Многозначительная пауза. Публика притихла. И Светлана затаила дыхание. Резкое движение и… штаны мгновенно рвутся по швам, летят в сторону. Зал взревел. Светлана вскочила с места, вскинув руки, восторженно вопя: «А-а-а!» Танец продолжался. Мулат, играя рельефными мышцами, выгибаясь и принимая позы, понемногу пробирался к краю сцены, к столикам. За центральным, самым престижным, в компании двух возрастных дам сидел толстый мужик и также с жадностью пялился на стриптизера. У одной из его дам в руках появилась купюра, которую подняла над головой, показывая. Стриптизер подобрался к ним, расставил ноги и стал двигать бедрами в неприличных движениях. Дама, смеясь, сунула ему банкноту в стринги. Зал опять взорвался. Светлане тоже захотелось так. Полезла в сумочку, выхватила первую попавшуюся бумажку и подняла вверх, показывая. Оказалось, пятитысячная. «Блин! — мелькнуло сожаление, но на меньшую менять не стала, решив: — Ну и черт с ним!». Увидав деньги, стриптизер подтанцевал к ее столику и также задвигал бедрами, широко расставив ноги. В веселом, безбашенном экстазе сунула ему в стринги купюру, упершись пальцами в упругое, но руку не отдернула, задержала, распахнув глаза во все орбиты и открыв рот, показывая изумление. И опять визги и рев в зале. Стриптизер сам подсел и извернулся, чтобы ее рука выскользнула из его стрингов. Направился к другому столику. Светлана вообще перестала соображать что-либо, а в голове полная чушь: «Как весело! Как же это весело! Еще никогда так… Хочу еще! Еще!.. У них же здесь есть приват-комнаты! Надо бы заказать с этим шоколадным!»
Перед выступлением следующего стриптизера сделали небольшой перерыв, дабы не в меру разгоряченная публика немного утихомирилась. Паузу заполнили танцами двух девушек топлес. Но их синхронную акробатику на шестах встретили куда более сдержанно, почти равнодушно.
Ведущий торжественно объявил: «Мистер… Немо!» Свет погас. Стало темно. Дождались, пока смолкнут вопли приветствия. Задник ярко засветился большим белым кругом. На его фоне силуэт. Светлана только глянула на него и ахнула. От неожиданности словно парализовало. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. На сцене стоял немолодой, поджарый мужчина в сером свитере с закатанными рукавами, с залысинами на полголовы, седыми висками и короткой бородой. Лица не видно, но сразу узнала самого близкого, родного и желанного мужчину ее снов: из того божественного, который приснился накануне первого любовного свидания с Юрием и из другого, жуткого кошмара в Бильбао, перед окончательным разрывом с носатым. Сидела так, разинув рот, смотрела и не могла пошевелиться.
Заиграла музыка. Включили софиты, взяв в перекрестие стриптизера. «Нет, не он!» — в душе прозвучал вопль то ли отчаяния, то ли облегчения. При свете оказалось: это совсем молодой парень с глубокими залысинами на полголовы, с квадратной вытянутой челюстью в перманентной щетине, подкрашенной под седину. «Не он!» — уже вслух сдавленно произнесла Светлана, приложив руку к груди. Сердце колошматит, задыхается и всё смотрит во все глаза на этого незнакомца на сцене. В себя пришла только к концу его выступления, уже никак не реагируя на крики беснующейся вокруг толпы. Молча, поджав губы, держа руку под грудью, наблюдала, как тот выделывается на сцене.
Выступления следующего стриптизера ждать не стала. Встала, продралась сквозь толпу к выходу и покинула клуб. Всю обратную дорогу в такси в голове вертелось одно и то же: «Боже! Что ж я делаю?! Что ж я делаю?!»
С этими же словами: «Что ж я делаю?!» — Светлана вошла в номер отеля, приложив пальцы к вискам, и добавила: «Я не люблю его! Совсем не люблю!..» Это неприятное открытие сделала еще в клубе, когда наблюдала выступление того стриптизера, чей силуэт напомнил мужчину ее снов. Снов до того реальных, что иногда даже думала, с ней это случилось на самом деле. Со временем мужчина снов стал как-то забываться. Но сегодня, как увидела тот знакомый и желанный силуэт, все взыграло по новой. Да, ошиблась. Да, оказался не он. Но почему-то в душе все перевернулось. Простое стало казаться сложным, сложное — неразрешимым. Появилось устойчивое чувство неправильности всего, что делает. Это чувство не ушло, а лишь усилилось, пока ехала в такси. И только войдя в номер гостиницы, со всей отчетливостью осознала, что, наверное, вовсе не любит своего жениха, Радека. То, что к нему испытывала, можно обозвать «страстью». Хотя… Какая там страсть?! Не девочка, чай! Скорее, влечение. Банальное влечение плотской близости, которое, впрочем, с тем же успехом мог бы удовлетворить кто-нибудь другой, не Радек. Сколько уж было таких недолговечных или разовых?! Со счету сбилась.
Нервные круги по комнатам гостиничного номера с бутылочкой из мини-бара в одной руке и с сигаретой — в другой, беспрестанно копаясь в себе, в своих чувствах. Запуталась окончательно. Несколько раз пробовала звонить Радеку, чтоб хотя бы услышать его голос, его неизменное: «Любимая!» Чтоб получить чуток поддержки в мучащих сомнениях. Позвонить не получилось. Недоступен, козел! Всё надо самой. Всё самой! Голова еще разболелась. Сунулась в тумбочку за таблетками. Рядом с «Парацетамолом» блистер противозачаточных. Как увидела, так сразу все стало ясным. Сомнения исчезли окончательно. Она действительно не любит и никогда не любила Радека. Вот ничуточку! Даже и в мыслях не было родить от него ребенка. Противозачаточные принимала и после того, как ответила согласием на его предложение руки и сердца. И дальше не планировала прекращать. Хотя о детях мечтала. Мечтала уже давно. Но, почему-то, не от него. Ополовиненный блистер таблеток наглядно показывал: «Я не люблю тебя, Радек! Совсем не люблю». Единственный мужчина в ее жизни, от которого хотела ребенка, был Окопов, бывший муж. «И где ж тебя, гад, всё ещё носит?! Сдох ли, иль че? Говорят, еще нет. Видели где-то. Вот бы уж сдох совсем! А то покоя никакого!» — с горечью подумала Светлана, подошла к кровати, куда и завалилась поверх покрывала, не раздеваясь. Из-под сомкнутых век — слезы. Повернулась набок, поджала ноги, свернулась калачиком, так и уснула в слезах.
Бабьи слезы — что? Вода. Да и утро вечера мудренее. Светлана проснулась с куда лучшим настроением, чем засыпала. Вспомнила ту чушь, над которой так слезно убивалась накануне. Даже мысленно усмехнулась этому: «Хм! Не люблю Радека? Выхожу за нелюбимого? И что?! Не первая такая и не последняя. Мне ж через полгода уже двадцать восемь. Жопа, вон, на размер больше стала. Не та стройняшка, что раньше. И утром трачу на личико уже не десять минут, а по полчаса и более. Скоро вообще, как тетка, стану. А ни семьи, ни мужа. Вместо — случайные связи. Отношения на раз, ну, максимум на пару недель. Потом либо он сваливает, либо мне надоедает. Ну и что, что не люблю! Не в моей ситуации привередничать. Стерпится — слюбится. Добрый, хороший, покладистый. Мои закидоны терпит. Наверное потому, что влюблен. А это уже немало. Имеет свой бизнес. Связи везде. Вот фамилия только… Педрик!.. Но в Чехии такая обычная. А в России буду носить свою, Исакова… Ладно! Всё это сопли! Тут вот другая проблема. Чем бы занять себя на выходных, пока Радека нет? Надо че-то придумать. А то опять всякая ерунда в голову полезет!»
Чашечка кофе по-венски за завтраком подала идею: «А не смотаться ли в Вену? На все выходные? Ехать-то тут! Часа полтора на поезде. Погулять по городу, посидеть в кафе. Может, в театр сходить. По магазинам прошвырнуться. Купить платье на второй день свадьбы. Да и надо бы подобрать что-нибудь скромное на следующую пятницу, на знакомство с родней жениха».
Предосенняя Вена великолепна. Не жарко. Комфортные двадцать пять. Старинные улицы, площади, парки, тенистые аллеи, кафе и рестораны, бутики на любой вкус и торговые центры, поездка в настоящей карете, аки герцогиня, галерея «Альбертина», театр. Выходные пролетели незаметно. Светлана вернулась в Брно вечером воскресенья вся в впечатлениях, с чувством приятной усталости. Радек по-прежнему недоступен. Отправила ему любовную эсэмэску с сердечком и смайликом. Уснула моментально, с легким сердцем, ни о чем не думая.
Проснулась рано, около шести. Пробовала заснуть снова, но что-то тревожное на душе не давало, прогоняя сон. Лежала, ворочалась с боку на бок и никак не могла понять, что так беспокоит. Потом вспомнила! Вспомнила о проблемах, которые сами собой не решатся. Проблемах с ее недействительном паспортом на фамилию Окоповой. Решать надо срочно. А Радека нет и до вечера не будет. Ждать его возвращения?.. Или все-таки разориться на того специалиста, которого предложил консул? Как его там? Вроде Афанасий? Этот Афанасий назначил встречу на сегодня, на девять тридцать… Как же быть? Ехать к нему или дождаться Радека?.. Целый час ломала голову. Все усиливающееся чувство тревоги подсказало, что нервы дороже. Чуть поднапрягла память — и вспомнила адрес конторы того спеца: Вевери, 27. После завтрака собралась и поехала к нему.
Такси остановилось на улице старых домов в центре, у входа в офис, обозначенный небольшой глянцевой табличкой под золото. На ней всего два слова черным. Эти-то слова по-чешски Светлане были понятны: «Бюро переводов». Ступенька крыльца, металлическая дверь. Потянула за ручку. Заперто. Постучала. Ответа нет. Заметила кнопку звонка. Позвонила. Никого. «М-м-м!» — с раздражением промычала и топнула каблучком о плитку. Глянула на часики «Картье». Двадцать минут десятого. А назначили в девять тридцать. Делать нечего. Придется подождать. Отошла чуть в сторону, закурила, достала айфон. По идее, Радек уже должен был загрузить фуры в Майнце и направляться в Брно. Однако по-прежнему не доступен.
Докурила, выбросила окурок. Чтобы как-то совладать с расшалившимися нервишками, тут же прикурила следующую. Только прикурила, как напротив остановился черный «Ягуар», из которого вышла эффектная блондинка с вьющимися волосами до плеч. Молодая, не дашь и тридцати. Наряд деловой: белая блуза и черная, зауженная юбка до колен, туфельки на высоком каблуке. Увидав ее, Светлана слегка поморщилась, поджала губки и отвернулась. Ведь ее наряд был таким же, как у этой блондинки. Только блуза бледно-персиковая, а юбка темно-серая. Отвернувшись, не увидела, скорее, почувствовала, как эта блондинка покосилась на нее с такой же «приязнью».
Блондинка подошла к двери, открыла ключом, вошла внутрь. Светлана сделала еще затяжку, выбросила окурок и прошла следом. Небольшая приемная в черно-белых тонах с парой мягких кресел, диванчиком, кофейным столиком, плоским телевизором на стене и вешалкой для верхней одежды в углу. С противоположной стены две черные двери, вероятно, в кабинеты. Правая открыта. В проходе та самая блондинка, смотрит на нее. Выражение лица и взгляд серых глаз, мягко сказать, неприветливый.
— Здравствуйте!.. — поздоровалась Светлана, также не пытаясь изобразить радость на лице.
— …?
— Я к Афанасию Станиславовичу. Мне назначено на девять тридцать.
— Здите там, — с сильным акцентом ответила блондинка, не поздоровавшись в ответ, указав на кресло. — Он паркуе ауто. Сеча буде.
Сказав, скрылась в кабинете и закрыла за собой дверь. Светлана не стала садиться, полагая, ждать придется недолго. Однако затянулось минут на десять, за которые нервишки поднатянуло. Наконец входная дверь звякнула колокольчиком. В приемную вошел здоровенный рыжий мужик весьма плотного сложения, но живот подтянут, пуза нет. В возрасте, может, под шестьдесят, но взгляд небольших округлых глаз под густыми рыжими бровями еще с огоньком, как у молодых. Короткая стрижка. Широкое, гладковыбритое, добродушное лицо в веснушках. Нос большой, бесформенный, слегка приплюснутый. Губы пухлые. Шея короткая, бычья. Одет в светло-серый свободный пиджак, сидящий на нем несколько мешковато. Под ним белая рубашка и галстук. Черные брюки. В руках портфель.
— Здравствуйте! — поздоровался он, увидав посетительницу. Голос высокий, хрипло-сиплый, никак не соответствовал внешнему виду. — Вы Светлана?
— Да. Здравствуйте!
— Ради Бога, простите за опоздание! Представляете, ставлю на парковку, а там какой-то му-у-у… Какой-то нехороший человек пристроил свой «Мини-купер» на мое место. Ну, не свинья ли?! И куда ты лезешь?! Там же на асфальте номер машины написан! Так нет же!.. Пришлось пана Димитра из соседнего офиса просить помочь убрать ту машину. Поднатужились, сдвинули ее к чертям. Еле припарковался. Еще раз извините! Непредвиденная ситуация, — речь у него быстрая, эмоциональная, с участием мимики. — Разрешите представиться, Афанасий Станиславович, — он выпрямился и по-военному кивнул головой. — Можно без отчества. Попрошу в кабинет!
Распахнул левую черную дверь. Светлана зашла. Афанасий следом. Небольшой кабинет в таких же черно-белых тонах, что и приемная. Обширный стол с монитором компьютера, перекидным ежедневником на подставке и парой телефонов. Кресло хозяина с высокой спинкой и два мягких стула для посетителей. Слева и справа шкафы с папками. Напротив входа — окно во дворик, полуприкрыто вертикальными жалюзи. Афанасий предложил присесть к столу, подставив ей стул. Сам же уселся в кресло во главе. Некоторое время устраивался поудобнее, доставал какие-то бумаги из портфеля, при этом искоса разглядывая Светлану. Та тоже присматривалась к нему. Че-то не внушал доверия. Несмотря на габариты, солидности никакой. Суетится, лыбится, разговаривает скоро и так, словно все время шутит.
— Ну-с, сударыня, с чего начнем?.. — наконец спросил он, когда устроился, положив руки на стол и сцепив пухлые пальцы. — Предлагаю с кофе! Не возражаете?
— Нет, не возражаю.
— Эспрессо? Американо? Капучино?
— Капучино.
— Отлично! Ивет!.. — громко выкрикнул Афанасий, обращаясь к двери. Но голос сорвался, дал «петуха». — Простите! — просипел он, схватившись за горло. — Ангину умудрился подхватить. Это летом-то!.. Да еще на Багамах! Вторую неделю сиплю.
Снял трубку телефона, сделал вызов, нажав одну кнопку.
— Ивета, голубушка, пожалуйста, сделай нам два кофе! Двойной эспрессо и капучино, — с улыбкой сказал в трубку. После паузы, чуть нахмурившись и с большим нажимом: — Я же сказал, пожалуйста!
Положил трубку, опять сцепил пальцы на столе и, подавшись вперед, спросил:
— Так! Что у вас случилось? Рассказывайте!
Вопрос оказался неожиданным. Направляясь сюда, Светлана как-то не подумала составить хотя бы приблизительно план изложения своих проблем.
— Э-э-э… Понимаете… Э-э-э… Понимаете… — начала, запинаясь. — Я собираю документы на… Как его… Вид на жительство получить. Через три недели у меня свадьба. Его зовут Радек. Он местный. Чех. И-и-и… Это… Сразу после свадьбы подаем документы в… М-м-м… Это… В миграционную службу на ВНЖ. А там нужна справка об отсутствии… э-э-э… судимости. Я пошла в наше консульство за справкой. Заявление написала. Уверяли, будет готова через десять дней. В прошлый понедельник пришла. Справку не дали и сказали, нужно записаться на прием к консулу. В пятницу была у него. А консул… Там… в общем… оказывается… у меня загранпаспорт не тот.
— Как это — не тот?
— Нет-нет, тот! Но, понимаете… Я уже была один раз замужем. В две тысячи четвертом развелась. По мужу фамилия была Окопова. После развода взяла опять девичью, Исакова. В октябре того года получила на эту фамилию новый загранпаспорт… Потом… Потом его потеряла. Но у меня остался старый паспорт на Окопову… Это по фамилии бывшего мужа. В том паспорте шенгенская виза еще на два года. А в ноябре… В ноябре того года мне срочно нужно было выехать за границу по делам. Не успевала новый загранпаспорт сделать… И визу еще надо. Поэтому выехала по старому, который на Окопову. Думала, ненадолго, не более недели. А оказалось… Теперь получается… У меня фамилия Исакова, а езжу везде по паспорту Окоповой. И новый чешский шенген мне сделали по паспорту Окоповой. Справку не дают. Ведь там у них я Исакова. А здесь я Окопова. Но я на фамилию Окопова купила здесь недвижимость. Поэтому мне надо поменять фамилию обратно, на Окопову, чтоб недвижимость моя была. Консул, Альберт Дмитриевич, сказал: для этого нужно вернуться в Россию. Но я не могу туда! Даже не знаю, как теперь быть!
— Почему не можете вернуться?
— Мой бывший муж… Преступник и бандит! Против него там возбудили дело по трем статьям. Но он сбежал. Объявили в розыск. Его везде ищут. А он ищет меня. И еще какие-то люди там меня ищут. Тоже бандиты по его делам. А я вообще тут ни при чем! Я…
Открылась дверь. Вошла Ивета, та самая блондинка, держа две чашки на блюдцах. Губы кривятся, лицо недовольное. Стрельнув в Светлану недобрым взглядом, поставила чашки на стол, хмыкнула и пошла к выходу.
— Ивета, пожалуйста, принеси сахарку! — Афанасий мягко обратился ей вслед. — Может, наша гостья предпочитает с сахаром?
— Нет-нет! — спохватилась Светлана. — Я не пью с сахаром!
Ивета выразительно покосилась назад, хмыкнула еще раз и вышла, хлопнув дверью.
— Не обращайте внимание! — сказал Афанасий, придвинув к себе чашечку эспрессо. — Она сегодня не в настроении… Так… Честно говоря, ни черта не понял, о чем это вы!
— Я же говорю! — Светлана возвысила тон. — Мне нужна…
— Минуточку-минуточку! — перебил он. — Пожалуйста, не нервничайте так! Успокойтесь! И э-э-э… Может, по семь капель коньячку?.. К кофе? А?.. Вы ж не на машине?
«Он еще и алкаш! С утра коньяк!..» — вся на нервах подумала Светлана, но отказываться не стала. Афанасий достал из тумбы стола початую бутылку «Армянского» и два пузатых бокала. Налил на треть ей, столько же себе. Взяла, пригубила. Ничего так, мягонький. И послевкусие приятное. Смело сделала большой глоток. А хорошо пошло! Чувствовалось, как плавно опустился в животик, разлился там теплом, которое, отразившись, приятной волной поднялось обратно к голове. Даже кофе запивать не понадобилось.
— Как вам? — спросил он.
— Спасибо! Очень даже!.. Мягкий такой. Не ожидала.
— Ну дак! Спецзаказ. В магазине такой не купишь. Друзья из Еревана привозят.
После второго глотка нервишки Светлане немного отпустило. Афанасий подлил ей еще. Себе не стал.
— Светлана, — обратился он с улыбкой, — из того, что мне сказали, я так и не понял причин, почему вы опасаетесь вернуться в Россию.
— Но я же вам говорю, меня… — вскричала, но ее перебили.
— Пожалуйста, не так громко! Успокойтесь! Чтобы разобраться, предлагаю попробовать изложить все с самого начала, начиная с первого брака и обстоятельств развода. Вам же самой так будет легче вспомнить, когда все последовательно. Советую рассказывать откровенно. Ведь здесь — как у врача. Если об одной болячке рассказали, а о другой нет, то лечение может оказаться напрасным. Потому что все взаимосвязано, и врачевать надо комплексно, все сразу. И не надо опасаться огласки сказанного. Смею вас уверить, я очень долго зарабатывал репутацию, которой никогда не рискну, разглашая доверенные сведения. Тайна клиента — святое. Насчет оплаты тоже не волнуйтесь. Я ж не адвокат. Беру не за потраченное время, а за оказанную услугу. Так что можете не спешить, излагать вдумчиво и подробно, но в пределах часа. Далее у меня следующая встреча. А я постараюсь составить общую картину проблем и найти оптимальный способ решения. Согласны?
— …
— Вот и ладушки! Тогда начнем заново?.. С самого начала и поподробнее!
Светлана задумалась, хотела достать сигареты, но здесь, похоже, не курили. Пепельницы не заметила. Поэтому глотнула еще коньяка, запила кофе и, вздохнув, начала:
«Я вышла замуж в двухтысячном. Вышла по любви. Мне тогда двадцать только исполнилось. Наивная была, глупая…».
Далее пошло изложение своей версии событий, связанных с замужеством, разводом и вынужденным отъездом за границу. О том, как скромная девушка из рыбацкого поселка приехала в областной центр, в Калининград, учиться в университете. Как на третьем курсе повстречала мужчину, в которого влюбилась. Она тогда еще не знала, что он богат, имеет собственную транспортную компанию. Узнала позже, после того как ответила согласием на предложение руки и сердца. Поначалу все было хорошо. Даже построили дом, думали о детях. Но потом, видать, опостылила. Странные командировки. Эсэмэски и электронные письма от «поставщиков» и «заказчиков» с именами «Эмма», «Инга», «Снежана». Вроде все очевидно. Но ничего не предъявишь. Ведь если и ходил налево, то вне пределов области, в других регионах. Из-за этих частых отлучек дела в его фирмах пошли вразнос. Денег, что приносил домой, едва хватало на оплату коммуналки, да на еду чуток оставалось. В отличие от его шлюх, ей приходилось экономить и отказывать себе буквально во всем. А дела в его фирмах шли все хуже и хуже. Чтобы как-то пополнить семейный бюджет, ей пришлось заняться бизнесом. Открыла свой меховой салон, который приносил неплохую прибыль и стал единственным источником дохода семьи. Бывший же и это умудрялся загребать на своих «командировочных» шлюх. В конце концов ей всё это надоело. Коли клянчил деньги, то теперь только взаймы, под расписки, которые выписывал, не думая. Но и этого ему не хватало. Занимал у других. Как потом выяснилось, все спускал на девок и казино в Монте-Карло, о чем даже пропечатали в газете. Пристрастился к игре, надеясь таким образом поправить свое финансовое положение. Проигрался вдрызг. Еще что-то там у него с контрабандой наркотиков всплыло. Его зам попался. После публикации в прессе о его похождениях в Монте-Карло, когда он, якобы, был в командировке, ее терпение лопнуло окончательно. Подала на развод. Он категорически был против, так как лишался последнего источника дохода в ее лице. Всячески угрожал, требуя огромного отступного. Не согласилась. После долгих судебных проволочек развод-таки получила. При разделе имущества предъявила суду его расписки о займах. Денег у него, естественно, не было. Решением суда долг покрыли, передав ей доли в его почти обанкротившихся компаниях. С подобным разделом бывший не согласился. Подсылал к ней людей, через которых требовал денег, шантажировал, грозился расправой. Угрозы казались реальными. Сильно испугалась. Решила скрыться за границей. Загранпаспорт на девичью фамилию Исакова, который получила после развода, куда-то затерялся. Поэтому решила воспользоваться старым, на фамилию Окоповой. Да и шенген в нем был еще на два года. Уезжая, думала, ненадолго. Уже знала, в отношении бывшего ведется следствие по серьезным статьям. Не сегодня-завтра повяжут, заключат под стражу. Рассчитывала вернуться, как только его запрут. Однако бывший каким-то образом узнал, что его собираются арестовать, и прямо накануне задержания скрылся, подавшись в бега. До сих пор не могут найти. Но регулярно там, в Калининграде, кто-то где-то его видел. Так что, пока бывший разгуливает на свободе, она не может вернуться домой, опасаясь его мести с реальной угрозой для ее жизни.
Рассказ у Светланы получился складным и ровным, почти без запинок, так как подобное, с некоторыми вариациями, ей приходилось излагать уже неоднократно. Текст, так сказать, выучила.
— Хм! Значит, он в Калининграде?.. — в задумчивости спросил Афанасий через минуту, как Светлана закончила. — Странно… Странно…
— Что странно?
— Странно, что вашего бывшего мужа до сих пор не поймали. Насколько мне известно, Калининград — не такой уж и большой город. Да и область маленькая, кругом границы. С чего вы взяли, что он до сих пор там?
— Я держу связь с домом. Мне говорили: его иногда где-то видели.
— В этом-то и странность. Видеть-то видели, а не арестовали. Кто вам про него рассказывал?
— Дядя мой. Я регулярно звоню ему по скайпу. Еще и знакомые говорили, что где-то мелькал.
— Где-то мелькал, где-то видели… Хм… и не поймали… Очень странно. Впрочем, мне непонятно другое. Если утверждаете, что ваш бывший до сих пор в Калининграде, то Россия огромная. Можно въехать и в другой регион. Краснодар, к примеру, или Архангельск, Владивосток. Не говорю уж о столицах. Там затеряться, как два пальца… М-м-м… Не найдешь. Снять квартиру, оформить временную регистрацию и решить на месте проблему с паспортом.
— Да, я хотела в Москву, но… Понимаете… Э-э-э… В начале две тысячи пятого я звонила дяде. Он сказал, что меня ищут какие-то люди из Приуралья. Настоящие бандиты. По делам моего бывшего. Видать, он их тоже кинул. Сам скрылся, найти не могут. Поэтому все претензии ко мне. А я вообще не при делах! Уже давно развелась с ним. Они даже дядю моего избили прям у него в офисе. Про меня выпытывали. Он не сказал, где я, потому что не знал. Я никогда не говорила своим, в какой стране нахожусь. После избиения дядя хотел обратиться в милицию. Оказалось, у тех такие связи!.. Такие связи!.. И в ФСБ тоже. Дяде сказали сидеть и помалкивать. Он и не стал больше… А они меня до сих пор ищут. Где-то раз в пару месяцев звонят, меня выспрашивают. Или человек от них приходит. Тоже про меня расспрашивает. Угрожает.
— Это вам дядя так сказал?
— Да.
— Хм… Даже если так, ищут-то вас в Калининграде. Не вижу никаких причин, чтобы не въехать в другой регион.
— Вы не понимаете! — повысила голос Светлана. — Я же говорю: у них везде связи! И в ФСБ есть! Если я въеду, то информация о пересечении мной границы тут же будет у них. Они тогда сразу найдут меня.
— А это с чего взяли?
— М-м-м… Знакомый… Один мой… Э-э-э… Один мой знакомый. Он тоже от бандитов скрывался. В милиции раньше работал. Потом на заводе, где-то в Сибири. У него там документы важные пропали. Обвинили его. Вынужден был бежать. Переехал в Калининград. Когда мы… Э-э-э… Он… Когда он пересек границу с Польшей, те сразу узнали, что выехал из страны… Узнали от погранцов или таможни. Он сказал, что был на этом… Как его? На… На… А-а-а! На тычке.
— А как ваш знакомый узнал, что те бандиты получили информацию о его выезде за границу?
— Ну-у-у, как… Элементарно! Он из заграницы звонил друзьям. Те сказали, что им интересовались, приезжали, спрашивали.
— Приезжали за границу?
— Нет-нет, в Калининград.
— В Калинингра-а-ад?! — удивленно протянул Афанасий и расплылся в недоверчивой улыбке. — Вы серьезно?!
— …
— Че-то тут логики совсем не вижу.
— Почему?
— Вот только представьте! Вы, к примеру, кого-то разыскиваете. Вдруг получаете информацию, что этот кто-то из Калининградской области выехал за границу. Куда поедете искать? В Калининградскую область?.. А смысл? Там его уже нет! Он за границей. Может, разумнее дождаться возвращения? При этом не показывая способа его поисков. Че-то здесь…
— Хотите сказать, я вру?!
— Ни в коем случае! Лгать и заблуждаться — две разные вещи. Скорее всего, вас обманул тот самый знакомый, который это рассказал. По какой-то причине не хотел возвращаться в Россию. Вот и придумал себе повод. А вы и поверили. И даже более: соотнесли все это на свой счет.
Светлана задумалась, Этот подонок, Юрий, мог и соврать. Как врал ей насчет многого другого.
— Но это не только он! — спохватилась она. — Еще и мой жених, Радек, наводил справки. Радек и в России бизнес ведет. Везде связи. Я ему рассказала. Он проверял и выяснил, что я в базе пограничников, в списках. Как только пересеку границу, информация уйдет в Москву. А оттуда, наверное, к этим.
Афанасий вздохнул. Улыбка сползла, от чего лицо сразу стало грустным. Откинулся на спинку кресла.
— Эх-хэ-хэ, Светлана! — со вздохом произнес он. — Какие списки?! Что за чушь? В России уже три года бьются наладить систему учета лиц, имеющих запрет на выезд. Преступники, должники, алиментщики и другие категории. Про контроль въезда вообще уж молчу. Вы что, беглый олигарх? Березовский там или Гусинский? Может, против вас возбуждено уголовное дело, и вы в федеральном розыске?
— Н-н-нет, — неуверенно ответила Светлана. — Мне консул сказал: за мной судимостей не значится. Только вот по фамилии не своей езжу. Вернее, по своей, но старой. По бывшему мужу которая.
— Так за это ж не расстреливают! Если каждого с такой ерундой на границе на контроль ставить, у них там памяти в компьютерах не хватит. Техника допотопная. Половину вручную еще делают. Они даже не заметили, что вы выехали по недействительному паспорту! А вы говорите…
— Но Радек же выяснял!
— Чего он там выяснял? И кто ему даст такую информацию? Он что, Джеймс Бонд какой?! Может, у него была причина так вам сказать? Предположим… М-м-м… А когда он выяснял насчет вас? До того, как сделал предложение, или после?
— До, кажись.
— Тогда все объяснимо. Не хотел, чтобы вы уехали на Родину. Видать, понравились или еще по какой причине. Вот и выдумал про проверку. Как вам такой вариант?
— Но… Но… — она растерялась. — Радек же! Он… Он не мог!
— Почему не мог? Удержать любимую женщину подле?! Это ли не повод для маленького обмана?
— …
— Светлана, голубушка! — Афанасий подался вперед, упершись локтями в стол. — Я сам работал в системе много лет. Знаю уж, о чем говорю. У нас преступники скрываются от следствия, свободно выезжая за границу. Через ту же Белорусию.
— Точно, через Белорусию! — встрепенулась она. — Он сказал, что информационная база у таможни и пограничников с Белорусией общая!
— Кто сказал? Ваш жених?
— Нет, другой. Этот… Э-э-э… Неважно! Он мне сказал.
— Хм! Может, когда-то такое и будет. Но сейчас… В России никак не могут наладить свою единую информационную базу по границам. Я допускаю, что на каком-то определенном пункте пропуска могут подать запрос о передаче информации по пересечению границы конкретным лицом. Но чтоб на всех сразу! Вы ж не маньяк какой, не серийный убийца. Если бы тем бандитам со связями, о которых говорили, нужно было вас найти, то давно бы нашли. Даже за границей. Хотя бы по телефонным звонкам.
— Но я звонила через скайп. Там не отследить.
— Как это не отследить? Элементарно. Хотя бы по ай пи адресу. У вас же электронная почта есть?
— Да.
— Переписываетесь с домом?
— Да, дядя отчеты присылает.
— Вот видите! Мне бы хватило получаса, чтоб выяснить, в какой стране вы находитесь. Значит, так нужны были, уж коли не нашли.
— Нет! — сказала глухо, упрямо поджав губы. — Этого не может быть! Меня же ищут, я знаю!
— Да кто там вас ищет?! Почти три года прошло. За это время…
Афанасий глянул на нее, сидевшую с застывшей маской на лице. Подлил еще коньяка.
— Выпейте! — предложил он. — Негоже, чтоб такая очаровательная женщина боялась вернуться на Родину. Дом есть дом. Чтобы быть абсолютно уверенной, предлагаю следующее. У меня по старым связям есть выход кое на кого в Калининграде. Если желаете, там наведут справки по поводу вашего бывшего мужа и тех бандитов, что вас ищут.
— А как они узнают, что меня ищут?
— Есть свои методики. Поиски, как и преступления, тоже оставляют следы. К примеру, запросы остаются, телефонные звонки. Ваш же дядя говорил, что насчет вас звонили? По распечатке звонков легко выяснить, кто звонил и откуда. Другие еще способы. Вам это обойдется в… м-м-м… в три тысячи евро. Всего лишь! Не такая большая сумма за спокойствие и возможность вернуться домой.
— А можно ли вашим людям доверять?
— Вообще-то, полностью доверять никому нельзя. Но вы ведь доверились информации своих дяди и жениха! А там люди незаинтересованные. Информацию подтверждают фактами.
— Всё это как-то…
— Конечно, не настаиваю. Но мне кажется: вас кто-то водит за нос. И у этого кого-то есть свои причины держать вас подальше от дома. Я предлагаю способ выяснить это без каких-либо рисков. Или… Вы что, не можете себе позволить три тысячи евро? Слишком большая сумма?
— Нет, могу, — глухо произнесла Светлана с каменным лицом, машинально взяла бокал и глотнула из него.
— Так в чем дело? Хотя… Почти уверен, в России вам ничего не угрожает. Можете смело ехать и спокойно заняться там своими паспортами.
— Я подумаю.
— Подумайте! Обязательно подумайте! Только недолго! Вам вроде дали две недели решить вопрос с паспортами? Так три дня, считай, прошло. Еще несколько дней потребуется проверить насчет вас в Калининграде. Но я бы на вашем месте поехал бы туда сразу. Потому что это все чушь, что там вас ищут.
— Нет, не чушь! — тихо и жестко сказала она.
— Не буду переубеждать. Как хотите! Подумайте еще хорошенько! Когда надумаете, заглядывайте!
Светлана встала. Лицо недовольное, губки упрямо поджаты и взгляд, в котором читалось: «И какого хрена я потратила не тебя столько времени, рыжий козел!» Повернулась, пошла к двери.
— До свидания! — услышала вслед.
— До свидания, — с раздражением ответила, даже не обернувшись.
Выйдя на улицу, сразу за сигареты. Медленно шла по тротуару, понурившись, курила. В голове не укладывалось! Если верить этому рыжему престарелому бугаю, ее мучения, тоска, ностальгия, что испытывала последние два с половиной года, напрасны. Она могла уже давно спокойно въехать на Родину, а не мотаться по миру в страхе мести могущественного дона Ависпона, от которого чудом сбежала из Колумбии. Восемь месяцев кочевала по странам, скрываясь, нигде долго не задерживаясь. И предложение от Радека выйти замуж приняла, почти не думая, только потому что сменой фамилии и гражданства легче замести следы. И это все зря! Могла сразу вернуться в Россию. Пусть не в Калининград, в другое место, снять или купить там квартиру и спокойно переждать все бури, уже не нервничая так. Но че-то слова этого Афанасия не вызывали доверия. Более доверяла своему дяде, что ею там, в Калининграде, до сих пор интересуются очень серьезные люди, а также жениху Радеку, который специально проверял, находится ли она на контроле у погранслужбы.
Когда докурила, на ум пришел Юрий. Вспомнила, как легко нашел ее в Колумбии по публикациям в блогах на «Фейсбуке» и «Одноклассниках». После бегства из Кали удалила все свои аккаунты и новых не заводила. Даже не заглядывала на эти сайты. Думала, спряталась. А тут вон оно что! Проследить, оказывается, можно. По какому-то там ай пи адресу! В это не верилось. Просто не верилось! Получается, те уральские бандиты могли найти ее, где угодно, но не нашли. Значит, так искали или не искали вовсе! Так кто ж здесь кого обманывает? Светлана остановилась в задумчивости. Пыталась сосредоточиться. Но в голове полный ералаш. Ни одной конкретной мысли, одни обрывки, с неимоверной быстротой сменяющие друг друга. Стояла так с пару минут. Прохожие на узком тротуаре обходили, недовольно ворчали, иногда вскользь задевая. Не обращала внимание. Вдруг выпрямилась, спинка ровно, плечи назад, грудь вперед, взгляд с вызовом. Развернулась и пошла спешным шагом обратно, к «Бюро переводов» Афанасия. Обдумать так ничего и не получилось из-за свистопляски в мозгах. Но появилась твердая решимость покончить с этим раз и навсегда, выяснив всё. И черт с ними, с этими тремя тысячами евро!
Уж вечер близится, а Радека все нет. И вечер не понедельника, когда обещался быть, а вторника. Еще вчера Светлана не сильно беспокоилась его отсутствием. Мало ли где мог задержаться. Может, у грузчиков все еще забастовка. Более нервничала из-за своего загранпаспорта и о том, что выяснит Афанасий насчет нее, а также насчет Окопова и тех людей, которые ее ищут. Впрочем, было не до нервов. В понедельник нашлось, чем заняться. Из конторы Афанасия сразу отправилась в швейное ателье, где пробыла до обеда на примерке свадебного платья. Вторую половину дня до самого вечера провела в архитектурной мастерской, обсуждая эскизы дизайн-проекта будущего родового гнездышка, ее замка. Благо там все хорошо владели английским. В гостинице засыпала с уверенностью, что Радек заявится ночью. Утром проснулась, а его нет. Странно! Сразу за айфон. Пусто. Ни пропущенных звонков, ни эсэмэсок. Последнюю получила в пятницу, когда приезжала в замок. Попробовала звонить. По-прежнему недоступен. Набрала текст: «Ты где? Я очень волнуюсь!» Отправила и после целый час пялилась в пустой экран, ожидая ответа. Не дождалась. В и без того обеспокоенной душе появилось еще и новое, неприятное чувство. Чувство брошенности, забытости, ненужности, одиночества. Оно возникло не в четырех стенах гостиничного номера, а за завтраком, в ресторане, где полно народа. Именно среди этих чужих, непонятных людей, галдящих по-немецки, чувство усилилось так, что еле сдержалась не расплакаться.
Во вторник дел никаких. Так и не придумала, чем себя занять, чтоб не сходить с ума. Пробовала звонить в Калининград по скайпу. У нее осталось человек пять, с кем еще поддерживала связь. И то только те, кому нужен не человек, а его уши, в которые можно дуть всякие сплетни и полную чушь, которую другие слушать не станут. Почти за три года отсутствия в Калининграде там ее основательно подзабыли. Но и с теми, кто остался, сегодня пообщаться так и не получилось. Кто недоступен, кто не отвечает, а кто отмахнулся занятостью. Разгар рабочего дня как-никак. Бабушке позвонить? Так ее две недели как похоронили. Матери?.. А смысл? Опять расплачется и будет рассказывать о несчастной бабуле. От этого настроение улучшится вряд ли. Подружка Галка укатила в отпуск. Звонила в головной офис своей компании: хоть с дядей пообщаться, узнать о делах. Секретарши на месте нет. После долгих звонков трубку взял какой-то мужик. Не представился, сообщил, генерального нет. Вроде в командировке. И что это за командировка такая? Тете Люде, его жене, домой звонить не решилась. После того случая, когда дядю Гену избили, с ней вообще не общалась. Не хотела слышать в свой адрес ее хамский тон и обзывательство: «прошмандовка».
Так ни с кем не удалось пообщаться. Неприятное чувство час от часу нарастало. Одна, брошена, забыта. Чуждый мир вокруг. Уж места себе не находила, кружа по комнате гостиницы с айфоном в руках, ожидая звонка Радека. К пяти вечера не выдержала, вызвала такси, поехала в свой замок. Там та же картина, что и в пятницу вечером. Ни техники, ни рабочих, ни фур с грузом. Один только сторож, пан Ружечка, потребовавший доплату в шестьсот крон, что сторожил здесь еще весь понедельник и этот вторник. Хотя что там сторожить?! Ни техники, ни материалов. В таком заброшенном виде замок стоит уже более сотни лет, и никто его не охранял. Сторож сообщил, что пана Радека сегодня не было и известий от него никаких. Да что ж это такое?! Еще и жених пропал! Светлана не на шутку встревожилась.
И снова бессонная ночь в номере отеля во все той же компании: сигареты, бутылочки из мини-бара да безмолвный айфон. Каждые пятнадцать минут пробовала звонить. Недоступен. Отправляла эсэмэски. Без ответа. А нервишки-то накручиваются, пружинки сжимаются. Радек пропал! Мысли всякие полезли: «По дороге ограбили, груз забрали!.. Похитили!.. Может, авария? В больнице сейчас или вообще, в морге…» Чувство полной беспомощности от того, что понятия никакого, к кому обратиться, что предпринять. Побежала бы искать! Но куда?! Вообще-то, здесь имеются друзья, знакомые. Их бы спросить! Но это не ее друзья, а Радека, которые по-русски почти не понимают, и с английским туго. Да она не знает ни адресов, ни телефонов. Всегда встречались в кафе или ресторанах. В тихой истерике набрала номер Афанасия, единственного, кого здесь знала лично, наплевав на глубокую ночь. Телефон рабочий, не мобильный. Поэтому, естественно, никто не ответил. Ну хоть что-то попыталась сделать! И еще несколько раз звонила по этому номеру, прекрасно понимая всю тщетность.
Еле дождалась рассвета. Потом еще два часа маялась. Наспех привела себя в порядок и вызвала такси, даже не позавтракав. Да какой тут завтрак! Не до него! У дверей офиса с табличкой «Бюро переводов» была уже в девять. Заперто. Полчаса нервно вышагивала взад-вперед, куря одну за другой. Наконец подъехал черный «Ягуар». Вышла блондинка, а машина поехала дальше и через полсотни метров свернула во дворы. «Вот же черт! Ну, сука!» — мысленно возопила Светлана. Ивета, помощница Афанасия, была в черных, обтягивающих брюках и белой кофточке под горло. Светлана, помня позавчерашний ее наряд, сегодня решила одеться по-другому. И угадала. Опять приперлась в таком же, что и эта тварь. Только брюки не черные, а темно-коричневые. Ну как так?! Они сцепились взглядами и вместо «Здрасьте!» показали друг другу зубки в оскале. Ивета открыла офис. Светлана не стала заходить за нею следом, осталась ждать Афанасия возле двери. Тот появился из-за угла через пару минут. Увидав ее, расплылся в улыбке и немного расставил руки, держа в одной портфель.
— Светлана, голубушка, здравствуйте! — громко воскликнул он, подходя. — Мы ж договаривались на завтра!
— У меня… У меня… Я не знаю, к кому… Радек пропал! — голос ее дрогнул, губы скривились, и две слезинки стекли по щекам. Всю ночь крепилась, не плакала. А тут…
— Кто пропал? — улыбка моментально сползла с его лица. — Ваш жених?
— …
Афанасий подошел, одной рукой обнял ее за плечи и повел в офис, сказав:
— Пойдемте-пойдемте! Там все расскажете.
Когда заходили в офис, слезы у нее уже текли вовсю и всхлипывала тихонько. В приемной Ивета. При их появлении лицо блондинки перекосило. С вызовом вскинула голову, хмыкнула, развернулась и скрылась за своей дверью, громко ею хлопнув. Зашли в кабинет. Афанасий усадил Светлану на стул. Сам — в свое кресло.
— Может, кофейку для начала? — спросил он.
— Нет… хм-хм… спасибо!
— Водички?..
— …
— Ивет!.. — выкрикнул он к дверям, но, как и в прошлый раз, голос сорвался, дал «петуха». — Ай! — просипел он, схватившись за горло. — Все равно не принесет. Ревнует, дура!
Встал, спешно вышел из кабинета. Теперь Светлане стало понятно, отчего блондинка все время смотрит на нее с такой лютой «любовью». Хоть и была в расстроенных чувствах, подумала: «Ревновать этого старого, жирного борова?! Действительно, дура!» Афанасий вернулся тут же с бутылочкой воды. Протиснулся за свой стол. Достал бокал, налил, передал. Светлана выпила всё большими глотками. Руки дрожали так, что чуть не расплескала.
— Как, чуток полегчало? — участливо спросил Афанасий.
Светлана неопределенно мотнула головой. Получилось то ли да, то ли нет. Но всхлипы прекратились. Только слезок осталось. Достала платочек, вытерла глазки, высморкалась.
— Когда ваш жених пропал? — спросил он, когда Светлана немного успокоилась.
— Позавчера. Он должен был приехать в понедельник вечером и не приехал… Телефон недоступен.
— Откуда должен был приехать?
— Из Майнца.
— Это в Германии?
— Да.
— Вы знаете, к кому он там ездил?
— Нет. Он еще в прошлый четверг уехал туда за стройматериалами. В какую-то фирму.
— Полное имя вашего жениха.
— Радек Педрик.
— Педрик?! Хм… — прыснул смехом через нос и тут же поправился. — Да, бывает!.. Возраст?
— Семьдесят второго года рождения.
— Стало быть, ему тридцать пять?
— Нет, тридцать четыре. У него в октябре день рождения.
— Когда в последний раз с ним общались?
— В пятницу вечером, эсэмэсками. Там связь плохая, не позвонить. Вот!
Светлана достала айфон. Включила и передала Афанасию. Тот взял и несколько раз просмотрел сообщения.
— «Нашел медные водостоки и карнизы для нашего замка», — прочитал вслух и обратился к ней: — Тут написано «замка». Какого замка?!
— Моего. Я купила здесь замок, под Брно. Хочу открыть там гостиницу. Ремонт делаем.
На его лице появилась недоверчивая улыбка, глаза сузились, головой подался вперед.
— Вы купили здесь замок?! — воскликнул он удивленно. В голосе больше сарказма, чем вопроса. — Хм-хм-хм-хм! — рассмеялся через нос.
Светлана посмотрела на него с недоумением, не понимая, чего такого смешного сказала. Афанасий тут же спохватился, убрал улыбку и извинился:
— Простите! Простите, пожалуйста! Расскажите мне про него!
— Про замок?
— Нет, про жениха… Ну-у-у, вообще-то, и про замок тоже.
— Чего рассказывать?
— Всё. Как встретились, познакомились.
— Зачем?
— Вы же хотите его найти?! Любая информация может быть полезна.
Светлана немного задумалась, потом, будто решившись на что-то важное, начала:
— С Радеком я познакомилась в Батуми этим летом, в начале июня.
— Что вы делали в Грузии?
— М-м-м, ничего. Просто приехала, — Светлана не стала рассказывать, что в Грузии оказалась по воле случая и пальца. Закрыла глаза и ткнула в карту.
— Стало быть, путешествовали?
— Э-э-э… Да.
— Понятно. Как вы с ним познакомились?
— Это так важно?
— В данной ситуации всё может оказаться важным, любая мелочь.
Не хотелось, а пришлось. Светлане пришлось рассказать свою историю знакомства с Радеком. Как в конце мая этого года приехала в Батуми. Соскучилась по морю. Уже дней десять жила там в отеле на берегу. Однажды, июньским вечером, после ужина вышла прогуляться по пляжу. Солнце село. Красиво. Разливы заката. Народу кругом немного. Идет босая по теплому песку, сандалии в руках. Вдруг слышит, сзади двое местных пристроились. Возгласы вслед по-русски: «Какой красывий дэвушка. Што здэсь одын? Пойдем в рэсторан, туда-сюда патанцуем!». Сделала вид, что не к ней, ускорилась. Один из этих забежал вперед, встал на пути. Второй сзади схватил за локоть. Громко возмутилась, стала упираться. Тут со стороны набережной подбежал какой-то парень в шортах и майке. Подскочил, потребовал по-грузински у этих двух отстать. Короткая словесная перепалка переросла в потасовку, двое на одного. Но не яростно, больше криков и толчков. На набережной появляется патруль полиции. Увидав стражей порядка, все трое врассыпную. Двое в одну сторону, а ее защитник — в другую. На следующий день, в обед, зашла в открытое кафе на набережной и сразу узнала его. Сидел за столиком под зонтиком в тех же шортах и белой майке. Обратила внимание на его большие, воловьи, печальные глаза. Подошла, поблагодарила. Он удивился и не понял, за что благодарят. Напомнила вчерашний инцидент. Только тогда ее узнал, грустно улыбнулся, сказав «Не стоит!», и опять свесил голову. Пришлось самой напрашиваться, спросить, как его зовут. Представился Радеком. Так и познакомились. Разговорились. Оказался чех, свободно говорит по-русски, да и по-грузински тоже. Живет в Праге, в собственной квартире. В Грузии по делам. Его семья владеет холдингом эко-отелей в разных странах. Один из них здесь, во Мцхета, под Тбилиси, куда ездил с инспекцией. Когда с делами покончил, заскочил на пару дней в Батуми. Давнишний приятель зазывал в гости. Не смог отказать грузинскому гостеприимству. Здесь же получил сообщение, что его девушка, с которой уже полтора года, уехала с каким-то мужиком в Англию, уведомив о разрыве эсэмэской. Оттого и печальный. Светлана не стала рассказывать, как только услыхала об этом, так сразу решила его утешить, сегодня же, а заодно и отблагодарить за спасение от вчерашних приставал. Парень-то показался симпатичным, сразу понравился. Нехилый такой «Ролекс» на руке. Новомодный и дорогущий айфон на столе. Да и так, в целом… Сама зазвала к себе в номер под каким-то предлогом. Там все и случилось. После ужина еще раз. Ночью еще. А Афанасию рассказала, что после знакомства просто стали встречаться. Рестораны, яхты, пляжи, поездки в горы. Ухаживал красиво, каждый день цветы. Уверена, влюбился парень, да так, что ради нее продлил свое пребывание в Грузии. Не хотел расставаться. Вскоре завязались близкие отношения, в ходе которых узнала Радека получше. Его семья, потомственные титулованные дворяне, после распада Чехословакии по реституции вернула себе родовой замок. Чтоб его было на что содержать, на семейном совете решили обустроить там гостиницу в средневековом стиле. Стартап оказался удачным. Через два года его семья владела уже тремя такими замками. А сейчас у них их семь, да еще холдинг из пятнадцати эко-отелей в разных странах Европы. Рассказывая в ответ о себе, Светлана поделилась своими проблемами, что опасается вернуться на Родину, так как там ее разыскивают какие-то бандиты по делам бывшего мужа, к которым она не имеет никакого отношения. Радек вызвался помочь все выяснить. Для этого на день выехал в Россию, где у него имеются хорошие связи по бизнесу. Вернувшись, сообщил, что да, ее фамилия значится списках на контроле у пограничных органов.
Далее рассказала, как там, в Батуми, в ресторане «Пипе», Радек сделал ей предложение. Как она взяла паузу обдумать и только через несколько дней дала согласие. Но и тут Светлана солгала. Предложение приняла сразу. Не из-за того, что влюбилась, а более из-за возможности поменять фамилию. Там же, в Грузии, подписали заявление в один из ЗАГСов Праги, заверили в консульстве, и Радек укатил на два дня в Чехию, чтобы дать заявлению ход. Регистрацию назначили на вторую половину сентября. На основании справки из ЗАГСа ей оформили визу невесты, и они выехали к нему на родину.
С неделю колесили по стране. Останавливались в эко-отелях и замках, принадлежащих его семье. Везде встречали с уважением и почетом. Лучшие номера. Она тогда впечатлилась таким бизнесом. Как-то раз, когда они жили в замке над озером под городом Живец, Радек получил сообщение от своего агента, что под Брно совсем недорого, за каких-то шестьсот пятьдесят тысяч евро, продается старинный замок. Радек тогда очень расстроился и переживал, так как свободных средств у его семьи сейчас не было. Деньги появятся где-то через неделю. А за это время замок «уйдет». Как узнала, так покоя лишилась. Целый день не находила себе места и ночь не спала. Ей захотелось самой купить тот замок, обустроить в нем гостиницу под старину, подобную той, в которой сейчас жили. Но, с другой стороны, вкладываться опасалась, потому что «а вдруг?!» В муках сомнений чаша весов склонилась-таки в сторону покупки. Во-первых, могла себе это позволить. Во-вторых, инвестиции в недвижимость казались надежными и выгодными. Воочию убедилась в успешности гостиничного бизнеса в замках. А в-третьих, владелица собственного замка в Моравии звучит куда более престижно, чем хозяйка какой-то там задрипанной автотранспортной компании. После суток раздумий сама предложила Радеку, что готова выкупить тот замок, но при условии: всё будет оформлено на ее имя. Радек не возражал и сказал, это не имеет значения, ведь она скоро войдет в его семью, а стало быть, и замок вместе с нею. В магистрате городка Бжецлав оформили сделку, зарегистрировали и сразу взялись за реконструкцию. Заказали проект в одной из архитектурных мастерских Брно. Наняли бригаду румын начать работы по разбору ветхих конструкций. Закупили материалы вперед, так как Радек сказал, потом будут дороже. Первый этап реконструкции планировали завершить следующей весной, к началу туристического сезона. На этой неделе, в пятницу, они с Радеком должны будут поехать в дом его родителей под Прагой для знакомства со всей семьей жениха. А тут вон оно что! Радек пропал. «Я теперь не знаю, что делать, где его искать!» — этой фразой Светлана завершила свой рассказ. Опять навернулись слезы и всхлипнула.
— Может, коньячку? — спросил Афанасий, когда закончила, и достал из-под стола непочатую бутылку армянского.
— Спасибо, не надо.
— У вас есть его фотография?
— Да, есть! Сейчас! — она взяла со стола айфон, включила и долго тыкала в него пальцем. — Странно! Были же! — растерянно пробормотала она, уставившись в экран.
— Хм-м-м, понятно, — произнес Афанасий, откинувшись на спинку кресла. — Не ищите!
— Почему не искать?
— Потому что в прошлом году у меня было аналогичное дело. Там тоже у одной нашей дамы жених пропал. Хотели найти фото. Но у нее в компьютере все было профессионально подчищено. Ни одной фотографии. Даже в соцсетях ничего не осталось. Удалили. Уверен, на ваших страничках тоже. Давайте проверим! Гляньте у себя!
Светлана опять уткнулась в экран айфона, занесла палец, но спохватилась, положила трубку на стол.
— Я ничего не выкладывала. Я не пользуюсь соцсетями.
— Как, совсем?! Но это же так модно!
— Я раньше пользовалась «Фейсбуком» и «Одноклассниками». Но давно удалила все свои странички. Около года назад.
— Раз так, то там искать смысла нет… Ладно, пойдем другим путем! Ивет!.. — выкрикнул к двери, но голос снова сорвался. — Чертова ангина! — сипя, выругался он, схватившись за горло. Поднял телефонную трубку, нажал кнопку. — Ивета! У нас опять замок! Дело Портиша ко мне! Быстро!.. Э-э-э… Пожалуйста!
— Что значит — опять замок?! — в тревоге воскликнула Светлана.
Афанасий сделал знак подождать и откинулся в кресле, заложив руки за голову. На губах странная улыбочка, а глаза не смеются, смотрят пристально. Через минуту вошла Ивета с зеленой папкой в руках. Светлана обратила внимание: в ее взгляде не было уже той неприязни по отношению к ней. Скорее, глядела с сожалением. Положила папку на стол и пошла к выходу, даже не фыркнув в ее сторону.
— Позвони Кортичу! — Афанасий с натугой просипел ей вслед. — Перенеси встречу на двенадцать. Здесь надолго.
Его лицо посерьезнело, сел нормально, раскрыл папку и склонился над ней.
— Так что значит — опять замок?! — переспросила Светлана.
Афанасий не ответил, листал страницы. Наконец нашел нужную бумагу, которую показал Светлане. Папка была раскрыта на фотороботе какого-то человека.
— Похож на вашего жениха? — спросил он.
— Нет, не похож, — ответила сразу, мельком глянув, не понимая, к чему это все.
— Посмотрите внимательнее!
— Да нет же! У Радека волосы короткие.
— Если так? — Афанасий ладонью прикрыл портрет сверху, оставив от бровей и ниже.
— А так… Э-э-э… Да, есть что-то общее. Похож немного… Глаза… Подбородок… Нос, вроде… Но… Кто это?!
— Э-э-х! — Афанасий с шумом выдохнул и несколько раз кивнул головой. — Зовут Вацлав Портиш. Чех, 1973 года рождения, уроженец города Кладно, под Прагой. Рост, приблизительно, сто восемьдесят пять. Спортивного телосложения. Волосы темные, слегка вьющиеся. Глаза большие, темно-карие. Нос прямой. Из особых примет: на правой ягодице родимое пятно со спичечный коробок, похожее на кляксу.
Услыхав это, Светлана насторожилась, напряглась. Остатки слезок моментально просохли. Афанасий это заметил. Он придвинул к себе папку, полистал, нашел нужное и продолжил.
— Этим господином занималась местная полиция. Выяснили: имя не настоящее. Настоящий Вацлав Портиш с пятого года благополучно пребывает в тюрьме Панкрац. Дали шесть лет за контрабанду в крупных размерах. Сигаретами и спиртным промышлял. Таскал, кстати, из России. Наверняка, был связан с тем типом, который представлялся его именем. Но этого доказать не удалось. Так вот, ровно год назад, также в конце августа, ко мне обратилась одна дама из Москвы. Ваша ровесница, между прочим, тридцать один год.
— Мне двадцать семь! — буркнула Светлана и исподлобья покосилась на него.
— Ой, простите за бестактность! В моем возрасте плюс-минус десять лет — все ровесники. Еще раз простите! И-и-и… Ладно уж… Эта дама обратилась также по рекомендации Альберта Дмитриевича, нашего консула. У нее тоже пропал жених, Вацлав Портиш. Еще и проблемы с законом. Дело против нее возбудили, — Афанасий кивнул на раскрытую папку. — Здесь копия ее показаний, которые давала в полиции. Имени называть не буду. Да что оно вам? Назовем ее просто — «потерпевшая». Так вот, как следует из показаний потерпевшей, с Вацлавом Портишем она познакомилась в мае прошлого года в Турции, в Анталии. Одним прекрасным вечером к ней на улице пристали двое местных. Вступился какой-то молодой человек. Завязалась драка. Появилась полиция. Дерущиеся разбежались, и потерпевшая осталась одна давать пояснения стражам порядка. На следующий день в кафе рядом с ее отелем увидела своего спасителя. Подошла. Поблагодарила. Так и познакомились. Молодой человек представился Вацлавом Портишем из Чехии. Прекрасно говорил по-русски, без акцента. Слово за слово, разговорились. Вацлав пребывал в расстроенных чувствах из-за разрыва со своей девушкой. Ушла к другому… Как вам?.. Ничего не напоминает?
— …
— А потом всё, как и у вас, один в один: любовь-морковь; предложение; заявление в ЗАГС Праги; виза невесты; Чехия; недельный тур по стране с остановкой в эко-отелях и замках, якобы принадлежащих его семье; внезапное сообщение от агента о продаже старинного замка под Зноймо, это на границе с Австрией, на который у жениха свободных денег не было. Потерпевшая, считая инвестиции выгодными, сама предлагает выкупить замок на свое имя. Средства для этого имела. После гибели отца получила в наследство часть его акций. Партнеры акции выкупили за полтора миллиона долларов. Жених не возражал, что замок будет приобретен на ее имя. Говорил, не имеет значения, на кого будет оформлен, так как, женившись, вводит ее в свою семью, а, стало быть, и замок тоже. Потерпевшую не остановило, что на полную реконструкцию её денег не хватало, только на начальный этап. Так называемый Вацлав Портиш убедил, что следующие этапы будут за его счет. Приобретя на ее имя замок, взялись за реконструкцию, которой, разумеется, руководил жених. Ведь потерпевшая не знала ни языка, ни местных законов. Процесс реконструкции закрутился, работы пошли. А за три недели до свадьбы жених пропадает. Поехал в Австрию за стройматериалами — и с концами. Потерпевшая мечется, не знает, куда деться. Обращается в полицию. Отфутболивают, говорят, срок еще слишком маленький. И тут ее вызывают в магистрат Зноймо на комиссию. По-русски не разговаривают, переводчика нет. Из всего поняла лишь, что к ней имеются какие-то претензии насчет замка. Выдали предписание, в котором она ничего не поняла. Потерпевшая в панике едет в Брно, в наше консульство. А консул, Альберт Дмитриевич, рекомендует обратиться ко мне. Так я и занялся этим делом.
Афанасий прервался потому, что увидел, как Светлана побледнела, ее зрачки расширились, рот открыт и, казалось, не может вздохнуть.
— Вы как? С вами все в порядке? — спросил он.
— Да, — ответила еле слышно.
Афанасий, не спрашивая, откупорил коньяк, достал еще один бокал, налил на треть. Светлана судорожно схватила и залпом выпила, от чего щеки чуть-чуть порозовели. Но взгляд не изменился. Такой же пустой и отрешенный.
— Так вот, — продолжил он. — Занятное, я вам скажу, дельце получилось! Молодцы ребята, расписали как по нотам!
— Молодцы?.. — машинально спросила. Голос тихий, глухой, отрешенный.
— Да, молодцы! Другого не скажешь. Изобрели новый способ мошенничества. Обчистили потерпевшую подчистую.
— Почему обчистили?! — Светлана слегка возвысила тон. — Ведь у нее остался замок! Он же ее?!
— Уже нет. Сделку расторгли. Видите ли, Светлана, в Чехии сохранилось множество старинных замков. Быть может, сотни. Только единицы из них, самые значимые, находятся под опекой государства. Остальные — в ведении местных магистратов. Содержать эти объекты у властей денег нет. А требуется реставрация, ремонт, консервация, чтобы окончательно не развалилось. Вот и пошли по западноевропейскому примеру. Стали продавать эти замки за чисто символическую плату в одну крону. Но при условии: что на восстановление будет потрачена определенная сумма денег; что объект будет использован в строго определенных целях; что проект восстановления и реконструкции должен разрабатываться организациями, имеющими для этого соответствующую лицензию; и чтоб работы выполнялись не абы кем, а местными подрядчиками, имеющими квалификацию по реконструкции старинных сооружений. Мошенники этим воспользовались. Подыскивали подходящую кандидатуру со средствами, заводили знакомство, предлагали купить замок. В качестве цены называли сумму, указанную в контракте как обязательная, которая должна быть потрачена на восстановление и реконструкцию. Как я говорил, потерпевшая чешского не знала. Увидела в контракте цифры, семьсот тысяч евро, и приняла их за цену замка. Деньги перевела, уверенная, что оплачивает цену контракта. На самом деле все ушло на подставной счет мошенников. Перечислив деньги, потерпевшая уже считала себя полноправным собственником. Чтобы выманить оставшееся, после покупки так называемый жених Вацлав изобразил на объекте бурную строительную деятельность. Арендовал технику, нанял гастролирующую бригаду хорватов. Те снесли в замке часть внутренних перегородок, демонтировали остатки межэтажных перекрытий. А потерпевшая выложила кругленькую сумму по договорам подряда и поставки стройматериалов. Деньги, разумеется, ушли на счета мошенников. Вот и всё. А потом…
— Нет! — вдруг воскликнула Светлана, оживившись. — Нет! Я читала тот контракт! Сама читала!
— Читали?! — удивился Афанасий. — Вы что, знаете чешский?
— Нет, не знаю. Но перед тем как подписать, я специально заказывала перевод, и чтоб заверенный был. Там шестьсот пятьдесят тысяч было указано как цена за замок.
— И где вы делали перевод?
— В нотариальной конторе.
— Даже нотариальной?! Что за нотариус?
— Здесь, в Брно, ездили к одному. Мне там перевели и заверили. Только после этого я контракт подписала… Сейчас! — она полезла в сумочку, покопалась и достала визитку. — Вот, нотариальная контора Радима Ржига.
— Ржига?! А-а-а, знаю-знаю такого! — с улыбкой протянул Афанасий. — И как там поживает этот старикашка? Еще работает?
— Почему «старикашка»?
— …? — Афанасий недоуменно уставился на нее.
— Он молодой еще совсем! Около сорока где-то.
Недоумение на его лице сменилось улыбкой, кривой и недоверчивой.
— Светлана, вы с ним лично общались?
Не ответила. Застыла с открытым ртом. Появившийся от коньяка румянец исчез, и она стала казаться еще бледнее, чем была.
— Позвольте визитку… Так-так-так! Нотариус Радим Ржига, — прочитал он. — дом 7, улица Мифкова, Брно… Хм, Мифкова… Где ж такая?.. Где-то на окраине?
Светлана кивнула.
— Я точно адрес не помню, но контора Ржиги находится в центре, недалеко отсюда. Сейчас гляну.
Афанасий достал из стола справочник. Полистал, нашел нужное.
— Ну, точно! Улица Братиславска… Да, вас и здесь надули.
— Ах! — она немного отшатнулась и схватилась за сердце. — Как это — надули?!
— Это ж вы настаивали на нотариальном переводе контракта?
— Да, я. Хотела убедиться.
— А нотариуса, наверняка, жених подбирал?
— …
— Тогда все очень просто. Снять на неделю офис обойдется в несколько тысяч крон. Пятьсот — заказать вывеску. Еще пару тысяч — печати, визитки. Посадить туда какого-нибудь мужика, который представится нотариусом. Вы и повелись. А тот перевод, уверен, не имеет ничего общего с настоящим контрактом.
Казалось, Светлана впала в ступор. Сидела бледная и неподвижная, как статуя. Афанасий налил ей немного коньяка и придвинул бокал. Она на него ноль внимания. Лишь спросила, произнося слова, почти не шевеля губами:
— Что было потом? — голос глухой, отрешенный. — С той женщиной?
— Потом?.. Потом закончился сезон отпусков. Мошенники… А это был не один человек. Мошенники специально подгадали время с июля по август — самый разгар отпусков. Тем гарантировали себе, что в этот период в замок инспектировать никто не сунется, так как некому, и их имитацию бурной строительной деятельности никто из властей не заметит. Как только отпуска закончились, жених скрылся в неизвестном направлении, оставив невесту с замком, самовольно исковерканным строительными работами… На потерпевшую, естественно, наехали. Возбудили уголовное дело за порчу памятника истории и архитектуры. Три месяца находилась здесь под домашним арестом. Жила в гостинице с браслетом на ноге. Оставшиеся у нее тридцать пять тысяч долларов ушли на адвокатов, экспертизы и проживание. Мы выдвинули предположение, что в деле были замешаны и чиновники магистрата. Без их ведома такая афера вряд ли могла осуществиться. Но об этой версии следователи полиции даже заикаться запретили. У них страна, мол, демократическая, коррупции здесь не может быть от слова совсем. В конце концов нам удалось доказать, что потерпевшая сама стала жертвой мошенников, которые и коверкали замок. Ей еще повезло, что экспертизой было установлено, тот замок не представляет собой большой историко-архитектурной ценности. Обычное древнее строение. Так что уголовное дело прекратили. Но штраф-таки влепили. Два с половиной миллиона крон. У бедной женщины брать уже нечего. Поэтому ей позволили выехать в Россию с этим неоплаченным штрафом. Потерпевшая осталась ни с чем. Ни жениха, ни замка, ни полутора миллионов долларов. Вот и всё.
Афанасий умолк, давая Светлане переварить услышанное. Минут пять так сидели друг против друга. Здоровенный рыжий мужик в возрасте и молодая женщина с бледным, ни кровинки, лицом, с пустым взглядом расширенных глаз в никуда. В ее голове ни одной мыслишки, лишь долгое, как эхо в горах: «*Песе-е-ец*!» Короткий, глубокий вздох — и в глазах мелькнула искорка разума. Рука медленно потянулась к бокалу с коньяком. Схватила — и порывистым движением ко рту. Выпила весь сквозь сомкнутые губы короткими и частыми глотками. Бокал грохнула на место. Чисто машинально вытащила из сумочки сигареты с зажигалкой.
— Простите, — Афанасий выставил ладонь в предостережении, — здесь не курят! Пожалуйста!
Послушалась, убрала.
— В пятницу передали письмо из магистрата Бжецлава, — ее голос глухой, размеренный, словно вещала из потустороннего мира. Пустой взгляд в одну точку.
— Что за письмо?
— Не знаю. Не читала. По-чешски не понимаю.
— Оно у вас с собой?
— В гостинице, в сейфе с другими документами.
— Надо бы привезти, чтобы уж точно убедиться.
— Хорошо… Привезу.
— Хотя почти уверен, что в том письме. Вас вызывают на комиссию.
— Да-а-а?.. И что же мне теперь делать.
— Делать… М-м-м… Для начала нанять адвоката, выдать ему доверенность, чтоб разгребал здесь за вас. У меня есть такой по прошлому делу. Работали вместе. Зануда редкостный. Но спец хороший. А вам самой уезжать. И как можно скорее.
— Куда?
— На Родину.
— Но меня ж там…
— Нет-нет, никто вас там… Я уже получил первые данные по моим запросам на ваш счет. Скажу так: они несколько не соответствуют вашему рассказу об обстоятельствах развода. Но в это вдаваться не буду. Как-никак, вы моя клиентка, и я обязан стоять на вашей точке зрения. Пусть останется на вашей совести… Как и предполагал, ни на каком контроле в пограничных органах вы не значитесь. Так называемый жених вас обманул. И мы теперь знаем, по какой причине. Хотя, действительно, в начале 2005 года вами интересовались некие субъекты из Приуралья. Люди тамошнего губернатора. Они искали вашего бывшего мужа и вас, чтобы выяснить обстоятельства передачи права пользования каким-то озером в их краях совместному российско-австрийскому предприятию. Но это был разовый визит. Более они в Калининграде не появлялись и никаких запросов насчет вас не делали. Так что ваш дядя, Геннадий Арсентьевич Краснюк, тоже вас обманывал. Зачем ему это нужно?.. Об этом чуть позже… Еще был запрос, косвенно касающийся вас, из Колумбии через наш МИД.
Услыхав про Колумбию, Светлана моментально вышла из ступора, вздрогнула.
— Да не волнуйтесь вы так! — увидав ее реакцию, Афанасий слегка улыбнулся и прищурился. — Запрашивали не о вас, а о некоем Юрии Арнольдовиче Захарко. Он, кстати, работал юристом у вашего бывшего мужа. Знаете такого?
— Нет! — тут же воскликнула она.
— Как же! Ведь он потом работал и в группе компаний «Эуро Ист-Вест Транс», которые, насколько мне известно, принадлежат вам.
— Я не знаю всех своих сотрудников!
— Не знаете?! Странно!.. А по данным погранслужбы, шестого ноября две тысячи четвертого года, на переходе Мамоново-Бранево, Юрий Арнольдович пересек российско-польскую границу на автомобиле «БМВ» серого цвета, госномер 005. Пересек вместе с… Может, случайный попутчик?
Светлана не на шутку испугалась. Затаила дыхание, а коготки ее левой руки непроизвольно корябали ткань собственных брюк.
— Что ж вы так волнуетесь?! Там ведь ничего такого. Запрос в отношении Захарко был сделан полицией Колумбии. Обнаружили труп гражданина Российской Федерации. Со скалы сорвался. Просили найти родственников, тело забрать. Может, слыхали что-нибудь об этом? — тон у Афанасия был такой доброжелательно-непринужденный, с подтекстом, что ее аж передернуло.
— Нет, не слыхала! — резко ответила в испуге, и краски вновь вернулись к ее лицу.
— Ну, не слыхали — так не слыхали. Тут ведь какая загвоздка? Юрий Арнольдович Захарко погиб двадцать девятого июля прошлого года. Погиб в предместьях Кали. Это такой город на юге Колумбии. А в соответствии со штампиками в вашем загранпаспорте, вы в это время находились именно там, в Колумбии. Из страны выехали буквально в день его гибели. Даже более того, выехали в Эквадор, в шестистах километрах от Кали… Совпадение?!
— Нет, это не я! — возопила Светлана, не выдержав подобного изощренного допроса. — Я его не убивала! Это все Дон Ависпон! Это он! Он его убил! А меня… Меня хотел в наложницы взять, в рабыни! Еле от него сбежала!
— Что-о-о! — вскричал Афанасий, привстав и нависнув над столом. Его рыжие брови выгнулись, глаза округлились. — Вы знали Сантьяго Деларкеса?!
Светлана, и так в полупанике, отшатнулась от него, вжавшись в спинку стула.
— Я… Я не знаю никакого Сантьяго!
— Ай! — возбужденно воскликнул Афанасий и махнул рукой. — Сантьяго Деларкес — его имя! А Дон Ависпон — прозвище! Вы действительно его знали?!
— Н… Нет, — проблеяла она. — Никогда не видела. Только Эстелу, его помощницу.
— Эстелу Нимель?! Фрау Хильду?! — еще с большим восторгом воскликнул он и сильнее выпучил глаза.
— К… к… кого?! — заикаясь от страха, спросила она.
— Это его консильере! Фрау Хильда — прозвище. За жестокость дали. Вы действительно ее знали?!
— …
— Невероятно! Значит, вы смогли сбежать из Колумбии, от самой Фрау Хильды?!
— Да.
— Как вам это удалось?! Расскажите!
Светлана уставилась в пол, приложив ко лбу ладонь, чтобы Афанасий не видел замешательства и испуга в ее глазах. Сделала вид, что обдумывает. Она считала, об обстоятельствах смерти Юрия никто и никогда не узнает. Все останется там, в Колумбии, на водопаде Чоррера. Этот же рыжий бугай, находясь здесь, в Чехии, за пару дней накопал столько!.. И про ее связь с Юрием, которую так скрывала. И что в момент гибели носатого находилась в Колумбии. Еще немного — и выяснит, кто на самом деле заказал убийство Юрия. Хотя виновной в его смерти себя не считала, но заказ, фактически, исходил от нее. В панике не очень-то и соображала. Но тем не менее решила рассказать, вернее, оправдаться. Припертая фактами, пришлось признать, что с Юрием Захарко, бывшим юристом в ее компаниях, некоторое время состояла в отношениях. Вместе выехали за границу. Некоторое время путешествовали по Европе, но через несколько месяцев, в Испании, расстались. Больше года его не видела. И тут, в Колумбии, его встретила. Оказалось, встреча не была случайной. Он узнал о ее местонахождении по ее публикациям в соцсетях. Говорил, соскучился, приехал повидаться. На самом деле был там по каким-то делам с каким-то Хуанито из Картахены. У нее тогда возникло подозрение, что дела те связаны с контрабандой наркотиков. Там, видать, кому-то перешел дорогу. За это его и убрали, инсценировав несчастный случай. А ее саму, проживавшую с Юрием в одном номере, хотели насильно отправить на горное ранчо Дона Ависпона наложницей, в качестве подарка на юбилей. Только чудо помогло сбежать из гостиницы, сесть на такси и доехать до Эквадора. «Я потом восемь месяцев переезжала из страны в страну. Пряталась, боялась, что люди Дона Ависпона меня выследят. Найдут и расправятся. Потом повстречала Радека. Так закончила свой рассказ Светлана.
— Но он… Радек… Оказался… таким… — и снова всхлипы, слезки из глаз.
Но на сей раз неискренние, наигранные, специально для Афанасия, для большей убедительности. Он и повелся. Засуетился, подлил коньяка в бокал.
— Что вы?! Что вы?! Выпейте еще немножко!
Взяла, залпом осушила.
— Ай, черт с ним! — он махнул рукой. — Если хотите, курите! Потерплю. Пепел можно в бокал.
— Спа… си… бо!
Дрожащими руками достала сигареты, закурила, делая судорожные затяжки. Сигарета, типа, помогла. Решила не переигрывать, не доводить себя до рыданий. Сделала вид, что немного успокоилась, все время украдкой косясь на него.
— Еще коньячку? — спросил он, когда докурила.
— Нет-нет, не надо!
Афанасий выждал паузу, пока гостья окончательно успокоится. И только после этого продолжил:
— Ну вы и даете! Сбежать из Колумбии, от самого Дона Ависпона!.. У спецагентов это не получалось… Это да! Такое… Вы просто чертовски везучая. Только зря прятались все эти восемь месяцев.
— Зря?!
— Вы что, новостей не смотрите?
— …
— Докладываю! В августе прошлого года нацгвардия Колумбии и спецотряд ФБР США провели совместную операцию по задержанию самого влиятельного наркобарона Нового Света, Сантьяго Деларкеса, более известного как Дон Ависпон. Вы этого не слыхали?
— …
— Ну как же?! Во всех новостях, по всему миру! Сенсация такая! Неужели ни разу?!
— Нет.
— Так вот, самому Деларкесу удалось скрыться. Спрятался где-то в джунглях Медельины. А его помощницу, Эстелу Нимель, еще известную как Фрау Хильда, арестовали. Так что Дону Ависпону не до вас было.
— Значит, он меня не искал?
— Конечно же, нет! Сам прячется. Так что напрасно вы все эти восемь месяцев кочевали по странам, прятались. Как, впрочем, напрасно опасаетесь вернуться в Россию. Вас там никто не ищет. Можете смело ехать на Родину. Даже более того, вам нужно как можно скорее быть дома, в Калининграде.
— Но там же Окопов!
— Светлана, вашего бывшего мужа, Окопова Николая Анатольевича, в Калининграде не видели с ноября четвертого года. Это из материалов розыскного дела. Информация, что где-то там мелькал, не подтвердилась. Либо обознались, либо вам сознательно лгали. И лгал именно ваш дядя, Краснюк Геннадий Арсентьевич, которого вы поставили генеральным директором группы компаний «Эуро Ист-Вест Транс». Причины для такого обмана имелись. Хотел держать вас подальше, чтоб не мешали разворовывать вверенные ему фирмы.
— Как разворовывать?! — воскликнула она, опять бледнея.
— Так, разворовывать.
— Он же мой родной дядя!
— Ну и что? Люди, зачастую, наименее чистоплотны именно по отношению к своим родственникам, а не к посторонним. У ваших компаний в Калининграде сейчас большие проблемы. Там из работников почти никого не осталось. Разбежались. Зарплату с июня не платят. Генеральный же, Геннадий Арсентьевич Краснюк, на прошлой неделе, сразу после похорон матери…
— Вы и про бабушку знаете? — шепотом спросила она.
— Ну, дак, за что вы мне платите?! М-м-м, на чем это мы?.. Ах, да! После похорон матери выехал в командировку. Куда — неизвестно. Скорее всего, сбежал. Даже зама вместо себя не оставил. Там из руководства сейчас никого. Поэтому вам, как собственнику, следует срочно приехать в Калининград и предпринять меры для сохранности оставшегося имущества компаний. Иначе можете потерять всё.
Светлана вспомнила, как вчера звонила в офис, как никто долго не отвечал. Хотя там, в разгар рабочего дня, секретарша должна была быть на месте. Трубку взял какой-то мужик и сказал, что генеральный в командировке. «Охрене-е-еть!» — мелькнуло у нее, а вслух еле слышно спросила:
— Как вам удалось так быстро все выяснить?
— Да очень просто. В УВД Калининграда уже несколько лет ведут свою электронную базу данных. Сделали запрос по фамилии и сразу получили материалы, где мелькала. По поводу вашего бывшего мужа всё получено из розыскного дела. Так что долго бегать не пришлось. Материалам вполне можно доверять. Сами убедились. А насчет вашего дяди, то наш человек заглянул в офис группы компаний «Эуро Ист-Вест Транс», спросить генерального лично по поводу лиц, которые вами интересовались. Там он всё видел собственными глазами.
— Значит, и дядя?!
Ее глаза медленно закатились, голова запрокинулась, и всем телом стала заваливаться вбок. Афанасий резко вскочил, перегнулся через стол, пытался схватить ее за кофточку, но не успел. Светлана грохнулась со стула, ударившись головой об пол. Нервотрепка последних дней, бессонная ночь и сегодняшние ужасные вести дали о себе знать. Мозг не выдержал, отключился. Упала в обморок.
Очнулась от резкого запаха. Какие-то голоса. Чуть приоткрыла глаза, увидела перед собой встревоженное лицо Иветы и пузырек у носа с прозрачной жидкостью. Светлана еще раз втянула вонючий аммиачный дух, поморщилась и рукой отстранила от лица склянку с нашатырем. Приподняла голову, огляделась. Лежала на кожаном диване в приемной. Рядом на корточках Ивета с пузырьком в руках. Позади нее, в двух шагах, Афанасий. Рыжие брови нахмурены, взгляд озабоченный.
— Пробудила се! — воскликнула Ивета и обернулась, обращаясь к Афанасию. — На цо чекаш, хлюпаку! Заволей дохтора! (Очнулась! Что ждешь, придурок! Звони врачу!)
— Нет! — Светлана попыталась встать, но Ивета ее удержала. — Не надо доктора! Со мной все в порядке. Только… Голова немного кружится.
— Светлана, голубушка, — подал голос Афанасий, — что ж вы нас так пугаете?! Может, все-таки врача вызвать?!
— Спасибо… Не надо. Все нормально.
— Червени идиот! — процедила Ивета, покосившись назад. — Спусобил же жена омдлела. Пренесть лед! Видищ, зе ма боули на челе! (Рыжий идиот! Довел женщину до обморока! Принеси лед! Видишь, у нее шишка на лбу!)
— Шишка!.. — воскликнула Светлана, трогая себе голову. — Как — шишка?!
На лбу, слева, нащупала крутую выпуклость, которая отдала острой болью, как только до нее дотронулась.
— У меня на лбу шишка?! — в глазах испуг, тон дрожащего голоса по-детски недоуменно-вопросительный. — Дайте… Там… — указала на дверь кабинета Афанасия. — Там зеркало… в сумочке!
Ивета вскочила и быстро в свой кабинет. Вернулась с круглым зеркалом на подставке, передала Светлане. Та, лежа, подняла зеркало над собой, вглядываясь. На лбу, слева, словно рожок молодого бычка, вздулась здоровенная красноватая шишка. Губы скривились, задрожали, в глазах слезы. Зеркало полетело в сторону и заскользило по линолеуму в угол, не разбившись. «Еще и… и эта шишка!» — плаксиво проныла она, глубоко вздохнула с гортанным звуком и зашлась плачем. На сей раз по-настоящему, по-бабьи навзрыд, с причитаниями. Потом разошлась не на шутку, мечась по дивану в истерике и проклиная всех подряд. Убивалась из-за того, что ее обвели вокруг пальца, как последнюю лохушку, хотя считала себя дамой достаточно прошаренной; из-за миллиона четырехсот тысяч евро с хвостиком, которые сама выложила проходимцу за тот чертов замок и его ремонт; из-за жениха, который, думала, ее любит, а оказался аферистом и мошенником; из-за недействительного загранпаспорта на фамилию бывшего мужа; из-за почти трех лет скитаний по миру, как неприкаянная, хотя давным-давно могла спокойно вернуться; из-за родного дяди, который все это время водил ее за нос, отправлял бодрые отчеты о прибылях, а сам довел вверенные ему компании до ручки и сбежал куда-то, оставив все на произвол. Да еще эта чертова уродливая шишка вскочила на лбу! Возле нее суетилась Ивета, пыталась утешить, предлагала водички. Афанасий стоял в стороне, исподлобья косился на Светлану, бьющуюся в истеричных рыданиях, не решаясь подойти. «Доктора, все-таки, вызвать придется, — пробурчал он, доставая из кармана мобильник. — Без него тут, похоже, никак».

Глава 12. Белая шубка

«Золушка была так же добра душой, как и прекрасна лицом. Она взяла сестер во дворец и в тот же день выдала их замуж за двух придворных вельмож. И все жили долго и счастливо», — Стармос закончил читать вслух, с хлопком закрыл книжку. Он полулежал на охапке камыша возле своего сарайчика, облокотившись о стену. Плотная куртка под военный камуфляж расстегнута наполовину, под ней черная футболка, джинсы, заправленные в высокие ботинки. Рядом, на ящике у костерка, сидит Сетка, помешивая ложкой в закопченной кастрюльке, из которой все сильнее пряный аромат картошки с тушенкой. Одета в желтый спортивный костюм с белыми полосами по бокам, пестрые кроссовки, красная бейсболка.
Слегка задувает, срывая в порывах некоторые уже пожелтевшие листья с яблонь-дичек, что по углам останков фундамента какой-то древней постройки. В наступивших предвечерних сумерках со сплошной пеленой темно-серых низких облаков костерок стал казаться ярче. Уж заметны отдельные искорки, взмывающие вверх и уносимые ветром. Вторая половина августа выдалась прохладной. Осень заглянула на две недели раньше календаря. Уж скоро сентябрь.
— Стармос! А? Стармо-о-ос! — позвала Сетка, не отрываясь от кастрюльки. — А почему Золушка такая злая?
— Как это, злая? В книжке ж написано добрая и прекрасная.
— Вот и недобрая! Она своейных сестер взяла к себе во дворец и в тот же день женила их.
— О! Так ты слушала? Думал, сараю читаю.
— Слушала-слушала.
— Тогда, во-первых, не «своейных», а своих. И не женила, а выдала замуж.
— Ну ладна, замуж. А вдруг они не хотели? Только приехали во дворец, она их сразу — бац — и женила. Просто приказала: «Ты — за этого, а ты — за этого». Наверна, самых старых и противных мужей им выбрала. Отомстила так.
— Во как загнула! И с чего ты взяла, что она кого-то там женила?.. Тьфу ты! Выдала замуж?
— Тама. В самом конце было.
— Чего-о-о?! — недоверчиво протянул Стармос, снова раскрыл книжку, пробежал текст. — Да твою ж!.. Действительно: «…в тот же день выдала замуж за двух придворных вельмож…». Блин! А я об этом че-то… Ну, Сетка, не знаю. Может, сестры сами ее попросили. А с вельможами теми еще на балу познакомились.
— Не-а, так не бывает! Вона, сама Золушка. У нее все красиво было. Сначала принц ее на балу встретил, влюбился. Она в него тоже влюбилась. Потома он долго ее искал. С туфелькой слугам приказал бегать. Потома нашел, привел во дворец, с королем и королевой познакомил, предложил пожениться. А тока потома свадьба была. А этих — опа! Тока приехали, и сразу женили. Им даже никто этава… Как его? Не делал… Э-э-э…
— Предложение, что ли?
— Да. Сразу женили в тот же день. Даже не спрашивали их.
— Хм! Получается так. Сразу в жены, минуя невесту. Ну и че? Сказка такая. Может, там всё было. И предложения делали, и гостей приглашали. Сестрам надо еще платья на свадьбу. Ведь у них не было собственной доброй феи, которая взмахом волшебной палочки платья шьет. Про это просто не написали.
— А че там еще не написали? Че дальше с Золушкой было и с сестрами?
— Там же написано: «Жили долго и счастливо».
— Не-е-е, это ж в сказке. А если б Золушка взаправдашняя была? Что потома с нею было б?
— Если взаправдашняя, то… — Стармос почесал затылок. — То ей не позавидуешь.
— Почему?
— Хм… Почему?.. Хороший вопрос. Только представь! Юная, скромная девушка, чуть старше тебя, которая в жизни ничего не видела, кроме отцовского дома и своей деревни, вдруг переезжает в столицу, во дворец, где становится принцессой. Между прочим, четвертым лицом в государстве после короля, королевы и их сына, принца. А во дворце полно народа, целая орава: сановники там, вельможи, министры, сокольничие всякие и постельничие, ключники, брадобреи и прочие бездельники. Еще пажи, фрейлины, охранники, слуги. И каждый мечтает пробиться поближе к королю, дабы получить какую-нибудь должность, звание, чтоб почет и уважение от остальных. Ну и деньги, разумеется. Ребенка своего или родственника там на теплое место пристроить. Ведь если тебя отодвинут от трона, то можешь запросто впасть в немилость. Тогда благо, коль сошлют куда подальше в глушь. А то могут и на плаху, голову с плеч. Все они это прекрасно знают. Ведь при дворе с пеленок. Поэтому вынуждены меж собой как-то общаться, договариваться, образовывать партии…
— Партии?! Что за партии такие?
— Это группы по интересам. К примеру, хочет король назначить первого министра. Одна группа поддерживает свою кандидатуру. Другая— свою. Третья — еще кого. Образуются партии.
— Это, типа, как пацаны в шоблы собираются, драться друг с другом?
— Да, что-то вроде этого. И все эти шоблы при дворе меж собой враждуют, интригуют.
— Как это — интригуют?
— Распускают слухи, наушничают…
— Наушничают?
— То есть ябедничают. Понятно?
— Ага.
— Наушничают, сплетничают, обманывают, подставляют друг друга, чтобы король назначил их кандидата. А между всеми этими шоблами обыкновенная девушка, принцесса, которая в дворцовых интригах совсем не разбирается. Если она по простоте душевной поддержит одну партию, попросит свекра, то есть короля, за какую-нибудь их кандидатуру, то другие на нее обидятся, разозлятся, врагами станут. Теперь уже против нее будут плести интриги, следить за каждым шагом. Заметят что-нибудь эдакое… М-м-м… Типа, гвардейскому офицеру не так улыбнулась. Наябедничают принцу или королю, что у Золушки с этим гвардейцем отношения завязались или что похуже.
— Трахаются, че ли?
— Сетка, я ж тебя просил!
— Ой, забыла! М… м… м… — она слегка похлопала сомкнутыми пальчиками себя по губам в качестве шуточного наказания. — И дальше! Наябедничают королю?..
— Да, наябедничают. Оправдывайся ей потом! Если не оправдается, то запросто в темницу может загреметь, а то и вообще головы лишиться. Вон, у Шекспира была история, как одну такую вот, звали ее Дездемона, придворные подставили, подкинули платок, который она якобы любовнику подарила. За это Отелло, муж, и придушил ее. Как-то вот так во дворцах с принцессами бывает. Кроме того, Золушка по глупости притащила во дворец своих сводных сестренок. А те ведь тоже мечтали замуж за принца. Теперь вынуждены прислуживать и подчиняться той, которая сама им прислуживала. Думаешь, сестрицам это приятно? Думаешь, им понравилось, что младшая ими распоряжается? Захотела — выдала замуж. Захотела — нет. Думаешь, они сразу стали добрыми и полюбили Золушку? Нет, Сетка! Такого даже в сказках не бывает. Наверняка, злобу затаили. Это как в «Сказке о царе Салтане» про ткачиху с поварихой, со сватьей бабой Бабарихой. Помнишь, читали?
— …
— Я б на месте Золушки из рук сестер даже стакан воды опасался взять. Вдруг отравлена. Они могут и не сами. Служанку там подкупить. Сколько таких настоящих, не сказочных принцесс было, которых отравили! Не перечесть. А о царицах и королевах вообще молчу.
— Да-а-а! — протянула Сетка. — А у тебя интереснее получается, чем в сказке.
— Ну дак! Это жизнь. Куда занимательнее любой сказки.
— А откудава ты все это знаешь?
— Так ведь книжки читаю. Тебя ж не заставишь. Картинки только смотришь, читать ленишься.
— У меня медленно получается, — надувшись, пробурчала Сетка. — Это ты быстро читаешь. А я долго, по складам.
— Чтобы научиться быстро, надо все время тренироваться. Читать, читать и еще раз читать. Тогда будешь видеть не отдельные буквы и слоги, а слово целиком. Потом и всю строку. Для этого навык нужен. Как освоишь, сразу интереснее станет. Я принес там тебе сказки Бажова.
— Видела.
— Почитай! Помню, в детстве их очень любил.
— Я уже не ребенок, — недовольно проворчала Сетка.
— Так взрослые тоже сказки любят. Я вон вчера вечерком с удовольствием перечитал некоторые.
— Она толстая и без картинок.
— Там есть недлинные сказки, на несколько страничек. Как раз для тебя.
— Не-е-е, лучше расскажи еще про Золушку, что с ней потома было.
— Э, Сетка! У тебя там, случаем, не подгорает? Может, уже готово? А то жрать уж больно охота.
— Готова.
— Тогда ставь чайник и садимся ужинать!
— А потома расскажешь?
— Расскажу-расскажу. Про настоящих принцесс и королей.
— Здорава!
Ужинали молча, под музыку из приемника. После помыли посуду, убрали все. По очереди сходили к реке умыться. Уже в потемках забрались в сарайчик, разделись и каждый в свой спальный мешок. Сетка — на низеньком дощатом настиле у стенки, Стармос — по центру на надувном матрасе.
— Сетка! — обратился Стармос, как только улеглись. — Квартирку хочу снять. Есть одна на Ялтинской.
— С теликом?
— Не знаю. Может… Там этажом выше узбеки из нашей бригады снимают. Посоветовали. Уже ходил, с хозяином договорился. Нам сдаст. Как раз в начале сентября зарплату получу и на первый взнос за два месяца хватит. Да и на жизнь немного останется. До мая как-нибудь там перекантуемся. А потом… Потом видно будет. Переедешь со мной?
— Ага. Если тама телик будет.
— Найдем какой-нибудь.
— Так ты сегодня весь день на работе?
— Мгу.
— И как тама?
— Устал. Руки отваливаются.
— А че делал?
— Кирпичи клал.
— Дом строите?
— Нет, пристройку. Но эта пристройка в два раза больше самого дома получается.
— Больше дома? А почему?
— Почему-почему… Потому что! Хозяева так захотели.
— А кто хозяева?
— Семья одна. Недавно в Калининград переехали. У них дочка чуть старше тебя. В десятый класс пойдет. Тебе тоже надо бы учиться.
— Не, не пойду в школу! Тама ничего не знаю. Я че, дура идти в первый класс с маленькими?!
— Стюардессой хочешь стать?
— Хочу!
— Тогда быстро по-английски: «Дамы и господа, мы рады вас приветствовать на борту авиалайнера, следующего рейсом Москва-Париж».
— Ladies and gentlemen, we are glad to welcome you on board the airliner following the route Moscow-Paris, — без запинки и почти без акцента перевела Сетка.
— А теперь переведи: «Пожалуйста, пристегните ремни и до набора высоты оставайтесь на своих местах».
— Please…, — тут же ответила и замялась. — М… М… Э-э-э, Стармос, так нечестна! — возмущенно воскликнула. — Ты этава мне не говорил!
— Так потом пассажирам объяснять будешь? Видишь, тебе учиться надо. Не обязательно в школе. Сейчас и на дому сгодится. Как переедем в квартиру, репетитора можно нанять. Да и я с тобой позанимаюсь. За пару лет школьную программу подтянем. Ты ж у меня умница, сообразительная. На лету все схватываешь. Ленивая только. Ну ничего, розги помогут.
— Чево поможет?
— Розги. Это прутики такие. Их специально замачивали в соленой воде. А потом лупили по голой заднице некоторых нерадивых учеников. Вот такое классное средство воспитания было.
— Нет! — воскликнула Сетка. — Я тада вааще сбегу!
— Да шучу я. Не будет тебе никаких розг. Как-нибудь без них обойдемся.
Умолкли. Сетка задумалась о чем-то о своем. А Стармос по очереди массировал себе подушечки пальцев, стертые сегодня кирпичами.
— Стармос! — позвала она. — А, Стармо-о-ос!
— Ну.
— А я красивая?
— Красивая.
— Взаправду, красивая?
— Взаправду-взаправду.
— А мне Пашка сегодня браслетик подарил. Вот, — Сетка заворочалась в своем спальном мешке, вытащила руку и подсветила ее фонариком. На запястье тоненький красно-черный браслетик из бисера. — Правда, зыкий?! Да?!
— Симпатичный. Что за Пашка?
— Ай, вчера познакомились. У рынка Центрального. Он тама барыжит помалеку. Я давно его знала. Он все время у рынка тама. И он меня знал. Но тока вчера подошел. Мороженым угостил. Потома браслетик подарил. Взаправду, классный?
— Да, красивый. Так он взрослый?
— Кто? Пашка? Не, пацан еще. Тока следующей осенью в армию будут забирать. Но он не пойдет, говорит, откосит. У него кликуха «Шкет».
— Такой маленький?
— Ничего не маленький! Он вот настока больше меня.
Сетка зашуршала в своем спальном мешке, наверное, что-то показала рукой. Но что именно, в темноте не разобрать.
— Э-э-эх, ясно, — со вздохом произнес Стармос.
Умолкли. Через пару минут Сетка подала голос:
— Стармос! А, Стармо-о-ос! — голос тихий, вкрадчивый, полушепотом. — Пашка назавтра позвал меня на скейте кататься. Тама, у озера. Вечером, в семь.
— Значит, опять черт-те где ночевать будешь?
— Не, не черт-те где. Оттудава досюдава далеко. А будем допоздна. Я у Томы-дворничихи переночую. У ней тама, на Тельмана, квартира в подвале. Меня всегда спать пускала. Но ей надо бы хотя б двадцатку дать на пивас утром. Дашь?
— Дам. Полтос устроит?
— Спасиба!
— Тридцать тебе на дорогу и чтоб поела чего-нибудь. Только бухло не покупай! Прошу!
— Не-е-е! Бухло не буду!
— Ага! Как в тот раз не будешь?
— Ну Стармо-о-с! — через нос протянула она. — Тада у Бени днюха была. Я говорила. Все скидывались. Я тоже, что ты мне дал.
— Ага. Еле приползла сюда никакая.
— Я тада нечаяна! Прости-и-и!
— Ладно, проехали. Уж постарайся больше так меня не расстраивать!
— Не, не буду!
— Когда придешь? Послезавтра, в воскресенье?
— Ага.
— Я в субботу работаю. В воскресенье выходной. Весь день здесь буду. Может, с утра на рыбалку схожу. На то место. Помнишь? И будь любезна прийти! Хотя б показаться, чтоб не волновался. Хорошо?
— Хорошо-хорошо… А ты обещал мне про принцесс и королев рассказать. Про взаправдашних.
— Уж коли обещал… Э-э-эх! — он с шумом выдохнул. — Слушай!
Стармос взялся рассказывать, как помнил, историю «добрейшего» Генриха VIII, современника нашего «жестокого» Ивана Грозного. Про шестерых жен английского короля, как он в борьбе с Католической церковью налево и направо выписывал смертные приговоры, самолично утвердив их более пятнадцати тысяч штук. На третьей жене, Джейн Сеймур, Сетка уснула, что было слышно по ее мерному посапыванию.

«Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!» Прав! Чертовски прав был Грибоедов! Непростое это дело. Ой, какое непростое! Особенно когда тебе на шею внезапно «сваливается» воспитанница уже тринадцати лет от роду. Количество годков ей вычислили эмпирически, из расспросов. Сетка вспомнила, что они с матерью переехали из квартиры в старый дом, когда на настенном календаре значился юбилейный год с тремя ноликами на конце. В тот год она должна была пойти в школу. Стало быть, ей осенью двухтысячного стукнуло семь. Значит, сейчас уже тринадцать. День рождения назначили на пятнадцатое декабря, ровно за две недели до Нового года.
Стармос никогда не планировал обзаводиться компаньонами или товарищами. Уже привык быть один. Такого ученого собеседника, как Философ Вася, не найти, а абы кого в общение не желал. Считал, одному куда комфортнее и безопаснее в его ситуации. Никто не лезет в душу, не суется с тупыми речами, расспросами. Никому случайно не сболтнешь чего лишнего. А выживать в одиночку, добывать себе пропитание уже так приноровился, словно закоренелый бомжара с многолетним стажем.
Все получилось спонтанно. Вступился за девочку, пожалел сироту. И вот она уже живет в его сарайчике среди зарослей камыша на острове, образованном двумя рукавами реки Преголя. Теперь всё! Не прогонишь, как бы ни надоела, как бы ни расстраивала своим поведением. Совесть не позволит. А сама уйдет вряд ли. Так получилось, что у Сетки ближе него никого на всем белом свете. Нацепил этот хомут себе на шею, вот и тащи дальше. Теперь приходилось заботиться не только о собственном выживании, но еще и об этой несчастной девчонке. Хлопот прибавилось. Но не в плане того, что на двоих требовалось добывать больше денег. Ведь, данным себе словом, все еще находился в глухой завязке. Ни капли спиртного. Дополнительных пятидесяти-шестидесяти рублей, что раньше ежедневно тратил на выпивку с опохмелкой, сейчас вполне хватало прокормить еще и второй рот. Рот не такой уж привередливый и капризный в плане еды. Всё без изысков, разносолов, по-скромному. Кашки или яичница на завтрак, супчик на обед, мясное или рыбное с гарниром на ужин. Плюс всегда сладкое ребенку. Но не хлебом единым жив человек. Девочка-подросток требовала внимания, времени, нервов и бесконечного терпения.
Сетка освоилась у него быстро. Буквально сразу стала помогать по хозяйству и даже что-то готовила на обед или ужин. С кастрюлькой и сковородкой на костре управлялась умело. Впрочем, было бы странно другое, с ее-то опытом жизни на улице. В первую неделю вообще от сарайчика мало куда отлучалась. Похоже, ей там понравилось. Ежедневно по будням, после завтрака, Стармос уходил на «работу» в поисках случайных заработков. Сетка же оставалась одна. Чем весь день занималась? Да кто ж ее знает! Похоже, игралась сама с собой в хозяйку собственного дома, коим стал этот покосившийся сарайчик. При ней вокруг всегда было чистенько, прибрано, полевые цветочки в баночках. Появилось несколько кукол. Одна из них уж совсем несчастная, облезлая, без глаза. Хотел вместо купить новую, получше. Отказалась. Говорила, ее любимая. Еще разные зеркальца, расчески, кое-что из посуды, целый ворох шмоток. Все это Сетка пособирала со своих тайников в городе и притащила сюда. Пришлось делать ревизию и избавиться от многого, несмотря на протесты и чуть ли не слезы.
Сетка оказалась девочкой на редкость сообразительной и понятливой. Схватывала и запоминала буквально на лету. В ней одновременно уживались детская наивность по элементарным вопросам со вполне зрелыми и самостоятельными суждениями, взглядами на жизнь. Как только поселилась у него в сарайчике, взялся за ее образование. Грамоте хотя бы обучить. Азбуку выучила за несколько дней и вскоре сносно читала по слогам. Но на большее ее терпения не хватало. Принесешь с развала какую детскую книжку с простеньким текстом. Она с полчаса поводит пальчиком по строчкам, вслух складывая буквы в слоги, слоги – в слова, и замрет, уставившись в картинку, воображая что-то свое. Но зато любила слушать, когда ей читают. Не только сказки, но и вполне взрослые произведения, вроде «Дамы с собачкой» Чехова. Слушала всегда внимательно и, на удивление, точно запоминала даже большие тексты, имена персонажей, места событий и даты, если попадались. Прописи научилась за неделю. Писала хоть и очень медленно, но старалась. Буковки получались ровные и красивые, как в учебниках.
Но чудес не бывает. Только в сказке Золушка сразу может стать принцессой. Тот мир, в котором Сетка жила с раннего детства, каким бы гадким, грязным и уродливым ни был, не отпускал. А другого взамен Стармос предложить не мог. Ведь сам жил в таком же, в который, правда, без нужды старался не соваться, но сталкиваться приходилось постоянно. В поисках заработков Стармосу ежедневно приходилось отлучаться. С утра и до обеда, иногда до вечера. Сетка же оставалась одна, предоставленная себе. Выдержала всего с неделю. Чего удивляться? Одна-одинешенька. Рядом ни души. Вот и потянуло туда, где можно найти привычные ей развлечения в этом замкнутом мирке дна человеческого общества.
Как-то, вернувшись к сарайчику, Стармос не обнаружил Сетку на месте. Более суток отсутствовала. Испереживался весь. Не знал, где искать, что подумать. Через день, к обеду, является. Лицо опухшее, глаза мутноватые, красные, амбре перегара. И вот ни капли совести во взгляде. Ему хотелось прибить эту паршивку, так разозлила. А она ничего. Совершенно не понимала, что так поступать нельзя, что о ней кто-то может переживать, волноваться, места себе не находить. Стояла так, глазками хлопала, пока он брызжал слюной, выговаривая ей.
Вскоре ситуация повторилась. Опять исчезла на сутки, не предупредив. Потом долго втолковывал, как плохо она поступает. Никак до негодницы не доходило, что из-за нее кто-то может переживать, волноваться. С раннего детства так воспитана. Матери, вечно пьяной, не до дочери. Ушла куда-то? Пропала? Ну и черт с ней! Даже не замечала, что дочки нет. Как-нибудь сама объявится. А после смерти мамаши за Сетку вообще некому переживать стало. Она и выросла так, не зная, как это — из-за кого-то волноваться. Запретить ночевать где попало никак. Чай, не родня. К тому же девчонка привыкла к вольнице бездомного, когда с малых лет вынуждена сама принимать решения и нести за них ответственность. Да и, как говорилось, взамен Стармос предложить ничего не мог.
После очередного такого исчезновения на два дня пришлось преподать ей наглядный урок. Сетка тогда вернулась из города к сарайчику вечером, еще солнце не село. А там никого. Стармос спрятался и издали видел, как пришла. Убедившись, что девочка на месте, взял удочку и пошел на реку рыбачить. Клева никакого, но просидел на берегу часа три. Вернулся к сарайчику уже в ночи. Сетка не спала, сидела у костерка. Только его увидела, вскочила, бросилась на шею, обнимая. Глазки испуганные, в слезах, рот кривится, подбородок дрожит. «Где ты был?! А?.. Я… Я очень испугалась, что больше не придешь! Где ты был?» — жалобно скулила она. С одной стороны, Стармос умилился подобному проявлению чувств, с другой — ему стало ужасно неловко и стыдно за подобный жестокий урок. Но та хотя бы, поняла, что такое волноваться и переживать из-за другого. С тех пор, уж коли собиралась куда-то отлучиться надолго, то обязательно предупреждала об этом, чтоб не волновался.
Во второй половине августа резко похолодало, и лето, фактически, закончилось. Стармос стал задумываться, где бы им с Сеткой перезимовать. По подвалам и чердакам, как в прошлом сезоне, одному еще куда ни шло. Но вдвоем с девочкой уже несподручно. Надо бы найти какое-никакое жилье, квартирку там снять или комнату. Тем самым надеялся решить сразу две задачи: перезимовать в тепле и попытаться вытащить Сетку с улицы в новую для нее среду. Снять квартирку, конечно, хорошо. Но для этого одних только грошовых разовых заработков недостаточно. Требуется что-то постоянное. А вот с этим проблема. Как-никак, все еще в розыске. Хоть и компания по его поискам, развернутая бывшей женушкой, с объявленным вознаграждением, уже давно затихла сама собой, все равно оставалась угроза быть кем-то случайно узнанным. Как следствие, арест, камера, из которой можно и не выйти. Правда, Стармос уже не так сильно опасался появляться на людях, как раньше. За время вынужденного бомжевания внешне сильно изменился. Не прошел даром почти год беспробудного пьянства после гибели Василия. Даже через пару месяцев, как завязал, одутловатость лица хронического пропойцы еще осталась. К этому еще густая борода да бритый череп под бейсболкой с козырьком на глаза. Сам себя такого узнал вряд ли. Тем не менее, бдительности не терял, сторонился центральных улиц и людных мест, но уже не шарахался в проулки при виде каждого милицейского патруля. Рожу кирпичом и топаешь мимо, как ни в чем не бывало.
Неделю назад устроился на работу. Во вторник, как обычно, шлялся с утра по окраинам в поисках случайных заработков. На улице старых, довоенных особняков, на одном участке увидел, как там кипит работа. Пристройку к домику делают. Уже фундамент установили. Подошел, через забор спросил насчет работы. Не отказали. Старший, прораб, нанял за тысячу подсыпку фундаменту сделать. До самого вечера катал тачку с землей и песком. За день справился с тем, что было рассчитано на два. Видать, такое усердие понравилось. Предложили работать и дальше. В бригаде было пять человек. Трое узбеков и два украинца. Пару дней до этого один из хлопцев пропорол арматуриной ногу, надолго вышел из строя и уже укатил к себе на родину. На стройке рук стало не хватать. Поэтому и взяли. Устраиваясь на постоянную, Стармос предъявил паспорт на имя Аброскина Романа Аркадьевича, чьим официальным именем жил. Стопка документов этого бедолаги — единственное, что осталось после пожара, в котором сгорел Василий. Документы лежали в куртке, которую тогда Стармос надел на рыбалку. Никто не обратил внимания ни на фотографию, ни на то, что паспорт давно просрочен. Для бригадира главное, что россиянин, чтоб проблем с миграционной службой не было. Через несколько дней из простых чернорабочих перевели в каменщики, стены класть. Навыки по кладке кирпича получил еще в Строительном техникуме, на практике, и отточил на службе в стройбате. Не забыл, как правильно. Кладка у него получалась куда ровнее и чище, чем у остальных. Вот только руки с непривычки уставали и болели, спина затекала. Но ради дополнительных пятисот-восьмисот рублей за смену можно и потерпеть.
Ну а тогда Сетка, как и обещала, пришла после свиданки в воскресенье. Это было двадцать шестого августа. Заявилась еще до обеда. Нашла Стармоса на берегу реки с удочкой. Подкралась сзади — и с ходу на шею. Чуть в воду, чертовка, не опрокинула. Возбужденная, довольная, радостная. Сообщила, что ночевала в каморке у дворничихи Томы. Ну, у Томы, так у Томы. Оставалось только поверить на слово. Но, вроде, слово сдержала, спиртного не пила. А если и пила, то немного. Выглядела свежо. Тут же отправил ее к сарайчику поесть. Завтрак ей там оставил. Ни в какую. Глаза горят, возбужденная, че-то рассказать хочет. Подсела рядом, двумя руками вцепилась за локоть и давай заливать о своем новом знакомом, о Пашке. Да какой он хороший и пригожий, да какой умный и веселый, как на скейте с ним каталась, как гуляли, держались за руки, как болтали о всяком, как он пирожным угощал. Разошлась, аж клев пропал. Всю рыбу своей болтовней распугала. Пришлось сматывать удочки, возвращаться к сарайчику. Но и там не угомонилась. О Пашке да о Пашке. Все уши прожужжала. Если не о Пашке, то спрашивала постоянно: «А я взаправду красивая?.. Как ты думаешь, я ему нравлюсь?» Стармос не сразу догадался, что девчонка, похоже, влюбилась. Ну а что вы хотите от неотесанного мужлана, давно не испытывавшего подобных чувств? Ну хоть как-то догадался! И то слава Богу! А как дошло, словно чем по сердцу полоснуло. Непонятное и очень неприятное чувство. Вроде как, ревность, что ли? Еще и беспокойство появилось. Ведь и сам когда-то был пацаном, поэтому прекрасно знал, что таким вот подросткам от девочек нужно. Также знал, какими трагедиями заканчивается первая влюбленность. От этих знаний и тревога, беспокойство. Тревога тревогой, но разум подсказывал: от этого никуда не денешься. Рано или поздно должно случиться. Здесь уже ни нотации, ни предостережения не помогут. Сейчас этот Пашка стал главным человеком в ее жизни. Остается лишь смириться и надеяться, что, дай-то Бог, для нее все закончится без слез и страшных разочарований. Единственное, что себе позволил, так прочитать ей коротенькую лекцию об отношениях, о парнях, которые так устроены, что, быстро добившись интимной близости, сразу теряют интерес к девушке, обвиняя потом в легкодоступности и распущенности. Уж коли так вышло, что она давно познала, что такое секс со взрослыми мужчинами, не стоит сразу заваливаться с молодым человеком в постель, а выждать некоторое время, проверить свои и его чувства. Так больше шансов удержать парня. В общем, получились тупые нотации очередного папаши, вдруг обеспокоившегося первой влюбленностью дочурки. Сетка, уставившись в землю, делала вид, что слушает, иногда косясь на него. А глазки сияют, и все мимо ушей. Как закончил, она снова завела о своем Пашке, какой он умный и красивый, как весело и хорошо с ним, как здорово катается на скейте.
В следующий понедельник Сетка вновь уведомила, что завтра вечером встречается со своим Пашкой, поэтому ночевать не придет. Там, на Нижнем озере, возле Дома Профсоюзов у них намечается тусовка в честь окончания летних каникул. Ее тоже позвали. Гулять будут допоздна. Поэтому она снова переночует у дворничихи Томы. Конечно, отпускать не хотелось. Но что поделаешь? Девчонка влюбилась. Да и че ей здесь одной с отшельником торчать? Скучно. А запретишь — все равно сбежит. Но хоть предупредила. И на том спасибо. Стармос со вздохом согласился и дал ей немного денег, взяв обещание не покупать спиртного.
Во вторник с утра Стармос ушел на работу. Сетка еще спала. На следующий день, в среду, хозяева домика, к которому их бригада возводила пристройку, делали ревизию своим шмоткам, выкидывая все старое. Ненужное барахлишко сваливали в кеску для строительного мусора, стоявшую на участке. С высоты лесов Стармос заметил, как дочка хозяев, крупная и вполне сформировавшаяся девица лет шестнадцати, выносит на выброс белую шубку, висящую на плечиках. Только увидел, так сразу вспомнил о Сетке и о ее мечте о белой шубке. Скоренько, пока другие работяги не перехватили, спустился вниз, подошел к девице, попросил не выкидывать, отдать ему. Она пожала плечами и отдала прямо на плечиках, сказав, что носила всего сезон, а сейчас стала мала и только без толку висит в шкафу, место занимает и моль разводит. Стармос прикинул: и в самом деле, шубка этой девице явно маловата, зато вот Сетке придется самый раз. После смены возвращался к себе в сарайчик радостный с объемным пакетом в руках. Представлял, как сейчас вручит Сетке эту шубку, как она завизжит от радости, бросится ему на шею, а потом будет гордо дефилировать перед ним в этой обнове, воображая и выпендриваясь.
Приходит к сарайчику, а Сетки нет, и никаких признаков, что сегодня здесь была. Появилось беспокойство, но пока еще несильное. Она и по двое суток отсутствовала. А как же хотелось скорее вручить ей обновку, белую шубку! В четверг вечером та же картина. Пришел с работы: Сетки нет и не было. Разволновался уже не на шутку. Всю ночь не спал, переживал. В пятницу с утра опять на работу. Кладет кирпичи, а душа не на месте. Все о Сетке думает. Еле дождался конца смены. От трамвая к своему сарайчику несся бегом под моросящим дождиком с надеждой, что Сетка уже там. Прибегает: никого. Оглядел все вокруг. Похоже, и не было. Растерянность, тревога и очень нехорошее предчувствие. Усилием воли заставил себя собраться. Развернулся и побежал обратно, искать.
На улицу Тельмана добрался уже в потемках. У гастронома, у каких-то алкашей, спрятавшихся от дождя в закутке под навесом, узнал, где живет дворничиха Тома. Мужики от недопития оказались угрюмыми, неразговорчивыми. Пришлось проставить полторашку винища и самому с ними накатить стаканчик. Это был его первый стакан спиртного с середины июня, когда завязал. Дворничиха Тома жила в довоенном трехэтажном доме, в полуподвальной квартирке, маленькие окошки которой лишь чуток возвышались над отмосткой. Вход с улицы, по ступенькам вниз. Постучал.
— Кого там, *блин*?! Никого нет дома! — послышался из-за двери хриплый, прокуренный контральто с легкими нотками юмора.
— Простите! — он возвысил голос, переговариваясь через дверь. — Я насчет Сетки. Хочу спросить…
Дверь приоткрылась. В щели показалась толстая баба в синих штанах-комбинезоне на лямках, под которыми белая футболка, растянутая большой обвислой грудью без лифчика. Далеко за пятьдесят. Лицо широкое, добродушное. То, что у нее на голове, и прической не назовешь. Ровный ежик седых волос под машинку. Слегка заплывшие глазки с жидкими ресничками. Бровей почти нет. Пухлые щеки с румянцем, немного обвисшие. Выраженный второй подбородок. Покрасневший нос и блеск в глазах говорили о том, что дама уже немного приняла на грудь.
— Здравствуйте! — поздоровался он, чуть отступив.
— Здоровее видали! Те че?!
— Э-э-э… я насчет Сетки! Она была у вас?
— А-а-а! Тогда и тебе не хворать! Сетку ищешь, че ли?
— Да.
— Как же, была, егоза. В субботу ночевала. А ты, выходит, Стармос?
Кивнул в знак подтверждения.
— Тогда я Тома. Ну что, будем знакомы че ли?
Баба распахнула дверь шире и протянула руку для рукопожатия. Стармос переступил порог и приложился, чуть не охнув от силы и крепости ее хватки. Аж кисть хрустнула.
— Значит, ты Стармос?.. — спросила Тома, ослабив хватку. — Ну, коли Стармос, тогда заходи! Сетка про тебя рассказывала.
Баба посторонилась, предлагая войти. Стармос вошел. После улицы воздух здесь показался густым, спертым. Запах плесени, стирального порошка, дешевого курева и жареной картошки. Тесный коридорчик с низкими потолком. Скрипучие полы. Сразу за дверью в углу инструменты дворника: метлы, лопаты, скребки, ломик. Рядом вешалка для верхней одежды, на которой вперемешку с рабочей висли пальто на выход, дутая куртка, плащ. У противоположной стены — громоздкий, облезлый, покосившийся шкаф, у которого дверцы связаны веревочкой за ручки, чтобы не открывались, сверху и до потолка заваленный стопками пожелтевших газет и журналов. Чуть дальше три двери: на кухню и в комнату открытые, а третья, самая узкая, наверное, в туалет. Тома предложила разуться и прошла на кухню, жестом пригласив следовать за ней.
Крохотная кухонька, не развернуться, тускло освещена круглым светильником, сквозь матовый плафон которого чернели кучки дохлых мух. По центру, под окошком, обеденный столик размером чуть больше кофейного. На нем на подставке сковорода с жареной картошкой, блюдце с нарезанными малосольными огурчиками, почти полная бутылка «Зубровки», стакан, баночка, служившая пепельницей. Вот и всё, места почти не осталось. С левой стены — обшарпанный кухонный стол с переносной двухкомфорочной плиткой, от которой тянулся резиновый шланг к газовому баллону в углу. Над столом пара полок без дверок с небольшой стопкой посуды, стаканами, жестяными баночками для сухих продуктов и с чем-то в мешочках. Справа древняя, вся в потеках ржавчины, конусообразная мойка. Над ней, прямо из стены, окрашенной синей краской, торчит бронзовый кран, позеленевший от времени. Рядом с мойкой, на табурете, таз с замоченным бельем.
Тома, кряхтя, протиснулась к столику и уселась на табуретку перед сковородой. Не вставая, дотянулась до полки, взяла стакан, поставила на столик, еле пристроив его с края. Снизу вытащила еще один трехногий табурет, по которому хлопнула ладонью, приглашая сесть.
— Простите, — начал Стармос, стоя в дверях. — Я насчет Сетки. Куда-то пропала. Она ночевала у вас во вторник? Говорила, что у вас переночует.
— Присаживайся! — она опять хлопнула ладонью по табурету. — Не стой там! Потолкуем!
Хоть весь и на нервах, хоть душа не на месте и рвется на поиски, пришлось согласиться, протиснуться к столику и присесть вплотную, плечом к плечу, с этой бабой. Тома взяла «Зубровку», налила полстакана гостю, себе — треть.
— Ну, чтоб было! — произнесла тост, подняв свой стакан.
Стармос не стал изображать из себя нецелованную. Все равно уже разговелся, у гастронома винища с алкашами накатил. Взял стакан, чокнулся с Томой и одним глотком опрокинул в себя.
— Закуси! — приказала она, достав из выдвижного ящика вилку, которую воткнула в сковородку с картошкой с его стороны.
Послушался, закусил и тут же спросил:
— Так я насчет Сетки! Она ночевала у вас во вторник?
— Не, во вторник нет. В субботу была. А во вторник нет. Что, опять куда-то запропастилась?
— Да. В среду должна была быть, а до сих пор нет.
— Хм… Ну и что? Да не кипишуй ты так! Загуляла твоя Сетка. Парень у нее появился. Не знаешь че ли?!
— Знаю. Но…
— Че — но? — перебила она. — Дело молодое. Никуда не денется!
— Я переживаю. Боюсь, случилось что.
— Переживает он… Так радуйся! Есть из-за кого. Мне ж, *блин*, переживать не из-за кого. Одна… Всё одна. Э-э-эх, сука!.. — тяжело вздохнула, но тут же расправила нахмуренный лоб и продолжила весело, с прежней улыбкой: — Хороший ты, погляжу, мужик, Стармос. Сетка рассказывала про тебя. Сам бомжуешь, а вон о девке печешься, приодел ее. На человека хоть стала похожа. И сразу парень появился. А то все как оборванка. Молодец мужик! Так и надо. Человеку нужно о ком-то заботиться. Давай, за это еще по одной!
Тома взялась за бутылку. Стармос молча протестовал. Сначала прикрыл свой стакан ладонью, потом махнул рукой и показал пальцами налить чуть-чуть. Выпили без тоста, закусили.
— Да не переживай! — продолжила Тома, еще не прожевав. — С Сеткой не впервой так. Она у меня тут жила недолго. В феврале или… В январе, че ли?.. В общем, зимой. Тогда с ранья вышла на работу. Помню, наледь с тротуаров шкрябала. А тут в одном доме кипишь. Мужик девчонку из подъезда за шиворот выволок. Орет, воровкой обзывает. Я подошла. Гляжу: девка молоденькая совсем, сопля. Спрашиваю у мужика: «Че она у тебя там украла?» Говорит: вчера коляска дорогая из подъезда пропала. А эта тут, на лестнице, возле батареи спит. Просил подержать, чтоб не убежала, пока милицию вызывает. Так я ему: «Охолонись, *блин*! Где спят, там не воруют. Ты коляску у нее видишь? С чего взял, что это она?» В общем, пожалела девку, отбила у мужика, к себе привела. Ее тогда собственная тетка из дома выгнала. Да ты, наверное, знаешь?
— Да, рассказывала.
Тома достала пачку «Беломора», вытащила папиросу, предложила Стармосу.
— Не, слишком крепкие, — отказался он. — Я свои, — и достал пачку «LM».
— Хе! Слабак! — усмехнулась она, прикурила от спички, дала ему прикурить и продолжила: — Она у меня тут до апреля жила. В середине марта кореш мой, Петюня, с зоны откинулся. Здесь поселился. Чтоб ему, козел!.. Но какой-никакой, а мужик… Э-э-э, тебе не понять… В общем, мы с ним в комнате. А она тут, на кухне, на полу. Сетка че-то сразу его невзлюбила. Говорила, приставал к ней пару раз. Я-то Петюню кулаками по рылу повоспитывала. Притих. Все понял. Но Сетка все равно ушла. Не стала с нами жить. Сначала раз не пришла, другой. Потом вообще с концами. А Петюню в июне опять заперли. На шальной попался. И ради чего лез, придурок?! В августе суд был, трёху влепили. Мы потом с Сеткой случайно в городе пересеклись. Рассказала ей, что Петюню заперли, предложила вернуться. Отказалась, говорит, она у тебя где-то там, на острове живет. Тебя расхваливала, папашкой называла. Но потом все-таки несколько раз приходила переночевать. С гулянок до острова ей далеко добираться. Вот у меня и ночевала. Всегда ей рада. Хорошая девка… Вся в меня!.. Если б тогда, зимой, Сетку в ментовку сдали, то непременно в детдом определили бы. Там, скажу тебе, несладко. Сама детдомовская. С десяти лет по этим богадельням чалилась. Несколько раза сбегала. Ловили, сучары, обратно отправляли. У меня первая ходка была вскоре, как из детдома выпустилась. Так зона по сравнению курортом показалась. А Сетка — правильная девчонка, за себя постоять может. Так что не ссы, объявится. Намилуется со своим Пашкой и объявится. Может, уже вернулась и тебя дожидается? А?! — Тома как-то сникла, свесила голову, уперев лоб в ладонь. И уже совсем другим тоном тихо произнесла: — Я ведь, *блин*, тоже правильная была. Спуску никому не давала. Но теперь видишь, как? Одна… Всё одна… Здесь кукую… Э-э-эх, сука! — тяжко вздохнула, затушила в баночке папиросу, выпрямилась и взялась за бутылку. На лице вновь добродушная улыбка, как ни в чем не бывало. — Ну что, еще по одной?!
— Не, воздержусь, — Стармос опять прикрыл ладонью стакан.
— Давай-давай! Че ты как?..
— Пожалуйста, не…
— Ты меня уважаешь?!
— …
— Тогда не ломайся! Бог троицу любит!
Пришлось согласиться. Тома разлила по стаканам. Подняли, чокнулись с тостом: «За Сетку!»
— Так все-таки где ее искать? — спросил Стармос, когда закусил.
— Кто ж ее знает?! Где угодно может зависнуть. Она, вроде, говорила, где-то на Нижнем тусовались?
— Да! И мне сказала, что во вторник у Дома профсоюзов будут собираться.
— Тогда вот что. Завтра суббота, у нас рабочий день. Там, у озера, Казбек метет. Он из наших, из сидельцев. В том районе дворники рано начинают, пока людей нет. Центр, как-никак. Часикам к полшестого туда подгребай. Хотя… Можешь и к семи. Ему часа два там мести, не менее. Видишь, листья уже посыпались. Осень скоро… Ой, *блин*, мне эта осень! Чтоб ее! Метешь-метешь, метешь-метешь. Вроде чисто. А ветерок дунул, оглянулась — как и не мела! Опять вся дорожка в листьях. Ну не *скотство* ли!? И так до ноября. А потом снег пойдет. Тоже маета с ним. Так вот, подойдешь к Казбеку, скажешь, от меня. Может, че знает или посоветует кого?
— Спасибо!
— На здоровье!
— Тогда… я пойду? — Стармос уперся руками в стол, показывая, что встает. — Вдруг Сетка уже вернулась, а меня нет.
— Иди уж, папаша, ищи свою Сетку!
Встал, выбрался из кухни, через коридор к выходу, обулся. Тома за ним. Открыла дверь, выпуская.
— Еще раз спасибо вам! — поблагодарил, выходя на улицу. — До свидания!
— Адью, Стармос! — Тома попрощалась вслед. — Сетке привет от меня! И скажи, чтоб не забывала тетку Тому, заглядывала иногда!
— Передам!
— Ты тож заглядывай! Не забывай старую! Всегда рада буду!
— Да какая вы старая?! Вы еще…
— Хе! Шутник! Ну, уважил… — она расплылась в улыбке. — В общем, чтоб был, в натуре! И вдвоем с Сеткой! Понял?!
— Да.
— Тады прощевай!
— До свиданья!
Стармос выбрался под моросящий дождик и припустил почти бегом обратно, к своему сарайчику. Вдруг Сетка уже там? По дороге все думал: «Какого черта пил?! Ни уму ни сердцу! Два с половиной месяца держался. И тут на тебе, сорвался! Всё, больше ни капли!.. Ох уж эта Сетка! Нервов никаких. Может, уже пришла, а меня нет? Вдруг она там, испугалась и плачет, как тогда? Ну я ей все равно задам, засранке! Только бы пришла! Только бы все нормально с ней!» До сарайчика добрался к полуночи. Никого. Вместо надежды, что здесь его встретят, что услышит ее виноватое, через нос, «Ну Стармо-о-ос!», тут же навалилась тоска и какая-то обреченность вместе со страхом, что Сетку больше не увидит. Главное, ничего нельзя сделать, только ждать. В ночи где-то бегать, искать — никакого смысла. Только какой-нибудь патруль на свою задницу найдешь. Да и сил никаких. Единственное оставалось — дождаться утра и начать поиски с дворника Казбека. Нет ничего хуже тревожного ожидания, когда изводишь себя, а душевные силы тают, как мелок, которым чертят бесконечную линию на асфальте. Стармос не стал доставать из тайника свои спальный мешок и надувной матрас, завалился в сарайчике прямо на голые доски настила, подложив руку под голову. Думал, опять прободрствует до утра, маясь дурными мыслями, догадками и предчувствиями. Однако уснул скоро, измученный бессонной прошлой ночью, тяжелой работой днем и беготней туда-сюда по городу в поисках. Перед тем, как провалиться в глубокий сон, успел дать себе установку проснуться ровно в пять.
Серое, хмурое субботнее утро в белесой дымке тумана. Город еще спит. Редкие прохожие навстречу. Лишь кое-где торговцы цветами уже столбили места, выставляя на столики гладиолусы, астры и хризантемы. Первое сентября как-никак, начало учебного года. Когда Стармос добрался до Дома Профсоюзов у Нижнего озера, его дешевенькие электронные часы показывали «5:35». Дворника Казбека нашел по звуку. Его щ-щ-щть, щ-щ-щть, щ-щ-щть метлой в утренней тишине слышно издалека. По дорожке спустился к озеру и под сенью деревьев увидел темную фигуру в длинном плаще с накинутым капюшоном. Подошел ближе. Высокий человек, стоявший к нему спиной, мерно и широко махал метлой, сметая к краю дорожки мусор и опавшую листву.
— Здравствуйте! — Стармос сзади обратился к человеку. — Вы Казбек?
— Для кого Казбек. Для кого и Юсуф Ахметыч? — ответил человек, не оборачиваясь и не прекращая мести. Голос низкий, дребезжащий, как у старика.
— Я от Томы. Она посоветовала к вам обратиться.
— Коли от Томы, то можно и Казбек.
— Меня Стармос зовут.
— И че тебе от меня, Стармос?
— Девочку ищу. Ее Сетка зовут. Невысокая такая, худенькая… Тринадцать лет.
— Тут полно таких. Вон, Дом пионеров рядом. Сейчас Домом творчества называется.
— Она была одета в желтый спортивный костюм с белыми полосами по бокам. Еще курточка короткая, красная. Пестрые кроссовки и бейсболка… наверное… была… тоже красная.
— Не, не видал.
— Она тут во вторник вечером должна была быть. Тусовка какая-то здесь была.
— Да, во вторник сборище было. Хорошо тут погудели, шайтаны. Мусору, шакалы, набросали. Бутылки, банки, бычки, обертки. Тут урны на каждом шагу. Так нет же, гяуры, все мимо. Где сожрут, там и нагадят. Я в среду до обеда здесь мел. Четыре мешка мусора собрал.
— А такого Пашку, его еще Шкет зовут? Молодой, лет семнадцать? Не знаете его?
— Не знаю. Никого не знаю из этих. Ни имен, ни погонял.
— Может, здесь что случилось? Вечером во вторник или в ночь на среду? Не слыхали?
— Нет, не слыхал. Только… Вроде, в среду утром, с той стороны озера, возле роддома, кипишь какой-то был.
— Что за кипишь?! — встрепенулся Стармос.
— Не знаю. На кой оно мне? Там Дарья Игоревна метет. У нее спроси!
— Спасибо.
— Угу.
Стармос обошел стороной дворника и заспешил по дорожке к мостику через озеро. Он так и не увидел под капюшоном лица Казбека, который во время разговора не прекращал мести, склонив голову.
— Ее сегодня не будет! — услышал старческий возглас вслед. — Внучку в школу поведет. Завтра приходи! Она в воскресенье за субботу выйдет.
Стармос остановился, обернулся. Казбек в длинном плаще все так же мерно шаркал метлой, сметая с дорожки. Но и спереди, под накинутым низко капюшоном лица не разглядеть. Темное пятно и лишь кончик носа чуть-чуть выглядывает.
— Еще раз спасибо! — поблагодарил Стармос. — До свидания!
— Пока!
Уже не так спешно Стармос двинул дальше, перешел по мостику на другой берег озера, поднялся по ступенькам к роддому, старому зданию красного кирпича, обнесенному высоким, капитальным забором. Вдруг здесь кого-нибудь встретит, у кого можно будет узнать, что тут случилось в среду. На улице Клинической, на которой располагались не только роддом, но и областная больница через дорогу, в этот ранний час вообще никого. Даже редких прохожих нет. Остановился, огляделся, вздохнул, достал сигареты, закурил и побрел дальше понурившись, обдумывая, где искать Сетку.
Долго отбрасывал очевидное: обзвонить все больницы и… морги. Надеялся еще. Но после четырех дней бесплодных ожиданий и поисков надежда все меньше, а на ее месте появилось и усиливалось нехорошее предчувствие, что с Сеткой что-то случилось. Давно уж пора бы начать обзванивать. Но как-то не решался. Сегодня этим займется. Уж лучше услышать страшные вести, чем бесконечно маяться в неведении.
С этими невеселыми думами Стармос не заметил, как оказался напротив здания Ленинградского ОВД, того самого, где три года назад его ни за что продержали более двух суток. Сначала внутренне содрогнулся, вспомнив тесный, холодный карцер, свое отчаяние, бесправие, одиночество и беспомощность. Потом поднял глаза и увидел на втором и третьем этажах пустые глазницы окон с черными подпалинами над ними, обвалившуюся по центру черепичную крышу с торчащими обугленными стропилами. В позапрошлом году, еще Василий был жив, что-то такое радостное слышал от бомжей о пожаре в одном из «белых домов» города. Но тогда в подробности не вдавался. Только сейчас понял, о каком отделе милиции шла речь. «Хм! — усмехнулся Стармос и негромко сквозь зубы процедил: — Так вам и надо, козлы!» И тут ему в голову пришла мысль: «Ведь Сетка может быть и в ментовке! Если ее за что-нибудь замели, то ей никак не сообщить, где она. Дворничиха Тома вчера говорила: если бы Сетка попала в милицию, то ее как сироту-малолетку непременно определили бы в детдом. Следовательно…» От этой мысли аж от сердца отлегло и повеселел. И как раньше до этого не додумался?! Теперь надо будет обзванивать не только больницы, но и все отделы милиции. Если Сетка там или уже в детдоме, найдет какой-нибудь способ вытащить ее оттуда.
В тот день Стармос вернулся к своему сарайчику пораньше, часам к трем. Сетки не было, и никаких следов, что появлялась. Если надежда еще и теплилась в душе, то уже еле-еле. Плохие предчувствия сменились уверенностью: с девочкой что-то случилось, что-то плохое. Неизвестность хуже всего, изводит, и всякая гадость лезет в голову. Мрачный, уселся на ящик возле кострища, свесив голову, упершись локтями в колени. Что мог сегодня сделать, сделал. На работу, на стройку, пришел в половине девятого, по дороге купив телефонный справочник. У бригадира попросил мобильный телефон, сказав, что сегодня работать не сможет, дочка пропала. Бригадир был не в восторге, что его лучший каменщик берет отгул. Ведь надо спешить, до конца следующей недели закончить возведение стен в пристройке. Однако в положение вошел. Сначала, конечно, матерился, потом ворчал недовольно. Но, увидав решительную непреклонность своего работяги, и отгул предоставил, и телефон дал позвонить, и выдал шестнадцать тысяч зарплаты за десять рабочих дней августа. Полдня Стармос сидел в сторонке, обзванивая всех подряд. На его один и тот же вопрос: «К вам не поступала девочка? Светлана Ланина…Тринадцать лет… Пропала во вторник вечером или в среду… Была в желтом спортивном костюме с белыми полосами по бокам, в красной короткой куртке, кроссовки пестрые и, наверное, в красной бейсболке…» — везде одинаковый, равнодушный ответ после паузы: «Нет, такой не поступало». В милиции: «Такую не задерживали». Когда в справочнике не осталось ни одного подчеркнутого номера больниц, отделений милиции, моргов, на душе слегка полегчало. Но только слегка. Все те же страхи, переживания и сотни предположений, где она может быть и что с ней могло случиться. Вернув телефон прорабу, Стармос заспешил к себе, к сарайчику, в слабой надежде, что Сетка уже там.
Заморосил очередной дождик. Его Стармос не замечал. Все сидел на ящике у кострища, понурившись, куря одну за другой. Иногда вскидывал голову, вскакивал, вглядываясь в сторону тропинки, если казалось, что кто-то идет. Постоит так, озираясь, и усаживается обратно, ссутулившись. После очередного такого тщетного подскока садиться не стал. Немного потоптался на месте в сомнениях, громко выругался, сплюнул и двинул по тропинке к киоску. Захотелось забыться, залить боль, тревогу и постоянные страхи за девочку. Уже попросил у продавца бутылку водки ноль семь и пачку сигарет, уже достал деньги расплатиться, как подумал: «Вдруг Сетка сегодня придет, а я пьяный? Нет, не надо так!» В последний момент отменил водку, а вместо взял еще две пачки сигарет, чтоб на ночь хватило, да минералку. О еде и не подумал. Аппетита вообще никакого. Вернувшись, развел костер. Но не чтоб согреться или чайку попить. Чтоб Сетке легче дорогу найти, если вернется в потемках. Так и провел эту бесконечно длинную, тоскливую ночь, сидя на ящике возле костра. Когда забрезжил рассвет, его-таки сморило. Забрался в сарайчик, лег на дощатый настил чуток прикорнуть. Так и уснул крепко.
Проснулся поздно. Косые лучи восходящего солнца уже пробивались сквозь щели сарая. Глянул на часы. Почти восемь. Проспал! Мигом вскочил и в чем был, в куртке, помчался по тропинке в город. Боялся не застать на рабочем месте дворничиху Дарью Игоревну, у которой хотел спросить, что случилось возле роддома в среду утром. А небо ясное. Солнце вовсю. Теплынь. О дождях предыдущих двух недель напоминали только черные пятна луж кое-где. Похоже, бабье лето настало. А он в утепленной куртке бежит по городу, обливаясь потом и не замечая этого.
На улицу Клиническую, к роддому, добрался в четверть девятого, раскрасневшийся, с лоснящимся от пота лицом. Дворничиху Дарью Игоревну увидел издали. Она уже закончила уборку и собирала сметенный мусор в пакеты. Невысокая, пожилая, в синей спецовке. Штаны-комбинезон и куртка нараспашку. Очки в роговой оправе с сильными линзами. Лицо простое, обветренное, в небольших морщинках. Крашенные хной накрученные кудряшки под косынкой. Стармос подошел сзади.
— Простите, — обратился он, — вы Дарья Игоревна?
Женщина вздрогнула от неожиданности, выпрямилась и обернулась.
— Да, — как-то неуверенно ответила она.
— Простите еще раз. Казбек рекомендовал обратиться к вам.
— Какой Казбек?
— С той стороны озера метет, у Дома профсоюзов.
— А-а-а, Юсуф Ахметыч?
— Да. Он сказал, в среду утром здесь что-то случилось.
— Нет-нет! Ничего не знаю! — слишком поспешно ответила она. А у самой глаза округлились, и взгляд стал испуганным.
— У меня дочка пропала. Со среды ищу. Все больницы и морги обзвонил. Вас посоветовали. Скажите, что здесь в среду произошло? Я же вижу, знаете!
— Дочка?.. Ой, беда-то какая! — Дарья Игоревна приложила руку к груди. Стояла так некоторое время, отведя взгляд, не решаясь начать. Потом вздохнула и, не поднимая глаз, продолжила дрожащим голосом: — Я… Я… в среду там убиралась… — показала на дорожку вдоль берега озера, внизу по склону. — Уже мести закончила. Мусор, застрявший в кустах, вытаскивала. Бумажки, пакеты, окурки. Это главный инженер нам приказал. У меня зрение плохое, минус пять. А тогда дождь шел. На очки капает. Поэтому и не надела. Из одних кустов мусор вытаскиваю. Обошла с другой стороны, чтоб фантики достать, поднимаю глаза, а там… Там возле забора роддома трое лежат. Не шевелятся… бледные все.
Хоть было жарко, вспотел, Стармоса прошиб ледяной озноб и сердце екнуло.
— А девочка?! — воскликнул он. — Девочка там была?!
— Не знаю! — ее глаза еще более расширились, и голос дрожал сильнее. — Разглядела только, что трое. Кто там был, не разобрала. Без очков же! Я ужас как покойников боюсь! Не стала подходить к ним. Сразу побежала наверх, к областной больнице, врачей позвать. Это было в полвосьмого. Там еще никого, только дежурная в приемном. Сказала ей, что у озера в кустах трое лежат без признаков жизни, бледные все. Дежурная говорит, что не к ним, это в скорую надо. Сказала, сама позвонит. А мне велела быть там и дождаться приезда врача. Я опять к озеру. Но близко к ним не подходила. Покойников очень боюсь. Больше часа ждала. Наконец приехали. Я врачу показала, где лежат. Сама подходить не стала. Врач с санитаром пошли в кусты смотреть. Санитар сразу вернулся. К машине заспешил за носилками. Говорит: «Один еще жив. А двое… всё».
— Один?! — выкрикнул Стармос, не удержавшись.
— Да, сказал, один. Вернулся санитар с носилками. И шофер с ним. За кусты пошли. Потом выносят кого-то. По дорожке наверх, к машине понесли. Я в стороне стояла. Не разглядела, кого там несут. Подходит врач, говорит мне, чтобы я здесь оставалась, дождалась милиции. Я ему: «У меня сын с невесткой уже на работу ушли. Внучка дома одна осталась». Он мне: «Надо дождаться. А то у вас на работе могут быть проблемы». И уехал. Делать нечего, сходила опять в больницу, позвонила оттуда домой, сказала Аленке, чтоб не плакала и не боялась, я задерживаюсь на работе, чтоб сама позавтракала бутербродами, они в холодильнике. А милиция приехала только в одиннадцать. Ко мне подошел милиционер. Молодой совсем. Звание без очков не разглядела. Сказал, что я понятой буду. А я ему: «Не пойду туда, хоть режьте! Покойников до смерти боюсь!» Тогда он сказал второму милиционеру найти понятых, а с меня показания взял про то, как тела обнаружила. В протокол записал и отпустил. Когда домой уходила, мне навстречу к озеру спускался тот, второй милиционер, за ним Маруня и какой-то мужчина. Наверное, это их понятыми взяли.
— Что за Маруня?
— А! — Дарья Игоревна небрежно махнула рукой. — Побирушка здешняя. Она все время у роддома. Подходит с иконкой к выписывающимся, пожелания ребеночку и родителям всякие говорит. А те ей деньги, чтоб отстала или чтоб не сглазила.
— Она и сегодня там будет?
— Нет. Сегодня же воскресенье. По воскресеньям не выписывают. Завтра наверняка будет. Она здесь каждый день с утра, как на работу.
— Так кто это были, чьи тела нашли? Там была девочка?
— Не знаю. Следователь сказал только, что наркоманы, передозировка.
Стармос аж выдохнул облегченно. Наркоманы — это не про Сетку. Когда ходили купаться к реке или ездили на море, специально обращал внимание, есть ли у нее следы от уколов. Еще и из-за этого беспокоился. Ни на руках, ни на ногах таковых у нее не увидел. Правда, несколько раз заявлялась с похмелья. Разок даже пьяная. Но под кайфом — ни разу. Не замечал такого.
Поблагодарив дворничиху Дарью Игоревну, Стармос отправился к Центральному рынку, поспрашивать насчет Пашки Шкета. Правда, он все еще опасался появляться в столь людных местах, где можно случайно столкнуться с знакомцами из прошлой жизни, которые могут его признать. Но посчитал, что к девяти утра торговцы и прирыночная шпана будут уже на своих местах, а вот основная масса покупателей и зевак нагрянет позже, ближе к одиннадцати. К центральному входу не пошел. Да и что там делать? Решил с бокового, что на улице Баранова. Там, под аркой прохода, уже кучковалась троица валютчиков-менял, молодых и бойких ребят. Подошел к ним, спросил про Пашку Шкета, сказав, что тот ему пять косарей должен. Не удивились, сообщив, что Пашка частенько про долги забывает. Его здесь всю неделю не видели. Попросил их подсказать, где живет. Пацаны не знали, но посоветовали обратиться к старьевщику Артамону, торгующему у рынка в стихийном ряду с противоположной стороны улицы. Они, вроде как, соседи.
Старьевщик Артамон, веселый дедок с жиденькой бородкой, сидел на складном табурете в окружении разложенных на парапете и тротуаре далеко не новых чайников, фенов, мясорубок, инструментов, книжек, столовой посуды, монет и прочей рухляди. Ему Стармос сказал, что ищет дочку Сетку, которая со среды куда-то пропала. Перед этим собиралась на свидание с каким-то Пашкой Шкетом. Спросил, знает ли, где этот Шкет живет. Ради пропавшей девочки Артамон охотно согласился помочь. Точного адреса не знал, но сообщил, что Пашка живет где-то в его районе, в частном секторе, в конце улицы Горького. Несколько раз там с ним сталкивался. Выяснив это, Стармос немедленно поехал туда на автобусе, где и рыскал весь день по району, расспрашивая всех подряд про Пашку Шкета. Лишь ближе к вечеру две девчонки-подростка подсказали номер дома через улицу, где живет алкашка Свищиха, у которой есть сын Павел лет семнадцати. Прыснули смехом, когда назвал им его прозвище «Шкет». У них на районе он более известен под кличкой «Люгер».
Старый длинный одноэтажный дом на пять квартир в ряд под черепичной крышей. У каждой свой отдельный вход через калитку палисадника. Квартирой алкашки Свищихи не ошибешься. Ее фасад разительно отличался от других. Драная дерматиновая обивка входной двери. Облупившаяся краска на рамах окошек с мутными, давно не мытыми стеклами. В палисаднике вместо цветов и декоративных кустов — заросли бурьяна чуть ли не по пояс. «Да, — подумал Стармос, — не повезло кому-то с соседкой». Через калитку прошел к двери. Кнопка звонка оборвана. Только два проводка торчат. Долго стучал, сначала в дверь, потом в окошко, вглядываясь внутрь сквозь мутное стекло. Никого. Пришлось пройтись по соседям. Открыли в крайней слева квартире. Молодая женщина на сносях с округлым, выпирающим животом, на котором еле сходились пуговицы халатика, сообщила, что от соседки, тетки Иры, уже несколько дней не слышно ни пьяных воплей, ни загулов, ни дебошей. Наверное, где-то в другом месте бухает. Где — не знает. Еще рассказала, что у этой Иры есть сын Пашка, семнадцати лет, который с малолетства был предоставлен сам себе. После восьмого класса бросил школу и куда-то съехал от матери. Здесь появляется редко, не чаще нескольких раз в месяц. Иногда ночует. Частенько видела его на Центральном рынке. Теперь Стармос понял, что общего могло быть у его Сетки с этим парнем. Подобное тянется к подобному. Одинаковое обездоленное детство без отцов с матерями-алкашками.
Вот и все. На этом концы поисков обрывались. Ни Сетки, ни ее парня Пашки. Стармосу ничего не оставалось, как вернуться к себе в сарайчик в надежде, что девчонка, быть может, сейчас там. Слабенькая, но всё же надежда, испарилась, еще как только издали увидел сарайчик. Там никого нет и не было. С отчаяния, не подходя, развернулся и уже двинул в сторону киоска за бутылкой, чтоб как-то забыться. Еще одной такой ночи, как прошлая, просто не выдержит, свихнется. Еле заставил себя остановиться, не ходить.
Какой-то удивительный, странный, зачарованный лес с невероятно огромными деревьями, которые, казалось, подпирают кронами небо. Здесь чувствуешь себя меленьким, совсем крошечным, словно букашка. И ни звука. Ни шума листвы, ни шороха травы, ни пенья птиц, ни жужжания насекомых. Даже собственных шагов не слышно. Тишина! Торжественная и зловещая тишина. Тропинка, петляя меж толстенных деревьев, вывела на поляну. Посреди избушка, крытая соломой. Дверь приоткрыта. Зашел внутрь. Горница с низким потолком в полумраке тусклого света сквозь крохотное оконце. Здесь кто-то есть. Сначала почувствовал присутствие, потом в потемках разглядел троих. Все лежат на земляном полу в одинаковых позах: на боку к нему спиной. Наклонился, с опаской потрогал за лодыжку одного. Холодный и твердый, как камень. Второй такой же. Дотронулся до третьего. Тот внезапно дернулся и резко вскочил на ноги. Когда сам выпрямился, оказался лицом к лицу с… Бывшая женушка, Стервочка, в упор смотрела притворно-удивленным взглядом чрезмерно накрашенных глаз. «Коля! Коленька! Иди же ко мне! Ну?! Это же я! Жена твоя! Я вернулась!» — с улыбкой произнесла она и протянула к нему руки. С ужасом отпрянул, шарахнулся в сторону и… проснулся. На улице сквозь щели сарайчика солнце уже вовсю. Голова болит, вялость. Вторая бессонная ночь и кошмарное видение под утро вымотали окончательно. Еле встал. Сил никаких: ни душевных, ни физических. Тупая боль, пустота и обреченность. О том, чтоб пойти сегодня на работу, не было и речи. Да и ради кого работать? Сетка пропала! К тому же имелось еще одно дело — сходить к роддому и спросить у побирушки Маруни, чьи тела нашли у озера в прошлую среду утром. Не хотелось верить, но что-то подсказывало страшное. Одной из тех двоих была Сетка…
Во внутреннем дворе между корпусами роддома уже собрался народ. Две группки встречающих с букетами, шампанским и конфетами, возглавляемые новоявленными папашами, принарядившимися по случаю в костюмы, сгрудились перед центральным входом, ожидая выхода молодых мам, которые наконец явят им новорожденных, плотно укутанных в одеяльца с ленточками, голубыми или розовыми. Еще несколько мужчин стояли под окнами, заглядывая в них. Один громко переговаривался с высунувшейся на втором этаже роженицей, расспрашивая о здоровье, и: «Ну, когда же?!» А взамен получал указания, что еще сделать по дому и что купить.
Стармос сразу заметил в стороне одинокую фигуру старушки. Сухонькая, со согбенной спиной, она стояла у стены, опираясь о палку, и косилась в сторону встречающих. Голова и шея плотно укутаны темным платком в клетку, оставляя открытым только бледное лицо с мелкими чертами и острым носом уточкой. Темно-синяя кофта, черная юбка до земли. Именно такой представлял себе побирушку Маруню, промышляющую здесь. Подошел сбоку и поздоровался:
— Здравствуйте!
Старушка не ответила, лишь глянула мельком и отвернулась, продолжив наблюдение за входом в роддом. Увидав ее лицо, Стармос удивился. Вблизи оказалось — это вовсе не старушка! Желтоватые круги вокруг глаз и мелкие морщинки на ее бледном лице выглядели ненатурально. Похоже на театральный грим, которым специально старят актрис для роли. Если приглядеться, больше сорока пяти не дашь. На это указывали и кисти рук, выглядывающие из-под длинных рукавов кофты. Гладкие, без морщин, с профессиональным маникюром, хотя и без лака. «Да, не простая «бабулька». Хотя… На такое хлебное место кого попало не поставят», — подумал он, полез в карман и заранее подготовил несколько купюр.
— Простите, — снова обратился к ней. — Вы Маруня?
— …
— Я Стармос. Тут в прошлую среду у озера обнаружили два тела. Скажите, кого там нашли?
— Отвянь! Ничего не знаю! — процедила она, показав мелкие, желтоватые зубы. И голос далеко не старушечий.
— Вы ж тогда были понятой, когда милиция тела осматривала? Мне Дарья Игоревна, дворничиха, сказала.
— Трепло твоя дворничиха! Я с ментами не якшаюсь! Проваливай!
У Стармоса нервы не выдержали. Подошел вплотную, схватил «старушку» за запястье и сжал что есть силы. Та скривилась от боли, но даже не пикнула.
— Послушай, Маруня! — Стармос, насупив брови, тихо и веско выдал ей в лицо. — Я хочу только знать, кого там нашли в среду?
— Пусти! Пусти, козел! — прошипела она, сверкнув серыми злыми глазками. — Я Самсону скажу!
— Мне уже *похрен*, кому жаловаться будешь! Да хоть президенту! Я девочку ищу. В последний раз спрашиваю! Кто там был?! Не скажешь, я тебе сейчас тут весь твой бизнес расхерачу! Скандала хочешь?!
— Че за наезд, *блин*! И с каких это должна тебе говорить? — шипела она.
— Вот с таких! — Стармос вынул пятисотрублевку и сунул ей под нос.
«Бабулька» резким движением выхватила купюру, скомкала и, пробормотав: «С этого бы…», сунула в карман юбки. Потом уже не таким яростным тоном негромко добавила:
— Отпусти!.. Сказала — отпустил! Люди смотрят, кретин!
Стармос выпустил ее руку. Маруня, получив свободу, отступила на пару шагов, вытянула к нему шею и, чуть присев, с кривой усмешкой быстро выдала:
— Сдохла твоя Сетка! Сдохла! Ты понял, Стармос?! И Пашка Шкет вместе с нею! Это они там были!
До него не сразу дошел чудовищный смысл услышанного. С таким пренебрежением, с такой издевательской злобной радостью это было сказано.
— Что-о-о?! — ошалело протянул он. — Ты… Ты… Откуда знаешь, что это Сетка?
— Я что, по-твоему, эту прошму-малолетку не знаю?! А?! И что она с тобой жила, извращенец?! Вечно эта соска там, у рынка шлялась. Она это была! Она! Ты понял?! И Шкет с нею был! Рядом лежали, наркоманы чертовы!
Стармос хотел еще что-то спросить, но не смог. Спазм в горле, потемнело в глазах, словно грозовая туча внезапно накрыла солнце. В этот момент парадная дверь роддома распахнулась. В сопровождении двух нянечек вышла улыбающаяся мамаша с белым кульком на руках, перевязанным розовой ленточкой. Ее тут же окружили встречающие, сыпля поздравлениями и восторгами по поводу малышки, громко подтверждая молодому отцу, что девочка вылитая он. Увидав это, лжебабулька Маруня тут же сгорбилась, состроила плаксивую мину, откуда-то достала иконку и, выставив ее перед собой, спешно зашаркала к встречающим, стуча по асфальту своей палкой. «Счастье-то какое! — совсем другим, жалобным, блеющим старческим голосом запричитала она. — Доченька народилась! Маме и папе на радость! Дай-то Бог ей здоровья и счастья! Счастья ее родителям! И жениха богатого, когда вырастет! Да будут светлыми ее денечки, и никогда не знает ни горя, ни печалей!..» Маруня еще некоторое время топталась вокруг этой группы встречающих, без умолку, как заевшая пластинка, повторяя одно и то же, пока какой-то мужчина не сунул ей купюру. Получив свое, Маруня отошла в сторону, поджидать выхода очередной мамаши. Стармос уже немного оправился от первого шока, подошел к ней, уточнить подробности и выяснить фамилию следователя, составлявшего тогда протокол. «Че те еще! — со злобой процедила она. — Не знаю, кто из ментов был! Свали уже! Работать мешаешь! Еще подумают, мы вместе. И никакой ты не Стармос! Как был Бабасук юродивый, так и остался! Свали *нафиг*, ханыга, а то закричу, что домогаешься!»
Сырая земля студит щеку. Что-то твердое и острое больно упирается в грудь. Ноги неудобно раскорячены. В паху и на внутренней стороне бедер неприятно холодит мокрым. Стармос открыл глаза. Он лежит на животе под деревом в каком-то лесу с высокими деревьями без подлеска и, похоже, обоссался. С трудом встал на четвереньки. Под ним неправильной формы булыжник с кулак. Именно этот булыжник так больно давил на грудь, когда лежал. Рядом светло-коричневый бумажный пакет с торчащим из него горлышком бутылки. Взял его, достал бутылку, посмотрел на свет. Ноль семь водки, в которой оставалось чуть-чуть на донышке. Приложился и в два глотка допил, даже не поморщившись. Еле поднялся на ноги. Тут же шатнуло и только дерево, которое приобнял, не дало завалиться. Собрался, поймал равновесие, огляделся. Место незнакомое. И это вовсе не лес, а парк. Невдалеке аллея. За ней сквозь деревья — двухэтажное желтое здание. Зачем-то посмотрел на часы, с трудом сфокусировавшись на циферблате. 16.33. Еще раз огляделся, пытаясь сориентироваться, бормоча себе под нос: «Во-о-о, *блин*! Где это я? Как я сюда?..» Долго так стоял в обнимку с деревом, пока сквозь муть все еще пьяного сознания не стали постепенно всплывать обрывки сегодняшнего дня.
От роддома, места, где появляются на свет, поплелся туда, откуда отправляют в последний путь — к моргу. Морг находился не так далеко, в пяти остановках всего, на улице Невского, рядом с больницей скорой помощи. Ни уговоры, ни мольбы, ни угрозы, ни десять тысяч, протянутые дежурному врачу, не помогли. Прозектор подтвердил, что в морге имеется неопознанное тело молодой девушки, но показать его может только с разрешения следователя, в чьем производстве находилось дело. И точка. Назвал фамилию этого следователя, дал его телефон, разрешил от них позвонить. Следователя на месте не оказалось. Сказали, будет ближе к обеду. Хотел немедленно поехать в отдел. Но тут спохватился, что сам, вроде как, в розыске. Ничего не добившись, Стармос вышел из здания морга, сел на скамеечку, закурил. «Кого бы попросить, чтоб к следователю сходил за меня? — раздумывал он. — Сетку надо бы похоронить по-человечески. Не так, как Ваську. Чтоб в белой шубке лежала. Чтоб хотя бы после смерти мечта ее сбылась… Вот, кого бы?.. А если?.. Если дворника Казбека попросить? Вроде мужик нормальным показался. Дать ему денег за это… Много, надеюсь, не запросит. Если и запросит, отдам все, что есть. Но застать-то его можно только завтра, с раннего утра. А до завтра дожить бы еще. Сейчас вот что делать?»
Из открытой дверцы похоронного автобуса, припаркованного рядом, послышалась музыка. Со вступления узнал «Una furtiva lagrima» (Одинокая слезинка украдкой), одну из своих любимых оперных арий. Дослушал тенора до конца, встал и пошел прочь, тихо напевая несколько первых запомнившихся строк, совсем не зная итальянского, повторяя их снова и снова:
Una furtiva lagrima
Negli occhi suoi spunto:
Quelle festose giovani
Invidiar sembro.
Che piu cercando io vo?
Che piu cercando io vo?
Также напевая, вышел на центральную улицу, набрел на киоск, в котором бездумно ткнул пальцем на бутылку водки и бумажный пакет, чтоб другие не видели, что именно пьет. Отхлебывая на ходу из горла и напевая, свернул в парк, разбитый вокруг больницы скорой помощи. Там под деревом и срубился.
Вспомнив все это, Стармос наконец сообразил, где находится. То желтое здание за аллеей — больница. Стало быть, выход направо. Отлепился от дерева и поплелся в ту сторону, пошатываясь. Вышел на улицу Невского, по которой и побрел, держа курс на свой сарайчик на острове. Пешеходный переход. Дорогу по нему переходил, будто бессмертный: никуда не глядя, только под ноги. Дойдя до середины, услышал справа пронзительный визг тормозов. Поднял голову. Не далее полуметра от него капот черного представительского «мерса», за лобовым стеклом которого перекошенная от злости лоснящаяся рожа водителя в кожаной кепке. Водитель, пуча глазюки и наливаясь краской, начал что-то орать. Но что именно, снаружи не было слышно. «Где-то я его видел», — равнодушно подумал Стармос, сунул руки в карманы, опять свесил голову и побрел дальше. Уже на тротуаре обернулся. Черный «мерс» рванул с места. На его передней пассажирской дверце заметил белые шашечки и надпись полукругом «Люкс Сити такси». «А-а-а! — подумал он. — Так вот почему его рожа показалась знакомой! Это ж тот самый водила, который меня из аэропорта подвозил, когда из Приуралья вернулся. Почти на полторы штуки нагрел, гад. Наверняка, очередного лоха разводит по счетчику. Из аэропорта по два бакса за километр везет». Стармос хмыкнул и поплелся дальше, не увидев за затонированными боковыми стеклами пассажирку такси.
Молодая женщина, сидевшая на заднем сиденье и смотревшая в боковое окошко, вздрогнула от внезапного визга тормозов. Ее бросило вперед так резко, что еле успела подставить руки, чтоб не удариться головой о переднее сиденье. Подняла глаза. Причиной экстренного торможения стал какой-то неопрятный, бородатый бомж с бритым черепом, с грязным лицом и обоссанными джинсами, нетвердой походкой переходивший дорогу, совершенно не глядя по сторонам, а лишь себе под ноги. Она была вполне согласна с эмоциональными проклятиями водителя в отношении этого конченного урода-алкаша, который прется через дорогу, не глядя. «Вот именно! — поддакнула ему. — Зенки зальет и прет напропалую! Из-за него чуть снова лоб себе не расшибла! Козел!» Когда машина тронулась и водитель перестал изрыгать проклятья, молодая женщина на заднем сидении подумала: «Эх! За три года ничего не изменилось. Все то же пьяное быдло на улицах».
Прохладное сентябрьское раннее утро в дымке стелющегося тумана, сквозь который сверху чистое голубое небо — примета грядущего ясного дня. Город еще спит, досматривая последние сны перед началом рабочего дня. У Дома профсоюзов одинокая фигура в темном длинном плаще с накинутым капюшоном размеренно, широкими махами сметает с дорожки мусор и опавшие листья. Его щ-щ-щть, щ-щ-щть, щ-щ-щть далеко слыхать в утренней тишине. Стармос приблизился к нему сзади, обошел по краю дорожки и встал на пути. Дворник прекратил мести, сунул под локоть черенок метлы, поднял голову и сдвинул назад капюшон. Желтоватое, иссушенное годами, немного вытянутое и осунувшееся лицо старика с азиатскими чертами. Некрупный нос, чуть приплюснутый крючком над тонкими губами. Густые, сросшиеся седые брови. Глубокие морщины на лбу, на впалых щеках и вокруг слезящихся темных глаз с красноватыми веками. Взгляд уверенный и спокойный, за которым чувствовались ум и опыт человека, много повидавшего и испытавшего на своем веку.
— Здравствуйте, Юсуф Ахметович! — обратился к нему Стармос.
— И тебе не хворать! Можешь обращаться «Казбек» и на ты… Че-то плохо выглядишь.
— Э-э-э, ну… это… Да Бог с ним!.. Скажите! Вы тогда, в субботу, уже знали о Сетке?
— Я же сказал: на «ты».
— Да-да, на «ты»! Так ты знал о Сетке?
— Знал.
— Почему сразу не сказал?
— Потому что ученый. Ангелу худых вестей всегда первый кнут достается. На то профессионалы есть: менты и лекари… Эх! — он глубоко вздохнул. — Еще и пожарные… Это их дело о смертях докладывать.
— Но мог хотя бы!.. А то я… — возбужденно воскликнул Стармос, но его перебили.
— И что б это изменило?
— …
— Закурим, что ли? — предложил Казбек.
Стармос полез за сигаретами. Дал закурить дворнику, сам прикурил.
— Ладно! Говори, зачем пришел? — спросил Казбек, сделав затяжку.
— Сетку… — Стармос сглотнул подступивший ком. — Сетку надо бы нормально похоронить.
— Надо.
— Я вчера в морге был. Дежурный сказал, что у них там тело девушки… неопознанное. Думаю, это Сетка. Попросил показать. Не дал, гад. Сказал, к следователю сначала. Вот, — вытащил из кармана и показал листок с фамилией и телефоном.
— Ну и?
— Я врача уговаривал. Ни в какую. Говорит, все через следователя.
— Мгу… — Казбек кивнул и задумался. — Вряд ли там твоя Сетка. Она ж, говорят, от передоза?
— …
— Тогда б тебе ее показали. Че там скрывать? Скорее всего, у них явно криминальная жмура неизвестная. Следаку хоть какая зацепка нужна. Поэтому и дал распоряжение: если спросят, показывать только через него. Просто так не покажет.
— Я ему деньги предлагал! — воскликнул Стармос.
— Деньги? Хе! — Казбек усмехнулся без улыбки. — Не все ими меряется. Что ему твои деньги? Место у него уж больно хлебное. Для него это тьфу, мелочь, чтоб так подставляться.
— Слушай, Казбек, хотел бы тебя попросить…
— К тому следаку сходить, что ли?
— Да. Чтоб дал разрешение посмотреть.
— Сам-то чего?
— Я… Это… — Стармос замялся. — Как его?
— Натворил что? Ментов шугаешься?
— Да, вроде того.
— А чего Томку не попросишь?
— Так Сетка Томе тоже вроде как, не чужая. Нравилась ей девчонка. Скажу — так расстроится, реветь будет. Не хотелось бы.
— Правильно решил. Тоже ангелом худых вестей быть не желаешь. Не надо ей рассказывать. Потом как-нибудь узнает. А тут еще и труп опознавать. И так баба лиха за жизнь хапнула. На десятерых хватит.
— Казбек, не просто так прошу. Я тебе заплачу!
— Заплатит он… Ишь, Рокфеллер выискался! За крысу меня держишь? А?!
— Нет-нет! Не держу! Я это… — Стармос, возвысив голос, пытался оправдаться за бестактность.
— Не кипишуй! — перебил Казбек. — Я сегодня на нулях. Зарплата в ЖЭУ только завтра. Пару сотен найдется?
— Пара сотен?! — переспросил Стармос и полез в карман. — Больше! Бери больше! Сейчас… Вот! — вытащил и протянул нетолстую стопку сложенных купюр.
— Я сказал: пара сотен. И это не мне. Это участковому на проставу. Наш участковый, Егорыч, — нормальный мужик, хоть и мент. Его попрошу разузнать насчет Сетки, чтоб самим в ментовку не соваться. Там они все друг с другом вась-вась. Добазарятся. Раньше Егорыч, когда еще старлеем был, беленькой не брезговал. Сейчас обурел. Меньше, чем с коньяком, не подходи. Но все равно, мужик нормальный. Поможет.
— Да-да, конечно! Бери! — он протянул Казбеку всю пачку денег. — Может, себе еще возьмешь? Ты ж на нулях!
Казбек вытащил две сотенные. Протянутую руку с остальными отодвинул в сторону.
— Спрячь! Тебе еще понадобится Сетку похоронить. Я сейчас здесь домету. Потом к девяти схожу в участок, с Егорычем добазарюсь. Здесь встретимся после обеда, в два. Вон на той скамейке. К тому времени, надеюсь, насчет Сетки все прояснится. Не опаздывай только!
— Не, не опоздаю!
— Тогда бывай!
Казбек взялся за свою метлу и продолжил широкими махами мести дорожку. Стармос же сунул руки в карманы и поплелся прочь.
Ясный, теплый сентябрьский день. Во вторник днем на аллеях возле Дома профсоюзов, что у Нижнего озера, немноголюдно. К концу обеденного перерыва офисный планктон потянулся обратно в свои кабинеты после ланча в близлежащих кафе. Детвора с портфелями и ранцами, по одному или ватагами, возвращалась домой после первой смены в школе. На одинокой скамейке у дорожки, спускающейся вниз, к озеру, сидел бородатый человек с бритым черепом под черной бейсболкой, курил одну за другой и постоянно оглядывался по сторонам, кого-то ожидая. Одет в синие джинсы, клетчатую рубаху навыпуск с закатанными рукавами, на ногах легкие полукеды. Рядом с ним на скамейке объемный белый пакет.
В назначенное место Стармос пришел еще в половине второго. Извелся весь, подгоняя время, в ожидании Казбека. Вот уже стукнуло два. А дворника все не было. Его высокую фигуру на дорожке со стороны озера заметил спустя сорок минут и полпачки выкуренных сигарет. Одет в темно-синий костюм в тонкую, редкую белую полоску, слегка помятый и потертый. Белая рубашка, широкий галстук. Короткую, аккуратную стрижку седых волос прикрывает черная шляпа. Стармос, как только его увидел, встал, встречая.
— Прости, брат! — начал Казбек еще на подходе. — Сам не люблю опаздывать. Но не от меня зависит. Егорыча ждал, пока из отдела вернется. Да ты не дергайся, садись! Базар нескорый получится.
Казбек подошел и пожал протянутую руку. Оба сели на скамейку.
— Чего там у тебя в пакете? — спросил дворник, когда уселись.
— А! — Стармос небрежно махнул рукой. — Шубка белая. Сетка о такой мечтала. По случаю достал. Как раз в тот день, когда она… В общем, хочу ее в ней похоронить. Чтобы… — запнулся, так как опять ком к горлу. — Курить будешь? — спросил сдавленным голосом.
— Давай!
Закурили. После третьей затяжки Стармос не выдержал.
— Ну, что там? Не тяни!
Казбек еще пару раз затянулся и начал:
— В общем, расклад такой… — умолк, еще раз затянулся, выдохнул дым и продолжил: — неопознанная жмура в морге — не Сетка. Там лохматая, с мокрухой. Четыре ножевых у девки. На стройке, на Артиллерийской нашли.
— А Сетка тогда где?! —возбужденно выкрикнул Стармос.
— Не спеши! Спешить уж некуда. Давай все по порядку! В общем так, на прошлой неделе, в среду, на жмуров у озера выезжал старлей Тихонов. Понятой была Марычева. Погоняло Маруня. Она под Самсоном ходит, у роддома побирается.
— Знаю. Я с ней вчера разговаривал. Это она мне про Сетку…
— М-гу… Так эта Маруня опознала и Пашку Шкета, и Сетку. Про Сетку следаку сказала, что сирота бездомная. Тихонов дело возбудил и в тот же день передал в отдел по борьбе с наркотиками. А там у них зашквар полный. Говорит: поступила в Калининград партия герыча, наполовину с синтетикой разбадяжена. От этой шняги за неделю в городе тридцать четыре жмура. Ширнулся — и не проснулся уже. Достаточно одного раза. Шайтаны проклятые!
— Значит, Сетка все-таки ширялась? — спросил Стармос, упершись локтями в колени и глядя в землю. — А я и не замечал.
— Нет, Сетка не ширялась. В морге осмотр делали: только один след от укола нашли. В первый раз попробовала. Пашка Шкет тоже не ширялся. Так, травкой баловался. Там у них, у забора роддома, окурок от косяка анаши нашли. Видать, покурили, потом догнаться захотели. Эту шнягу паленую им Гудя-косой подогнал, ширик со стажем и мелкий шинкарь. Это тот, кто третий с ними был. Он-то живой остался. В больнице откачали. Видать, привык к такой отраве. А Сетка с Пашкой только попробовали и… сразу оба. Гудю в больнице следаки крутили, хотели узнать, где эту дрянь достал. По всей ментовке шухер большой. Столько жмуров за неделю! Так и не выяснили, откуда. Сослались на заезжих оптовиков… Ага, заезжих! Барыги местные где-то по дешевке отраву купили, по шинкарям раскидали. А тех барыг трогать не будут. Все под ментовской крышей, сучары! Только всякую мелочь шерстят.
— А Сетка? Где она сейчас?!
Казбек сразу не ответил, долго крутил в пальцах уже погасший окурок.
— Ну? — настаивал Стармос.
— Закопали Сетку, — сглотнув, глухо ответил Казбек.
— Как это — закопали?! — Стармос аж вскочил.
— Так и закопали… — дворник говорил так же глухо и отрешенно. — Ее с Пашкой в морг на Летней определили. Там даже вскрытие не делали. Жмуров полно. Не успевали. А у этих все очевидно. От той шняги паленой. Поэтому только наружный осмотр сделали. У Пашки родственники есть. Мамаша-алкашка, еще дядька, брат ее. Тот нормальный. Они забрали Пашку похоронить. А у Сетки никого. Сирота бездомная. Ее сразу в невостребованные определили. Морги забиты. Поступающих жмуров складывать уже некуда. Жалуются. Вот следователь и определил, не дожидаясь срока, всех заведомо невостребованных захоронить. И чтоб в пятницу, перед выходными. На выходных у них опять наплыв ожидался. И Сетку вместе с теми…
Казбек замолчал. Стармос сидел, склонившись, и смотрел расширенными глазами в одну точку на земле.
— И где теперь могилку искать? — спросил он.
— Не знаю. Таких, говорят, либо на Цветковском, либо на Сазоновском кладбище хоронят. Там места для этого специальные есть. В морге, на Летней, спросить надо, куда отвезли.
Стармос ничего не ответил. Так и сидели минут пять молча, оба уставившись в землю.
— Помянем, что ли? — предложил Стармос и достал из пакета старенький китайский термос.
— …
Свинтил крышку, налил в нее из термоса темной жидкости, передал Казбеку. Тот взял, понюхал содержимое.
— Коньяк… Э-э-эх! — вздохнул он и воздел глаза. — О, Алла, прими за чай! — с этими словами махом выпил.
Стармос подлил еще в крышку, выпил сам. Потом выкурили по сигарете и еще раз повторили коньяк по полкрышке от термоса. Казбек встал.
— Пойду я! — сказал он.
— Спасибо тебе!
— Не за что. Ты уж не обессудь, что так вышло. Чем мог.
— Еще раз, спасибо!
— Могилку пойдешь искать?
— Да.
— Зачем?
— Крест поставлю. Чтоб память была.
— Память не в крестах, а в сердце. Оставь мертвых мертвым! Ее душа уже далеко. А тело что? Тлен. Это уже не она. И кресты здесь не помогут. Только в сердце твоем она с тобой будет.
— …
— Прощай, Стармос! — Казбек протянул руку.
Стармос, не вставая и не поднимая головы, вяло пожал ее.
— Если что, знаешь, как найти, — с этими словами дворник повернулся и зашагал по дорожке вниз, в сторону озера.

«Прощай, Сетка! Скоро и я здесь буду», — тихо сказал Стармос и повесил белую шубку на плечиках на самодельный крест, торчащий из длинного земляного вала общей могилы. Где именно похоронена девочка, так и не нашел. В морге на Летней ему сказали, что в пятницу, тридцать первого августа, под вечер на кладбища отправили две партии невостребованных трупов. Одну — на Цветковское, другую — на Сазоновское. Была там и девочка, Светлана Ланина. Отчество и год рождения неизвестны. В запарке от поступающих ежечасно трупов случилась неразбериха в документах. Тела, упакованные в пластиковые мешки, грузили спешно, чтоб скорее освободить место и чтоб кладбищенские рабочие успели до конца смены их закопать. В какую именно партию попало тело Сетки, ответить так и не смогли. Быть может, увезли на Цветковское, а может, и на Сазоновское. Но и на кладбищах не разобраться. Из-за резкого наплыва покойников, невостребованных хоронили не в отдельных могилах, как раньше, а в общей траншее, зарытой бульдозером, оставив длинный вал, в который беспорядочно натыкали дощечки с номерами. Кричать и ругаться, чтоб показали точное место захоронения, бесполезно. Одних слов, что ты родственник, недостаточно. Документы подавай! И на умершую тоже.
Не зная, где именно похоронили Сетку, Стармос сделал два креста. Один поставил посреди вала общей могилы на Цветковском кладбище, второй такой же — на Сазоновском. Именно второй крест выбрал, чтобы повесить на него белую шубку, о которой так мечтала Сетка. Шубка исчезла уже через день. Кто-то прибрал себе подарок покойнице.
Потом Стармос до середины октября ежедневно навещал эти кладбища по очереди. День на одном, день на другом. Придет, постоит у креста, положит две гвоздики, сядет рядом на землю, достанет бутылочку крепленого вина, откроет и прикладывается понемногу. Здесь, на кладбищенском отшибе, ему никто не мешает. Люди к бесхозным не ходят. Даже собаки не забегают. Тут псинам и поживиться-то нечем. Нет здесь подношений, печенек и конфет, что живые на могилках оставляют мертвым. «Эх, Сетка-Сетка! — думал он, отхлебывая из бутылки. — Светлый ты человечек! Была в моей жизни еще одна Светлана, жена бывшая. Все у нее было. И детство нормальное. Потом и достаток, и дом, и машина, и даже муж какой-никакой в моем лице. Было у нее все. А душа черная оказалась. У тебя же, Сетка, всё закончилось на детстве, которого и не было. Сызмальства в грязи и мерзости, изнасилованная и развращенная с молчаливого согласия собственной матери. А душу не испачкала, чистой осталась. Вот так вот бывает… Прости меня, Сетка! Не уберег! Прости! Земля тебе пухом!»
Частенько в сумерках редким, припозднившимся посетителям кладбища, решившим после работы навестить могилки близких, навстречу попадался пьяный мужик со всклокоченной бородой, в грязной куртке и джинсах. Идет, пошатываясь и спотыкаясь, бубня себе под нос что-то нечленораздельное, так как в силу своей уникальной реакции на опьянение не мог выговорить и слова, поскольку его язык сильно не поспевал за мыслью и выдавал лишь первые звуки фраз, которые хотел сказать. Может, и хорошо, что не мог выговорить. А то такую фигню бы озвучивал!

«Когда могилку дочки найти не сможешь…» — из предсказания цыганки.

Глава 13. Возвращение блудной дщери, или самая черная пятница

«Динь, динь, динь» — динамики гулко разнесли вызов электронного ксилофона. Приятный женский голос, немного гнусавя, будто нос заложило, мило известил: «Произвел посадку самолет, прибывший рейсом двадцать четыре ноль пять из Москвы». В зале аэропорта оживились. С мест повскакивали женщины с букетами цветов, некоторые с детьми, и потянулись в зону прилета, где вскоре образовалась толпа. Минут через двадцать двери распахнулись. Окружившие выход загалдели. Появились первые пассажиры: улыбающиеся мужики с обветренными, загорелыми лицами. Увидав своего, к нему тут же бросалась кто-то из встречающих. Восклицания, объятья, слезы, смех, поцелуи. Так встречают экипажи судов, вернувшиеся после долгих рейсов. Остальные пассажиры проходили мимо, быть может, внутренне завидуя такому страстному, родному приему их попутчиков. Последней вышла молодая женщина в строгом костюме цвета «кремовый хаки»: слегка расклешенная юбка до колен и пиджак, под которым бледно-васильковая блуза. Вместо галстука — черный шнурок, завязанный замысловатым бантиком. В цвет шнурку классические туфельки на высокой шпильке. В руке бежевая дорожная сумка. Русые волосы собраны в хвост «Пузыри», заколотый у основания «крабиком» с черными стразами. Смугловатое от загара лицо ухожено, слегка в макияже. Яркая помада. Спинка натянута, голова прямо. Идет не спеша, покачивая бедрами, как по подиуму. Ее можно было бы принять за крутую бизнес-леди или, как минимум, за руководителя какого-нибудь департамента мэрии, если бы не взгляд. В нем не чувствовалось уверенности. Настороженный, даже испуганный. Глаза не на месте, бегают. Женщина прошла между стоявшими на проходе целующимися и обнимающимися парами, слегка покосившись на них. Когда миновала всех, глубоко вздохнула и беззвучно выдохнула, казалось, с сожалением.
Светлана прошла на середину зала аэропорта, остановилась, поставила на пол сумку, запрокинула голову, прикрыла глаза и сказала негромко: «Вот я и дома!» «Динь, динь, динь» — опять пропел электронный ксилофон, привлекая внимание к следующему объявлению. «Пассажирам рейса двадцать четыре ноль пять, Москва-Калининград… Выдача багажа осуществляется на стойке 2 Б, в правом крыле аэропорта». Светлана спохватилась, огляделась, пытаясь сориентироваться, с какой стороны «право» и где там стойка «два бэ».
Только вышла из дверей аэропорта, как сбоку подскочил какой-то грузный мужик в замшевой куртке, кожаной кепке, с лоснящимся лицом.
— Позвольте, помогу! — обратился с заискивающей улыбкой, щуря маленькие глазки и указывая на здоровенный синий чемодан, который Светлана с заметным усилием катила за собой.
Благодарно улыбнулась, позволила, уступив ему ручку.
— Погода какая! Прям лето, — любезный мужчина пытался завязать разговор, следуя за ней с чемоданом к стоянке, и тут же спросил: — Такси до города не желаете?
— Почем у вас? — поинтересовалась немного надменно, не оборачиваясь.
— По счетчику. Исключительно по счетчику, — живо ответил он.
— Если по счетчику, то… М-м-м… поехали!
Светлана, шедшая спереди, не увидела, как и без того широкое лицо мужчины расплылось в радостной улыбке, а глаза сузились до щелочек.
Черный «мерседес» с белыми шашечками и надписью на передней дверце «Люкс Сити Такси» выглядел представительским, только когда стоял. Мягкие кожаные сиденья, чистенький салон, аромат ванили. Только тронулись — и ощущение комфорта исчезло. Передняя подвеска неприятно погромыхивала на ухабах, от чего казалось, сейчас что-то отвалится, и они застрянут посреди пути. Но Светлана не стала выговаривать таксисту за подобный дискомфорт. Понадеялась, как-нибудь да доберутся.
За окном машины проплывали знакомые с детства пейзажи: шеренги деревьев по обочинам дороги, лес, поля, луга, поселки. Вскоре въехали в город. Потянулись невзрачные окраины. Вроде должны нахлынуть воспоминания, умиление от встречи с Родиной. Ан нет! Равнодушие. «Будто и не уезжала, — думала Светлана. — Столько мечтала о возвращении, представляла, воображала! Вернулась — и ничего не тронуло. Ни-че-го!.. Не зря ж говорится: возвращаются не куда, а к кому. А у меня здесь… Э-э-эх! Ни-ко-го!.. Ни мужа, ни друзей, ни даже бабушки уже. Только подружка Галка осталась. Да и та сейчас где-то в отпуске. Опять одна! Сука!.. Ой, че-то не в те дебри понесло! Ща опять на слезу пробьет. Всё! Хватит соплей! Просто устала… Боже, как я устала! Так… Сейчас домой и сразу в ванну, отмокать. Но сперва заказать что-нибудь на ужин. Жрать хочу — невозможно. Потом в постель и спать, спать, спать… Все дела на завтра. А завтра… Ох уж мне это «завтра»! Так! Сперва в офис. Или… Или в салон, че ли?.. Бли-и-ин! Как же не хочется! Как не хочется влазить во все то дерьмо, что без меня тут наворотили! Дядя, скот! Понадеялась, доверилась. А он... И зачем послушалась бабушку, назначила генеральным?! Родня называется, «племяшку не обманет»! *Чудак*, *ёк*!.. Завалил все дела и смылся в командировку. Зарплату в фирмах не платил с июня. Все разбежались… Стоп! А почему не платил? Он же о прибылях за июль отчитался! Шестьдесят три штуки баксов!.. За май и июнь где-то по столько же. По его отчетам, за последние тридцать три месяца прибыли должно быть около двух миллионов… баксов! А зарплату не платил. Куда деньги дел?! Спер, че ли? Растратил?.. Эх, бабуля-бабуля! Подсунула своего сыночка-афериста. Сама померла, а мне расхлебывай?! Так… А не заглянуть ли с утра к тетке Люде, пока на работу не ушла? Спрошу насчет дяди, куда свалил. Может, про деньги что знает, куда делись? Она вроде здесь, не уехала. Мама по телефону говорила… Ага, тетка! Только приду, сразу наезжать начнет, прошмандовкой обзывать. Как тогда. Может и драться полезть. Еще та хабалка… Во! Придумала! Начну-ка с охранной фирмы! Телохранителя найму, и чтоб с машиной. Так будет спокойнее. Вот с ним можно и к тетке. Пусть только попробует вякнуть! Э-э-эх! Во сколько ж мне это станет? М-м-м… Окопов-Окопов! Из-за тебя всё! Если б тогда не сбежал, то ничего такого… Наверняка, сдох уже где-нибудь. Почти три года его никто не видел. Э-э-эх! Козел!»
Размышления Светланы прервал внезапный визг тормозов, и подвеска автомобиля громыхнула так, что показалось — в кого-то въехали. Ее резко бросило вперед. Вовремя подставила руки. Иначе точно бы ударилась лбом о переднее сиденье. Сердце екнуло, глаза по семь копеек. В легкой панике завертела головой и увидела через лобовое стекло, что причиной столь экстренного торможения стал какой-то неопрятный, бородатый алкаш с бритым черепом и одутловатой рожей. Щека грязная. Рубаха в клетку навыпуск с прилипшими травинками и листьями. Потертые джинсы с отчетливым мокрым пятном вокруг промежности. Еще и обоссался. Алкаш нетвердой походкой переходил дорогу, не глядя по сторонам, а лишь себе под ноги. Услыхав визг тормозов, он с некоторым запозданием поднял глаза, посмотрел мутным, блуждающим взглядом, ухмыльнулся, сунул руки в карманы и поплелся дальше, опять свесив голову. «Куда?! Куда прешь, скотина обоссанная?! — проорал таксист, припав грудью к рулю. — Жить надоело?! Нажрался и никуда не смотрит! Дорога здесь, *чудак*!.. Нет, вы видели?! — водила немного повернул голову назад, эмоционально обращаясь к пассажирке. — Его чуть не сшибли, а ему всё… Прет, не глядя, урод! Сейчас как бы!.. Так потом отвечай за него, за эту алкашню!» «Вот именно! — поддакнула Светлана, переводя дыхание. — Зенки зальет и прет напропалую! Из-за него опять чуть лоб себе не расшибла! Козел!» Водитель в возбуждении вскинул руки, грохнул обеими о руль и, когда забулдыга прошел мимо, рванул с места. «Эх! За три года ничего не изменилось, — подумала она, обернувшись, глядя через заднее стекло на удаляющегося алкаша. — Все то же пьяное быдло на улицах». Она всё смотрела назад и не могла оторвать взгляда от этого грязного бомжа, пока его не скрыли придорожные кусты. Когда его не стало видно, отчего-то вздрогнула — и комок к горлу. Сглотнула, приложив руку к груди.

— Курортная! — воскликнул водитель, обернувшись, закинув локоть на сиденье. — Выходить будем?
Светлана никак не реагировала. Уже с минуту сидела неподвижно, впершись взглядом в боковое окно. Калитка, ворота, кованый забор, сквозь прутья которого видны ее дом и участок. Тусклые, давно не мытые стекла. Дикий виноград, уже подпаленный по краям осенним красным, оплел сбоку колонны крыльца и часть стены, закрыв собой половину окон фасада. Грязные дорожки с проросшей между плитками травой, с кучками засохшего собачьего дерьма и сгнившей прошлогодней листвой. Вместо аккуратного газона — дикое разнотравье по колено. Вишни, яблони, груши, персики, черешня и сливы вымахали чуть ли не вдвое, раздались вширь, отчего кроны переплелись и уже ничем не напоминали прежнего аккуратного садика. Банька, что чуть в стороне от дома, утопла в зарослях крапивы в человеческий рост. Из щели почтового ящика, встроенного в один из кирпичных столбов калитки, битком торчат смятые, пожелтевшие от времени и покоробленные дождем бумаги. Запустение. Полнейшее запустение. Всё уныло, тоскливо и мрачно даже при солнечном свете. А что творится внутри?! Она вспомнила, как после отъезда Окопова целых три месяца не поднималась в мансарду, в комнатку, в которой иногда уединялась поплакать или чтоб не видеть рожи мужа. Тогда че-то не проконтролировала новую домработницу, которая все эти три месяца там не убиралась. А как зашла, ахнула. Всё в пыли, особенно заметной в отпечатках от каждого прикосновения. По углам паутина. Вспомнив это, Светлана живо представила, что может твориться сейчас в ее доме по прошествии трех лет. Кругом пыль, бахрома паутины, затхлый дух, гулкое эхо по комнатам от цокота собственных шпилек и призрачная тень бывшего мужа выплывает из его кабинета. Потребуется не один день, а может, и не одна неделя, чтоб оживить дом, навести там порядок. Сейчас на это ни сил, ни смелости. Одна туда ни за что не войдет. Только в сопровождении кого-то. Потому что страшно.
— Ну! — настаивал водитель. — Так и будем сидеть?! Дамочка, вы уж решайтесь на что-нибудь! Мне работать надо.
— Я не буду здесь выходить! — Светлана наконец опомнилась. — Пожалуйста, отвезите в отель! Знаете какой-нибудь хороший поблизости?
— Хороший?! — его рот растянула улыбка, и глазки сузились до щелочек. — Как же, знаю! «Дейма».
— Где это?
— В Балтрайоне.
— Так далеко?! Здесь же рядом вроде «Турист» есть?
— «Турист» не рекомендую. Вы ж просили хороший! Мои пассажиры, кто там жил, частенько на него жаловались. А «Дейма» недавно после ремонта, имеются люксовые номера. Все хвалили.
— Значит, в Балтрайоне? — вздохнула. — Ладно уж, поехали!
Прибыли. Светлана недоверчиво покосилось на дом желтоватого кирпича. По виду — обычная девятиэтажка спальных районов. Только по вывеске у входа можно догадаться, что это не абы че, а гостиница аж в три звезды. Таксист назвал сумму за поездку в две тысячи сто семьдесят два рубля и сорок копеек. Светлана подумала, ослышалась. А этот с лоснящейся рожей, нагло улыбаясь, показал на счетчик. То была последняя капля. Минут десять возмущалась, скандалила за такую безбожную цену, когда буквально три часа назад из центра Москвы добралась до Шереметьево всего за четыреста рублей. Водитель, видать, привыкший к таким инцидентам, спокойно, с кривой ухмылкой парировал ее выпады, ссылаясь на показания счетчика; прайс-лист; что у них «Люкс Сити Такси», машины повышенного комфорта, поэтому и расценки такие. Вцепившись в последний аргумент, Светлана начала поносить развалюху с громыхающей подвеской, в которой комфорта не более, чем у телеги. Водила и к этому был готов. Заблокировал двери, не давая выйти. Пригрозил вызвать милицию, если не расплатится. Пришлось сдаться. Заплатила, потребовав сдачу до копеечки.
Долгожданное возвращение домой получилось не таким, как представляла. Никакой радости. По пути из аэропорта чуть не сбили человека. Собственный дом в полном запустении, куда и заходить страшно. Скандал с таксистом-аферистом, разведшим на бабки. В довершение , все люксовые номера этой гостиницы оказались заняты. Пришлось довольствоваться простеньким, небольшим номером, в котором вместо ванны — душевая кабинка. А завтра еще дел невпроворот, и она понятия не имеет, с какого конца браться. Перед тем как уснуть, который раз слезы в подушку. Так для Светланы закончился понедельник, 3 сентября 2007 года, ее первый день по возвращении домой.
Вторник закончился для нее такими же слезами, которые проливала уже в люксовом номере гостиницы «Турист» наедине с бутылочкой виски и пачкой сигарет.
В тот день, после завтрака, облачилась во вчерашний деловой костюм бизнес-леди. Начать решила с визита в охранное предприятие «Гюрза», нанять себе телохранителей. К сожалению, таковых, готовых немедленно взяться за охрану ее тела, там не нашлось. Обещали к завтрашнему прислать.
Следующим пунктом стало посещение головного офиса ее компании «Эуро Ист-Вест Транс». Направляясь туда, Светлана сильно переживала. Еще в Брно от Афанасия узнала, что из руководства в офисе никого, люди разбежались. Поэтому ожидала увидеть там полнейший разгром: выбитые стекла; сквозняки гоняют листки по пустым коридорам; двери в кабинеты нараспашку; на столах груды бумаг и папок; стеллажи опрокинуты; мониторы компьютеров разбиты или украдены; похабные надписи и рисунки из баллончиков по всем стенам; полы изгажены. Однако, подъехав на такси, обнаружила: стекла целые и даже вроде чистые, на входе дежурит охранник, внутри порядок. Вот только непривычно тихо, из сотрудников никого. Охранник, вежливый молодой человек в камуфляже, дальше вестибюля пройти не дал. По мобильнику известил кого-то о прибытии владелицы компании, просил спуститься. Пока ждали, охранник много чего услышал про себя и безобразие с беззаконием, когда собственницу не пускают в ее владения. Все это слушал молча с улыбкой, кивая, как бы соглашаясь с доводами разгневанной дамы. Минут через десять в вестибюле появился худенький паренек, совсем юный, наверное, двадцати еще нет, в черном строгом костюме, который казался ему великоват, в белой рубашке и при галстуке. В руках синяя папка-планшет для подписей.
— Какого тут происходит?! — воскликнула уже разгоряченная Светлана, обращаясь к подходившему парню. — Почему меня не пускают в собственный офис?!
— Здравствуйте, Светлана Владимировна! — подойдя, чернявый паренек вежливо поздоровался, слегка кивнул и представился, протянув руку. — Коцман Лев Давидович.
Она демонстративно проигнорировала протянутую руку. С возмущением спросила: — Коцман?.. Вы что, здесь работаете?!
— Да.
— А-а-а, всё понятно! — ее тон звучал утвердительно. — Вас на работу принял Геннадий Арсентьевич!
— Нет.
— Как нет?!
— Я к Геннадию Арсентьевичу не имею никакого отношения. Он меня на работу не принимал. М-м-м… Мне бы самому хотелось его видеть. Но он, говорят, дней десять назад куда-то уехал.
— Тогда, э-э-э… — от возмущения запнулась. — Тогда, не понимаю, какого черта вы тут делаете?! И вообще, кто вы такой?!
— Помощник конкурсного управляющего.
— Помощник кого?!
— Светлана Владимировна, вы, наверное, еще не в курсе, но с двадцать девятого августа компания «Эуро Ист-Вест Транс» находится в состоянии банкротства. Вот, пожалуйста, — он раскрыл папку, достал скрепленные бумаги и протянул ей. — Решение арбитражного суда.
— Банкротства?! — эмоционально переспросила. — Какого банкротства?!
— Обыкновенного. Возьмите! Там все написано.
Светлана неуверенно взяла бумаги. Глянула на титульную страницу. Герб, наименование суда и чуть ниже — выделенный заголовок в две строки: «Именем Российской Федерации. РЕШЕНИЕ». Че-то не впечатлило. Показалось, нечто подобное уже видела. Сначала никак не могла сообразить, потом вспомнила. Вспомнила, как получала в суде такие же бумаги с гербом: решения о расторжении брака и о разделе совместно нажитого имущества. Тогда уже знала цену таким вот судебным актам, вынесенным в отсутствии одной из сторон, и что это может быть элементарно отменено в случае обжалования. Легкая, брезгливая улыбка тронула ее губы.
— Послушайте, юноша! — медленно и внятно, с кривой, нервной полуулыбкой отчеканила она. — Я только вчера приехала. Не была здесь почти три года. Вместо себя оставила генерального директора, Геннадия Арсентьевича. Еще не знаю, что без меня он тут наворотил, но… Да будет вам известно, у него никогда не было полномочий в отношении имущества компаний. Он не имеет право ни продать его, ни заложить в банк, ни еще что сделать. Мы это специально так предусмотрели, когда назначали. Почитайте учредительные документы и мои решения о его назначении! Так что засуньте себе эти бумаги куда подальше! Этот мой офис! Понятно?!
— Нет, Светлана Владимировна, вы не правы! Офис не ваш, — тон у юнца невозмутим. И улыбка вежливая.
— Что-о-о?! Как это не мой?! Без моего ведома с этим имуществом ничего нельзя сделать!
— Этот офис, а также все остальное имущество принадлежит не вам, а компании «Эуро Ист-Вест Транс».
— Но «Эуро Ист-Вест Транс» — моя компания! — в запале выкрикнула Светлана и тут же спохватилась, настороженно спросив: — Или… Или что? Уже нет?!
— Компания ваша. Но с момента начала процедуры банкротства все полномочия по управлению и распоряжению имуществом вашей компании переходят к конкурсному управляющему, назначенному судом. Он издал распоряжение: в целях сохранности имущества должника, взять все объекты компании под охрану и никого на них не допускать без его разрешения, включая и собственников.
— Я что, по-вашему, здесь уже никто?
— Почему никто? Вы как были единоличным собственником компании, так и остались. Вот только до завершения процедуры банкротства управлять и распоряжаться имуществом не вправе.
— Почему не вправе?!
— Понимаю, вам все это неприятно. Но таков закон.
— Какой, нафиг, закон?!
— Я не уполномочен давать консультации. Обратитесь к своему юристу. Он всё вам объяснит.
Светлана хотела что-то возразить, но не нашлась. Творилась какая-то чертовщина, в которой не могла разобраться. Но ясно одно: ее транспортная компания, логистический центр, склады, мастерские, терминалы и всё-всё-всё, что считала своей собственностью, на что так рассчитывала, продав, накрылись медным тазом. Она здесь уже никто.
— Я хочу поговорить с вашим этим… — тон раздраженный, губки натянуты и поджаты. — Как его… Управляющим. Он сейчас здесь?
— Нет. Леонид Викторович живет в Петербурге. Здесь бывает несколько раз в месяц. Кстати, очень хорошо, что зашли. Собрание кредиторов назначено на пятницу, седьмого сентября, в десять часов. Вы, как должник, тоже туда приглашены. Там же сможете поговорить с конкурсным управляющим.
— Я-а-а должни-и-ик?! — протянула она, вытаращив глаза.
На этот возглас юноша только кивнул, и его вежливая улыбка, показалось, стала чуть шире. Достал из папки еще два листка, один из которых протянул Светлане.
— Что это? — с подозрением покосилась на бумаги.
— Уведомление о проведении собрания. Распишитесь, пожалуйста, здесь, что получили!
— Без адвоката подписывать ничего не буду!
— Ну тогда ставлю отметку, что от подписи отказались. А Стас, — он кивнул на охранника, — письменно подтвердит.
Охранник Стас, стоявший чуть в стороне с руками за спину, невозмутимо кивнул в знак того, что непременно подтвердит.
— Что-о-о! — Светлана вскипела, и ее лицо исказила гримаса. — Это беспредел какой-то! Да я… Я жаловаться на вас буду… Прокурору! У меня прокурор района знакомый! Ремизов!
— Ваше право. Жалуйтесь.
— Аферисты!
На этот выкрик Лев Давидович снисходительно ухмыльнулся так, как ухмыляются на угрозы заведомо слабейшего. Однако юношеский темперамент не дал ему эффектно закончить эту перепалку, промолчать. Добавил-таки от себя лишнего повышенным тоном:
— Это мы аферисты?! Да на себя посмотрите! Куда нам до вас!
Краска моментально вдарила ей в лицо. Уже хотела высказать этому сопляку все, что думает о нем и о его шефе, конкурсном управляющем, как до нее дошел смысл сказанного. Ее только что обвинили в том, что хотела бы скрыть ото всех. С момента, как решилась на план развода, предложенный Юрием, чувствовала, что поступает не вполне законно. Чувство превратилось в уверенность после эмоциональных скандалов с носатым в Бильбао и Кали. Считала ли свои действия справедливыми? Безусловно! С определенного момента внушила себе это. Но вот с точки зрения законности… Нет, такой твердой уверенности у нее никогда не было. Сейчас этот пацан недвусмысленно намекнул, ему кое-что известно из того, что хотела бы оставить в тайне. В бессильной злобе Светлана сжала зубы, кулаки, развернулась и, сверкнув напоследок лютым взглядом, вышла из офиса.
Опомнилась уже у Центрального парка. В приступе ярости отмахала скорым шагом с версту, твердя про себя: «Я этого так не оставлю, скоты! Они у меня еще попляшут! Я им устрою! Я на них всех натравлю!» На перекрестке внезапно остановилась. «Куда это я несусь?!» — мелькнуло у нее. Огляделась. Хорошо знакомые еще с универа улицы за три года сильно изменились, прям не узнать. На некогда пустырях — новые, красивые дома. На первых этажах старых пооткрывалось множество магазинов и кафе, по виду ничуть не хуже, чем в Европе. И машины на дорогах такие же, как там. Обратив на это внимание, заставила себя успокоиться и попытаться мыслить логически. А логика подсказывала, что за время ее отсутствия изменился не только город, но и люди, кого знала. Связи, которыми здесь обросла, давно оборвались за давностью и на их восстановление понадобится не один месяц, а то и год. А компанию надо спасать срочно. Отжав у нее все имущество компании, сослались на какое-то решение суда. Стало быть, требуются не столь связи, сколь законники. Нужен адвокат. Хороший адвокат. Лучший! Да чтоб со связями! Но где ж такого взять? Таковых в число ее знакомых и раньше то не входило. Был один, Юрий. Да и тот…
Перешла дорогу, зашла в кафе, заказала кофе и, наплевав на диету, круассан с шоколадом: мозг подпитать, чтоб лучше думалось. И так вертела, и эдак. Но без визита в салон Мадам Элеоноры, похоже, не обойтись. У Мадам везде связи. Она-то подскажет хорошего адвоката. А ведь как не хочется появляться в обществе вот так, с проблемами, как побитая собака. Думала явить себя, когда быстренько уладит со своими компаниями. Представляла, как войдет вся такая радостная, удивив своим появлением, как будет взахлеб рассказывать о приключениях за границей. Расскажет, что было, а более, чего не было, вызывая всеобщую зависть. Потом устроит грандиозную вечеринку у себя в доме. Восстановит прежние связи и знакомства да обзаведется новыми. Однако в данной ситуации уже не до понтов. Как говорится: «Не до жиру…»
Салон красоты «Эля», логово Мадам Элеоноры, не изменился вовсе. Вестибюль в мерцании голубого света, льющегося из огромного океанического аквариума, вмонтированного в стену, с мерно колышущимися живыми кораллами и шныряющими между ними рыбками всех цветов радуги. Непонятный, приятный аромат. Негромкая музыка из звуков разнотонных капель на фоне далекой флейты. Светлана приоткрыла и заглянула в дверь с надписью «The hall of beauty». Все та же шикарная обстановка. Портьеры, картины, пара алебастровых нимф в человеческий рост, мягкие кресла. Из пяти этих кресел заняты три. Через зеркала увидела лица сидящих в них дам. Ни одного знакомого. Закрыла дверь, заглянула в другую с надписью «Massage room». Там на массажных столах, отделенных ширмами, двое. Лиц этих женщин не смогла рассмотреть. В комнату для сушки волос не пошла. Под сушуарами все равно не разглядишь, кто там. Через просторную комнату отдыха с кожаными креслами и диванчиками, с низкими столиками для кофе и напитков, с баром и кофемашиной в углу, с большим плоским телевизором на стене прошла в кабинет хозяйки.
Простенькая, без изысков комнатка. Однотонные фисташковые обои. Большое окно с отодвинутыми жалюзи, из которого вид на стоянку машин. Стеллаж с сегрегаторами в углу. На стене репродукция картины Шагала «Прогулка». Мадам сидела, склонившись над бумагами, делая пометки карандашом. Ее директорский стол плотно заставлен. Помимо традиционных монитора, клавиатуры, телефона, органайзера, ежедневника на подставке, лотков для бумаг, стаканчиков с карандашами, на нем восседал плюшевый мишка с бантом, букет цветов в вазе, чугунный бюстик Достоевского, белая скульптурка вздыбленного коня под седлом, стакан и бутылка минералки на подносике. Услыхав, что кто-то вошел, Мадам не сразу оторвалась от бумаг и подняла голову. Вот она-то как раз изменилась сильно, не узнать. Рыжие волосы уложены в аккуратную прическу в стиле шестидесятых, с валиком на затылке. Если макияж и наложен, то такой легкий, что незаметен. Белая блуза с объемными рукавами, с опаловой брошью под воротник. Бесцветный лак на ухоженных ноготках. Лицо немного округлилось, посвежело и, вроде как, помолодело. Разгладились морщинки в уголках глаз и губ.
— Ба-а-а! Не может быть! Светлана! — Мадам, вставая, искренне заулыбалась, глаза заблестели. Голос все тот же, мягкий и плавный.
Когда Мадам встала и подошла, Светлана увидела: на ней еще черная зауженная юбка и туфли-лодочки на низком каблуке. В целом, наряд получился лаконичный и ретро-деловой, разительно отличающийся от ее прежнего эпатажного стиля.
— Здравствуйте! — Светлана поздоровалась с не менее искренней улыбкой.
— Здравствуй, моя дорогая! Что ж ты в дверях?! Проходи! Боже, сколько ж тебя не видела?! Года два, наверное?.. А?
— Скоро три.
— Три! — воскликнула Мадам в удивлении. — Уже три года?! Не может быть! Эх… — она прикрыла глаза. — Comme le temps passe vite! («Как летит время!» — франц.) Невероятно! Где ж ты была так долго?
— Я… Как его… — Светлана замялась, подбирая, что сказать. Потом небрежно махнула рукой. — Так, путешествовала.
— Наслышана-наслышана! Рассказывали. Давно вернулась?
— Вчера только, вечером.
— И сразу ко мне?! Да моя ты прелесть! Как же по тебе соскучилась! Дай-ка посмотрю!
Мадам подошла, взяла ее за плечи, легким нажимом заставила обернуться. Светлана послушно сделала оборот, показывая себя.
— Шарман! — продолжила Мадам плавно. — А ты изменилась… Нет-нет, не в худшую сторону. Всё та же красотка. Я бы сказала… М-м-м… Дамам неприлично намекать о возрасте. Но, м-м-м… Будь ты парнем, я бы сказала: возмужала. Стала серьезнее, опытнее, что ли?!
— Спасибо! Вас тоже не узнать.
— Так постарела?!
— Нет-нет! Просто… Одеваетесь по-другому, прическа.
— А-а-а, ах это! Так после развода как-то остепенилась, забросила прежние бирюльки. Можно сказать, наигралась. Теперь видишь, стала как обычная тетка.
— Какая же вы тетка?!
— Ну не дядька же!
— А… — на эту шутку Светлана пыталась, но не нашлась, что сказать. Поэтому продолжила никчемным вопросом: — Так вы развелись?
— Да. Еще в позапрошлом году, — небрежно ответила Мадам.
— Вот это новость! Я и не знала. Мне никто не говорил. Думала, у вас всё так… э-э-э… Очень жаль!
— Ай, — Мадам махнула рукой, — ничуть!
При этом Светлане бросилось в глаза колечко на ее правой руке. Проследила за ним взглядом и уставилась в недоумении. Мадам заметила, куда смотрит, подняла руку, показала кисть с растопыренными пальчиками, с колечком на безымянном.
— Так я опять замужем! — сообщила она, сияя. — Сегодня как раз годовщина. Ровно год.
— Поздравляю! Очень рада за вас! И-и-и… кто он? Я его знаю?
— Нет-нет, не знаешь. Обычный пенсионер.
— Пенсионер?! — переспросила удивленно.
— Да, пенсионер. — Мадам вздохнула, слегка закатила вверх глаза, добавив с придыханием: — О-о-о! Настоящий полковник! Вернее, капитан второго ранга… В отставке. Ване всего пятьдесят пять. Ах, если бы ты знала, как за него благодарна!
— Кому?
— Что — кому?
— Кому благодарны?
— Как кому?! Богу, людям — всем!.. И тебе тоже.
В последней фразе голос Мадам изменился, стал жестче, словно металла добавили. И произнесла это, слегка повернув голову, многозначительно скосив глазки с прищуром. Светлана, занятая своими проблемами, не заметила этого.
— А ты как? Снова замуж не вышла? — голос Мадам стал прежним, мягким и плавным.
— Н-н-н… нет, — неуверенно ответила.
— Ой, ну мы это быстро поправим! Найдем тебе кого-нибудь. У меня рука легкая… Да что ж мы тут стоим?! Пойдем, — Мадам показала на дверь, — кофе угощу! Посидим, посплетничаем. Расскажешь, где была, что видела.
— Простите, сегодня не получится. Дела срочные. В следующий раз как-нибудь.
— Ц, жаль!
— Мадам Элеонора, я к вам с просьбой.
— Мон шер, прошу, больше не называй меня «Мадам Элеонора». Все это в прошлом. Теперь для всех я просто Элеонора Петровна. Да, — она с ужимкой пожала плечами, — вот так мы стареем! Это только мой Ваня называет меня Эля… Так, что за просьба?
— Мада… — Светлана запнулась и тут же поправилась. — Элеонора Петровна, я только приехала и узнала, что в моих компаниях проблемы.
— Что-то серьезное?
— Н… Не думаю. Но надо решать срочно.
— Что за проблемы?
— Когда уезжала, оставила вместо себя генерального директора. Он мне отчитывался по электронке. Думала, все в порядке. А тут сообщают: куда-то умотал, и компании под банкротством.
— Умотал?! Да ты что-о-о! — Элеонора Петровна прижала ладошки к щекам, показывая изумление и покачивая головой. — Quel scandale! Во дела! Действительно, проблемы…
— Представляете, как меня обманул! А ведь это мой родной дядя.
— Эх, Светочка, Светочка, — Мадам ноготками скользнула у нее по щеке, — как говорил мой бывший: «Своим бизнесом занимайся только сама. Поручишь другому — и это вскоре станет уже не твой бизнес». Мы, кстати, с Сашей остались хорошими друзьями. Вот, — она показала на плюшевого мишку и букет цветов, — сегодня заходил, поздравил с годовщиной. Правда, миленький?
— …
— Ну а от меня-то что требуется?
— Пока ездила, растеряла все контакты. Нужен адвокат. Хороший адвокат. Самый лучший.
— Понятно, — Элеонора Петровна склонила голову и приложила пальцы ко лбу. — Тебе нужен не просто адвокат, — в задумчивости произнесла после паузы. — Нужен специалист по корпоративным спорам и банкротствам. Минутку! Сейчас!
Она вернулась к столу, села, достала записную книжку, полистала, нашла нужное, сняла трубку, набрала номер. «Алё! Кирилл Сергеевич?.. Да, это я. Здравствуй!.. Ой, спасибо, не забыл! Так приятно!.. Большое спасибо!.. И даже не набивайся! Мы сегодня с Ваней только вдвоем. Повторим брачную ночь… Ай-яй-яй, Кирилл Сергеевич, завидуй молча!.. Еще раз большое спасибо!.. Я что звоню. Скажи, кто у нас лучший спец по корпоративным делам и банкротствам?.. Нет-нет, у меня все в порядке. Это нужно моей очень хорошей подруге… Кто? Вазген? Конечно, знаю. Только у меня просьба. Мог бы перед ним походатайствовать, чтоб взялся за дело срочно… Прям сегодня. А то мне его просить… Светлана Око… Ой, прости, Светлана Исакова… Да, жду!»
Элеонора Петровна положила трубку, улыбнулась и сказала Светлане:
— Минуточку, сейчас перезвонят.
Действительно, не прошло и минуты — телефон зазвонил. Элеонора Петровна сняла трубку: «Да… Сразу после обеда? Это во сколько?.. Ага… Большое спасибо!.. Всё!.. Всё, Кирилл Сергеевич, поезд ушел… Ну ты и шутник. Раньше надо было!.. Спасибо за поздравления! И за помощь большое спасибо!.. Обязательно заходи! Всегда рада… До свидания!» Положила трубку, взяла листок из блока, написала на нем, встала, подошла к Светлане, передала.
— Вот. Вазген Георгиевич Исиава, лучший в Калининграде по корпоративным делам. У него офис в бизнес-центре на Московском проспекте, который рядом со Спорткомплексом. Знаешь?..
— …
— Четвертый этаж, кабинет четыреста шесть. Будет ждать сегодня, ровно в два.
— Огромное вам спасибо!
— Мон шер, не стоит! Всегда рада помочь… Светочка, до двух же еще есть время. Может, все-таки присядем? По чашечке кофе?
— С радостью, но не сегодня. Хотела бы успеть пробежаться по своим магазинам. Узнать, как там дела.
— Да-да, понимаю. Жаль… Тогда в следующий раз?
— Непременно.
— Обязательно заходи! Я здесь почти каждый день. Поболтаем. Не терпится услышать о твоих путешествиях. Наверняка, есть, что рассказать. У нас ведь тут такая скука! Провинция!
— Конечно, зайду! Я здесь надолго. Еще раз большое спасибо за помощь!
— Оставь! Пустяки.
— До свидания!
— Оревуар, Светочка!
Светлана вышла из кабинета и сразу почувствовала, что снова завидует Мадам Элеоноре. Но не так, как раньше, когда завидовала ее независимости, раскрепощенности, наплевательству на чужие мнения, свободе внешности и нарядов, а другое. Сейчас бы и ей хотелось испытывать хоть чуточку того счастья, которым сияли глаза Мадам, когда говорила о новом браке, о своем военном пенсионере, об Иване.
Ну а Мадам Элеонора, теперь уже просто Элеонора Петровна, проводив Светлану, вернулась в кресло, склонилась над столом, уперев подбородок о кулак. «Эх, Светочка, Светочка, — думала она, глядя в окно, — трех лет не прошло, а уже поскуливать стала. Жизнь-то вон как тебя пообломала. Хотя, похоже, так и не поумнела. Небось, все еще уверена, что любую проблему можно решить, стоит раздвинуть ноги? Но погоди, это только цветочки. И ягодки будут. Заварила кашу… А Окопов выберется! Чувствую, выберется! Вот как тогда расхлебывать будешь?.. Хм! И че-то совсем тебя не жалко! Ну вот ни капельки!»
В оставшееся до двух время Светлана объехала три из четырех своих магазинов. Первым навестила меховой салон, вернее то, что от него осталось. О прежнем салоне говорила только вывеска над входом: «Элит Пушистик». Справа, на больших стеклах витрины наклеена броская реклама другого магазина под названием: «Гуджарат. Индийские товары». Внутри помещение разделили стеклянными перегородками на две неравные части. Слева от входа выделен маленький закуток с несколькими десятками шуб, плотно, в пару рядов, висевшими на стойке. Остальное пространство, все двести квадратов, занимали отделы индийских товаров: резная мебель, ткани, ковры, медная и керамическая посуда, одежда, чай, специи, сувениры. Всё очень пестрое и яркое. Подружка Галка, оставшаяся здесь за главную, еще в прошлом году по телефону просила разрешение на сдачу части помещений салона в аренду, так как доходов от продажи шуб не хватало ни на коммуналку, ни на зарплату персоналу. Тогда согласилась и позволила Галке самой определять фонд заработной платы в зависимости от дохода. На отсутствие прибыли смотрела сквозь пальцы. Лишь бы до ее возвращения салон содержался в нормальном состоянии. Но никак не предполагала, что часть, сдаваемая в аренду, будет почти на весь магазин. Ее некогда шикарный, богатый меховой салон ужался до жалкой комнатушки за стеклом, со скучающей на стуле продавщицей. Выходило, весь доход от сдачи в аренду столь обширных помещений Галка тратила на зарплату. А это, по нынешним расценкам, не менее трех тысяч долларов в месяц. Навряд ли Галка делила эти суммы с персоналом поровну. Выходит, себе брала, что ли?! Единственная оставшаяся продавщица, Ирина Фроловна, вообще «убила» сообщением, что заведующая, Галина Олеговна, сейчас не просто в отпуске, а в свадебном путешествии. Вот это удар! Та, которую считала лучшей подругой, с которой вместе с горшка, с которой делилась всем: и радостями, и печалями — в телефонных разговорах даже не намекнула, что выходит замуж. Несколько позже, копаясь в памяти, Светлана поняла: от прежней дружбы давно ничего не осталось. Стала затухать сразу, как вышла за Окопова. Новые знакомства, новый круг общения в высшем обществе. А простушка Галка, считала, до этого уровня никак не дотягивала. В общении держалась с ней свысока. Покровительственный тон с чувством легкой приятности от ее завистливых взглядов. Потом, как приняла Галку на работу, их дружба потихоньку скатилась к отношениям начальницы с подчиненной и окончательно сломалась в феврале четвертого, когда сразу после отъезда Окопова в припадке ярости отхлестала подругу по щекам. Отхлестала, по сути, ни за что. А та даже пикнуть не смела. Сразу после инцидента попросила у Галки прощения, распили мировую. И всё. Сблизиться по новой так и не получилось. Ведь тогда завертелось: появился Юрий, начался бракоразводный процесс с дележом имущества, после пошли вечеринки и мероприятия с новыми встречами и знакомствами. Уже не до подруги. Ей даже о романе с носатым не заикнулась. Та, конечно, догадывалась, но с расспросами не лезла. После отъезда за границу регулярно созванивалась с ней по скайпу. Дежурные вопросы: «Как там дела в салоне?» И такие же ответы: «Все нормально, работаем». Ну а тогда, услыхав о замужестве Галки, Светлана опешила. Все еще думала, у нее есть подруга. А оказалось… И это в такой-то момент, когда нужна как никогда!
В остальных трех магазинах Светлану, с одной стороны, успокоили, что ее ООО «Рент Эуро», на котором числились магазины, вроде как, пока не банкрот. С другой — сильно расстроили, сообщив, что ее дядя, Геннадий Арсентьевич, в конце августа потребовал у арендаторов выплатить арендную плату за три месяца вперед, взамен продлив на год аренду с меньшими на четверть платежами. Все оформили соответствующими соглашениями. Теперь Светлана, как минимум, три месяца не сможет получать платежи с магазинов, на которые сильно рассчитывала. Но и потом эти платежи аж девять месяцев будут на четверть меньше. Было, из-за чего расстроиться. Но это оказалось еще не последней на сегодня плохой новостью.
С адвокатом, Вазгеном Георгиевичем Исиава, типичным обрусевшим грузином среднего возраста, холериком-живчиком невысокого роста, с большим носом и солидным «достоинством» в виде выпирающего пуза, Светлана общалась более трех часов. В гостиницу «Дейма» вернулась уже в половине шестого, собрала вещи и переехала в другую гостиницу, «Турист», в которой имелись свободные люксовые номера. По дороге купила бутылку виски. Вот с ней и уединилась, запершись в номере. Сидела в тишине, в потемках, склонившись над столом, потягивала из бокала, курила и смахивала слезы. Ведь опять было, из-за чего.
Адвокат, Вазген Георгиевич, «обрадовал». Прочитав решение суда, которое ему передала Светлана, покопавшись в арбитражных делах, имеющихся в открытом доступе в интернете, он пришел к выводу, что процедура банкротства в отношении ее группы компаний «Эуро Ист-Вест Транс» совершенно законна, не докопаться. Основной долг в сорок три миллиона рублей возник в прошлом году. Тогда компания получила заказ на перевозку элитного французского вина из Реймса в Москву. Фура-рефрижератор, перевозившая груз, сломалась где-то под Познанью. Холодильник, естественно, не работал. На улице тридцать жары. Внутри рефрижератора на солнце температура подскакивала аж до пятидесяти. А по условиям хранения — ни в коем случае не должна превышать восемнадцати. Пока ждали запчасти, пока ремонтировали, ценный груз провел более недели в таких вот условиях, что не лучшим образом сказалось на его качестве. Все элитное вино, все пятнадцать тысяч бутылок, пришло в негодность, что было подтверждено заключением экспертизы. В страховом возмещении за порчу груза отказали, так как ее дядя, Геннадий Арсентьевич, позабыл оплатить обязательные страховые взносы. Видать, экономил. На компанию повесили возмещение стоимости груза, неустойку, штрафные санкции и упущенную выгоду. Но это еще не самое страшное. Страшное то, что право требования долга выкупило некое ООО «Жуксе», похоже, специализирующееся на банкротствах. Предъявляют к взысканию долг, потом возбуждают дело о несостоятельности, ставят своего конкурсного управляющего, который на вполне законных основаниях по дешевке распродает подставным лицам все активы предприятия.
Единственный способ спасти материальные активы Вазген Георгиевич видел в прекращении процедуры банкротства, для чего требуется срочно погасить хотя бы три четверти всех долгов, которых, с учетом задолженностей по зарплате, перед бюджетом и другими мелкими кредиторами, набралось аж более семидесяти миллионов рублей. Дядя, гад, еще и на налогах попался. Топорно занижал доходы. В результате — доначисления, штрафы и пеня аж почти на двадцать лямов.
Подобная идея Светлану, мягко говоря, не воодушевила. Чтоб спасти активы компании, ей предлагали пожертвовать почти всем, что у нее осталось на счете офшорного банка. А так жертвовать она была не готова. Вазгену Георгиевичу пришлось долго втолковывать, что рыночная стоимость имущества ее компаний — а это офисы, базы, склады, терминалы, мастерские, стоянки, гаражи и прочее — на сегодняшний день составляет, как минимум, девять миллионов долларов. Если ничего срочно не предпринять, то все это имущество в течение месяца будет распродано по дешевке подставным лицам, а вырученных средств так и не хватит на погашение всех долгов. Для того компании и банкротят. Если Светлана согласится, то Вазген Георгиевич брался за определенный процент организовать перевод денег из-за границы в Россию, легализовать их, чтоб погасить долги. Светлана взяла паузу подумать.
Обдумывала уже вечером, в люксе гостиницы, наедине с бутылочкой виски да пачкой сигарет, утирая слезы и проклиная своего дядю-подлеца, так подставившего и обобравшего ее. Хотя и думать-то было нечего. И так все понятно. Чтобы спасти большее, необходимо пожертвовать меньшим, почти всем, что осталось на счете в банке офшора. Вот как тут не плакать?
Однако беды, свалившиеся по прибытии, никак не хотели отпускать. Вот и на третий день они продолжились. Почти всю среду Светлана провела в плотном общении с представителями правоохранительных органов.
Утром, в начале девятого, ее разбудил настойчивый стук в дверь. Заспанная, растрепанная, с опухшим лицом, в ночнушке на голое тело пошла на стук. Еще и голова раскалывается. Приоткрыла дверь. Сквозь щель увидела невысокого, с ее ростом, коренастого мужика за сорок в темном костюме, белой рубашке и галстуке. Короткий ёжик волос, бритый затылок, узкий лоб, близко посаженные глаза, впалый в переносице нос, немного выдающаяся вперед широкая челюсть, мятые уши и губы кривятся уголками вниз, придавая угрюмое выражение.
— Здравствуйте, — поздоровался мужчина. Голос под стать лицу: глуховатый, безэмоциональный. — Светлана Владимировна?
— Да, — ответила она и, позабыв, в каком виде, распахнула дверь шире.
Ничто не изменилось в его лице. Равнодушно окинул взором ее прелести под полупрозрачной сорочкой.
— Я Артур, — представился он, — ваш телохранитель из «Гюрзы». Жду внизу, в вестибюле.
Светлана хотела что-то спросить, но мужик повернулся и пошел прочь по коридору.
В вестибюль спустилась через час. Понадобилось время привести в порядок опухшее личико, глазки, накраситься, причесаться, принять таблетки от головы. Артур сидел в кресле с газетой в руках. Читал или делал вид — непонятно. Больше похоже на второе, так как только вышла из лифта, тут же встал. Подошла, извинилась, что так долго. «Ждать — это часть моей работы», — кратко ответил он. По условиям договора с охранным предприятием, телохранитель предоставлялся с автомобилем. Внедорожник «мицубиси» не очень комфортен внутри, и садиться высоко, но хоть ездит. В присутствии этого угрюмого, неразговорчивого телохранителя Светлана почувствовала себя гораздо увереннее, поэтому попросила отвезти ее на Курортную, к своему дому.
Странно, входная дверь оказалась не заперта, хотя Светлана точно помнила, что закрывала. Перед отъездом два раза проверила. Телохранитель Артур тут же насторожился, грубо отодвинул ее в сторону, к стене, немного приоткрыл дверь и протиснулся боком, дав знак оставаться на месте. Светлана ждала минут пять со все усиливающимся беспокойством. Наконец дверь распахнулась, на пороге Артур: «Проходите! Чисто!» Нерешительно вошла, огляделась и ахнула. Какой там чисто?! В прихожей по полу разбросаны какие-то тряпки. Одну сразу узнала. Прямо по центру валялось ее пурпурное платье в стиле «Трахни меня немедленно», которое надевала всего раз для первого любовного свидания с Юрием. Зато вот стены действительно оказались «чистыми». Только светло-коричневые обои. Ни резного гарнитура-вешалки красного дерева, ни тумбы для обуви, ни банкеток, ни настенных полок, ни подставки для зонтиков, ни картины. Уже бледнея, ринулась в холл. Там тоже чисто, как в новостройке перед заселением. Лишь портьеры на окнах да черная пасть камина серого мрамора. Вся мебель исчезла. Даже люстра и бра на стенах. От них остались лишь пятна да торчащие проводки. И здесь по паркету разбросаны разные тряпки ее гардероба и кое-что от Окопова: рубашки, брюки, галстуки, туфли, тапочки. Ворвалась на кухню. Кафель, обои на стенах да стол-остров по центру с черными прямоугольными дырами от мойки и газовой плиты-панели на мраморной столешнице. Об остальной мебели и бытовой технике напоминали лишь серые пятна слежавшейся пыли на кафельном полу вдоль стен. Исчезли не только мебель, но и вся ее коллекционная кухонная посуда, сервизы и приборы. В углу кучей свалено кое-чего из съестного, хранившегося в шкафчиках: коробочки, пакеты с крупами, макароны, сахар, соль, специи. На втором этаже с мебелью оказалось побогаче. На площадке у лестницы валялся стул с обломанной ножкой. В кабинете мужа остался его письменный стол с выдвинутыми ящиками, раскуроченный сейф, который вскрывали еще при ней, да разбросанные по паркету бумаги. В ее будуаре — шкаф нараспашку да пуф с лопнувшей оббивкой. В спальне на полу валялось несколько матовых от пыли бутылок из-под вина в том месте, где когда-то стояла кровать. Встроенный шкаф раскрыт, пуст, а перед ним — беспорядочная куча белья и одежды. В ванной из сантехники только концы труб, торчащие из стен. Даже полотенцесушитель сняли. Спустилась вниз, в цоколь, где гараж. Ни инструментов, ни даже комплекта ее летней резины. Полки «винного погреба» пусты. В прачечной ни стиральной машины, ни сушки. В бойлерной демонтировали газовый котел и кое-что другое из оборудования, обеспечивающего теплом дом.
Вид разоренной бойлерной добил окончательно. Бледная, с расширенными глазами, в которых ничего, кроме сильнейшего потрясения, Светлана медленно поднялась наверх, прошла в холл, прислонилась спиной к стене и присела на корточки у камина, где когда-то стоял ее большой глобус-бар на резных ножках в виде львиных лап. Достала сигареты, с трудом прикурила. Язычок пламени зажигалки в дрожащей руке все никак не мог попасть в кончик. Ей доводилось слышать о квартирных кражах, когда воришки проникали в дома и похищали всё самое ценное. Но чтобы так, чтоб не только драгоценности, но и всю мебель, оборудование, сантехнику! Подчистую!..
А телохранитель Артур, не спросив ее, уже звонил по мобильнику, вызывал милицию. Наряд приехал быстро, и полутора часов не прошло. Следователь в штатском и лейтенантик в форме при нем. Еще через час прибыл эксперт, снимать отпечатки. Пока следователь на кухне допрашивал Светлану, пока составляли длиннющий список украденного, лейтенант прошелся по соседям. Уже ближе к вечеру выяснилась картина преступления.
Соседка из дома напротив, Айгуль Рифатовна Соболева, дала показания, что в конце июля видела на территории грузовой фургон, в который рабочие в аккуратных синих спецовках и белых перчатках грузили мебель и прочее. Через забор спросила, что они тут делают. Подошел какой-то молодой человек, внешности которого не запомнила, только что в кепке, и сказал, что хозяйка, Светлана Владимировна, построила новый дом на берегу моря, под Светлогорском, куда сейчас и переезжает. Их наняли осуществить демонтаж и перевозку мебели. Даже показал какую-то накладную. Когда спросила, где сама Светлана, ответил, что уже там, руководит расстановкой. На этом разошлись. Бригада работала три дня в дневное время. Никаких подозрений не вызвали. Ребята показались вежливыми, всегда здоровались. У другого соседа, Золотарева, проживавшего через два дома от них, имелась система видеонаблюдения. По ее записям установили точные даты и машину, на которой все вывезли. Это случилось с двадцать четвертого по двадцать шестое июля. Когда пробили номера автофургона «мерседес», выяснилось: на них зарегистрирован старенький «фольксваген Гольф» в отдаленном поселке области. Вот и всё. Никаких зацепок. Ни отпечатков пальцев, ни словесных портретов воров. Лишь на полу следы ботинок от сорокового до сорок четвертого размера. Кража стала возможной по причине отключенной сигнализации. С пульта вневедомственной охраны дом сняли в середине июня за неуплату. Еще через неделю отключили электричество, также за неуплату. Внутренняя система звуковой сигнализации продержалась на аккумуляторах недолго, дней пять. Видать, воры об этом были прекрасно осведомлены. Не иначе, кто-то навел. Следователь откровенно признался, что за давностью происшествия — это явный висяк. Все имущество, наверняка, давно распродано. Конечно, расследованием займутся. Но шансов…
К тому времени, к шести вечера, Светлана внимала словам следователя в состоянии заторможенной отрешенности со взглядом в одну точку расширенными зрачками. Ведь телохранитель Артур, как только прибыл наряд милиции, сгонял в аптеку и как-то без рецепта умудрился купить упаковку сильнодействующего успокоительного. Одна таблетка, другая. От них к концу дня Светлана оказалась в состоянии прострации. Почти без эмоций. Сидела на корточках, уставившись в кучку собственных окурков на полу. А голос следователя все бубнил и бубнил что-то сбоку.
В таком же состоянии вернулась в гостиницу, сбросила одежду на пол и, позабыв об ужине, завалилась в кровать, хотя сегодня успела перехватить на завтрак лишь кофе да бутербродик с сыром. Утром, только проснулась, так вспомнила вчерашнее. Не давая разыграться подступившим спазмам рыданий, приняла сразу две таблетки, от которых забылась сном аж до вечера. Очухалась в пять, все еще в состоянии заторможенности и с сильным чувством голода. Оделась в свежее, в спортивный костюм. Спустилась вниз. В вестибюле увидела своего телохранителя, Артура. С утра там ее поджидал. Сказала ему, что на сегодня есть еще одно дело, требующее его сопровождения. Предложила пойти с ней в ресторан, поужинать. Артур отказался, сославшись, что не положено. Хорошо, что отказался. При нем Светлана вряд ли бы столько слопала. Сначала по привычке заказала лишь греческий салат и сок. Съела. Показалось мало. Лишь червячка чуток заморила. Захотелось чего-нибудь существенного. В добавку попросила селедку под шубой, котлету по-киевски, жульен да штрудель. И все это под бутылочку красненького, от которого немного взбодрилась.
От гостиницы отъехали уже в седьмом часу. Светлана твердо решила: во что бы то ни стало сегодня же переговорить с теткой Людой, женой дяди Гены, выяснить не только насчет денег и куда свалил ее муж, но и по какой такой причине не оплачивалась коммуналка и охрана ее дома, отчего и стала возможной столь беспрецедентная, наглая кража. Правда, ей и в голову не приходили элементарные вопросы: «Ну, выяснит. Ну, узнает. Дальше-то что? Потерянного все равно не вернуть». Однако праведный гнев требовал выхода, и у Светланы, за неимением других, имелась та, на которую все это можно выплеснуть.
Грубое, мужиковатое лицо дядиной жены с крупным, мясистым носом и заметными усиками под ним исказила злобная гримаса, как только увидела, кто стоит за дверью. На подобную реакцию Светлана тоже скривила личико. С секунду молча буравили друг друга взглядами, после чего тетя Люда резко захлопнула дверь, прямо перед носом снохи. Светлана вздрогнула, набрала грудь воздуха и не смогла сразу выдохнуть от возмущения. Но просто так отступать не собиралась. Ладонью вдавила кнопку звонка, а кулаком другой руки заколошматила по металлу двери. Упорство молодости взяло свое. Дверь снова распахнулась. На пороге, грозно подбоченясь, тетка в халате в цветочек, с красным, перекошенным злобой лицом.
— Ты-ы-ы… Ты-ы-ы!.. — задыхаясь, выкрикнула она, выпучив глаза и брызжа слюной. — Из-за тебя! Из-за тебя всё, прошмандовка! Пошла вон отсюда, тварь!
«Тетя Люда, я…» — пыталась сказать Светлана. Но та резко по дуге, снизу вверх, гребанула рукой с растопыренными пальцами в намерении вцепиться в волосы визитерши. Светлана вжала голову и немного отшатнулась, от чего теткины пальцы лишь скользнули ей по макушке. Промахнувшись, тетка тут же пустила в ход другую руку со взведенными когтями, целя в глаза. На замахе рука замерла и задергалась. Это подоспел телохранитель Артур и перехватил теткину руку за запястье, загородив корпусом, не давая пустить в ход другую руку.
— У-у-у, сука! — взревела тетка. — *Шлюха* заморская! Из-за тебя!.. Из-за тебя!.. Если бы не ты!.. — тут только обратила внимание на удерживающего ее Артура. — А тебе чего?! Отпусти! Отпусти, сказала! Всё! Всё! Отпусти, гад!
Артур, видя, что тетка уже не предпринимает попыток наброситься на объект его охраны, отпустил ее руку.
— Зараза, ты еще и хахаля с собой привела! — продолжила кричать она. — Вон из моего дома! Убирайтесь отсюда! Нечего вам тут!..
— Как это — нечего?! Я не к вам! К дяде Гене! — криком на крик ответила Светлана. — Где этот гад?!
— Откуда я знаю, где эта сволочь! Нет его здесь! И тебе тут нечего делать! Свалила отсюда! Быстро!
— А кто знает?! А?! Он у меня деньги спер!
— Я здесь при чем?! Это он украл, а не я! Твои, *блин*, проблемы!
— Мои-и-и… А вы знаете, что у меня дом обворовали?! Подчистую! Даже унитазы вынесли! Знаете?!
— Так тебе и надо, прошма! Нефиг было по заграницам шастать! Сама бы следила за своим домом!
— Дядя Гена каждый месяц отчеты присылал! Деньги списывал на коммуналку и охрану! По пятнадцать тысяч! Куда, *блин*, они делись?!
— Иди в жопу! Не знаю!
— Он еще компании мои довел до банкротства!
— Правильно, довел! Нехер было его генеральным назначать! Ведь знала, какой он придурок! А?! Кобель шелудивый, твою мать!
— Представьте, не знала! Это бабушка его посоветовала! Я думала…
— Так ты и эту ведьму сюда приплела?! У самой, что, мозгов совсем нет?!
— Тетя Люда, я…
— Какая я тебе, нафиг, тетя?! Всё! Закончилась родня между нами! Нету! Нету у меня с тобой ничего общего! Поняла?!
— Как это нету?! А ваши Сережка с Петькой?.. Они, между прочим, мои братья!
— Ха! Братья… Выкуси! — орала в припадке тетка Люда. — Сережка вообще не от Генки! А Петька — еще неизвестно!.. Понятно?!
— Чего-о-о! — протянула ошарашенная Светлана, вытаращив глаза.
В этот момент их окликнули: «Э-э-э! Че за вопли?! Идите домой орать!» Светлана обернулась. Это сосед из квартиры напротив высунулся в халате в приоткрытую дверь. «Заткнись, урод!» — Светлана и тетя Люда хором рявкнули на него. Шокированный сосед тут же скрылся за дверью от греха подальше. Когда Светлана повернулась обратно, тетя Люда как-то обмякла, навалилась грузным телом о косяк двери, обеими руками схватилась за сердце и стала медленно загибаться, показав макушку с просвечивающей бледной кожей сквозь жиденькие, крашенные хной кудряшки.
— Ой! Тетя Люда, что с вами? — воскликнула Светлана, испугавшись, и бросилась поддержать тетку. Телохранитель Артур тут же кинулся помогать.
Они вдвоем взяли ее под руки и, скрючившуюся, бочком провели в квартиру, где усадили на диван в гостиной. Тетка задыхалась, не в состоянии сделать полный вдох.
— Ых… Ых… Валидол… на кухне… на холодильнике… Ых… — еле выговорила она.
Артур быстро прошел на кухню. Светлана осталась с теткой одна. Та сидела, откинувшись на диване, с запрокинутой головой, с закрытыми глазами, с побелевшим лицом и посиневшими губами. Прежний порыв ярости, с которым минуту назад наседала на эту женщину, прошел. Даже стало жалко ее, такую некрасивую, грузную, несчастную и, похоже, уже одинокую. Появился Артур с упаковкой таблеток и стаканом воды. Выдавил одну и протянул тетке. Та приподняла голову, приоткрыла глаза, взяла и быстро сунула в рот.
— Запейте! — Артур поднес стакан воды.
— Не… Это под язык… — с трудом выговорила она, закрыла глаза и опять откинулась головой на спинку дивана.
Светлана сидела рядом, держа ее за руку и не знала, что делать дальше. Меж тем тетя Люда смогла наконец вдохнуть полной грудью. Еще несколько глубоких вдохов, после чего задышала ровно. Губы порозовели. Бледность лица прошла. Светлана перевела дух. Похоже, пронесло. Пока тетка приходила в себя, огляделась. Раньше частенько бывала в гостях у дяди. По нескольку раз в год на дни рождения приглашали. Обстановка в комнате изменилась кардинально. Свеженький евроремонт: паркетная доска, натяжной потолок со встроенными светильниками, обои с шелкографией, светло-коричневые диван и кресла мягкой, натуральной кожи, большой, плоский телевизор на стене, в углу музыкальный центр, высокая черная ваза с икебаной. Гостиная стала казаться светлей, просторней и современнее. Не то что прежде, с крашеными дощатыми полами, с неровным потолком, с промятыми креслом и диваном, с большим сервантом, в котором сервизы за стеклом напоказ, с давно немодными коврами на стене и на полу. Дядя за время своего директорства неплохо так отремонтировал и обставил свою квартирку.
Наконец тетка открыла глаза, подняла голову, покосилась на Светлану, потом на Артура.
— Это твой новый, что ли? — слабым голосом спросила она. — С собой привезла или здесь уже подцепила?
— Это Артур, мой телохранитель, — ответила Светлана.
— Телохранитель?! Хэ! — тетка невесело усмехнулась, вставая. — От меня, что ли, охранять?.. Ну-ну… Пойдем на кухню! Там посидим.
Светлана встала и пошла за теткой. Артур за ними.
— А ты здесь останься! Не боись, не съем ее, — сказала ему тетка уже из двери. — Телевизор пока посмотри!
Артур притормозил, вопросительно глянул на Светлану. Та кивнула, показав взглядом остаться. Когда зашла на кухню, тетка уже достала откуда-то бутылку коньяка и рюмку. Открыла, налила, глотком выпила и замерла, прикрыв глаза и приложив руку к сердцу. Некогда тесная кухонька расширилась, объединившись аркой-проемом с соседней комнатой, бывшей детской, и тоже блистала свеженьким ремонтом, кафелем, новой качественной мебелью, бытовой техникой.
— Сядь! — скомандовала тетка, показывая на венский стул у круглого обеденного стола. — Ужинать будешь?
— Спасибо! Уже поужинала.
— Ну и слава Богу! Баба с возу… Тогда выпьем, что ли?
Достала еще рюмку, из холодильника — нарезанный лимон на блюдечке, из шкафа — шоколадку.
— А вам можно? Хуже не станет?
— Хуже уж некуда. А коньяк, говорят, сосуды расширяет.
Устроились за столом, разлили по полной, выпили не чокаясь, закусили лимоном. Молчание. Никто не решался начать первой. Еще по рюмочке. Тут Светлана заметила слезу, медленно ползущую по теткиной щеке.
— Тетя Люда, не надо, не плачьте! Я только хотела узнать насчет дяди, куда уехал.
— Откуда я знаю, где этого шелудивого кобеля носит! — тетка всхлипнула, взяла салфетку, вытерла глаза. Было видно, еле держится, прилагая усилия не разреветься.
— Как это — не знаете?
— А так. Свалил твой дядя Гена с концами… по-английски. Даже не попрощался, скот!
Тете Люде удалось-таки загнать обратно подступившие слезы. Сглотнула ком, еще раз вытерла салфеткой глаза, громко высморкалась, с хрипом вдохнула, медленно выдохнула и продолжила уже более спокойно, без надрыва в голосе:
— Про Аду Пантелеевну уже знаешь?
— Про бабушку?.. Да, в конце августа звонила ей. Соседка ответила. Это она мне сказала, что ее уже похоронили.
— Так после похорон Генка и уехал. Это было… Значит, Аду Пантелеевну похоронили… м-м-м… пятнадцатого, в среду. Генка тогда на поминках сильно убивался по матери, плакал. Нажрался и говорил: «Всё! Меня тут больше ничего не держит. Вот только батю в богадельню определю — и всё». Не обратила внимание. Мало ли какую пургу по пьяни несет. Потом из такси еле до квартиры дотащила. Весь следующий день опохмелялся. А к выходным уже о матери почти не вспоминал. Двадцать первого, во вторник, ездили с ним на девять дней. У Арсения Петровича день рождения еще. Генка заранее на этот день частную скорую заказал, чтобы отца в дом престарелых перевезти.
— Так дед сейчас в доме престарелых?
— Ага. Рядом с Калининградом, в Исаково. Там специальное отделение для лежачих.
— А мама? Она позволила деда в дом престарелых сдать?
— Так ей сейчас не до отца. Мужик у нее появился, Егор. Вместе с ней на похоронах был. Недавно где-то на турбазе подцепила. Каждую неделю к нему мотается. У него свое хозяйство под Гвардейском. Вдовец. Вика говорила, скоро вообще к нему переедет. А с домом престарелых, считаю, правильно решили. Арсению Петровичу уже все равно, где лежать, дома или в богадельне. После инсульта полгода, как овощ. Ничего не соображает, никого не узнает, только мычит и стонет. Там-то за ним хоть ухаживать нормально будут.
— И сразу после этого дядя Гена уехал?
— Не, не сразу, в четверг. Утром проводила его на работу. Я тогда дома была, отпуск за свой счет взяла. На похороны и чтоб этого скотину успокаивать. В общем, проводила, а в обед звонит, говорит: «Сегодня не жди. Срочная командировка за границу нарисовалась». Хотела спросить: «Куда? Надолго ли?» — а он уже вызов сбросил. Позвонила сама. Вне зоны доступа. Звоню на работу. Трубку никто не берет. Тут спохватилась и думаю: «Как же он поедет? Документы-то дома остались: загранпаспорт, медстраховка!» Пошла проверить. У нас все документы в коробке в шкафу лежат. Гляжу: мой заграничный на месте, а его нет. Покопалась еще. И других его документов тоже нет. Ни свидетельства о рождении, ни диплома. Даже ПТС на машину куда-то делся. Он в позапрошлом году себе «мерседес» купил. Специально предупредил, чтоб ПТС не потерялся, а то потом продать будет проблема. Глянула, где белье. Там у нас шестьсот семьдесят тысяч рублей лежало. Осталось всего тридцать. Это он, типа, мне оставил, гад! Вызываю такси, еду в офис. Вдруг еще застану? Да где там! В офисе почти никого. А кто остался, че-то бегают, какие-то документы собирают. Спрашиваю про Генку. Никто не знает. Один какой-то попался, говорит, что шеф сегодня утром звонил, сказал, если будут спрашивать, то он в командировке. А вот где именно, не знает. Вот так, Светочка, сбежал твой дядя Гена! Сбежал!
— Тетя Люда, может, действительно в командировке? Еще вернется.
— Хэ, в командировке!.. Тоже сначала так думала, надеялась. Оказывается, еще за неделю до этого машину продал. А ведь так ею хвастал, мой «мерин» называл… Не, не вернется. С концами сбежал, сволочь!
— Почему он сбежал?
— Потому что дурак набитый. Ни заработать, ни украсть по уму не умеет. Э-э-эх! — тетка вздохнула, подлила еще по полрюмки и, не предлагая, залпом осушила свою. Поморщилась, закусывать не стала. После паузы продолжила: — Когда ты его генеральным назначила, как же я обрадовалась! Думала, ну наконец-то шанс у мужика появился. Ща как проявит себя! У него ж никогда ничего не получалось! Типа, не везло. В девяносто третьем, когда его списали на берег, если б ты знала, сколько с ним намучилась! Времена тяжелые. А этот дома сиднем сидит. Лежит на диване, прожекты строит. Я его постоянно пинала, чтоб работу какую нашел. А он мне: «Я рефмеханик! Меньше, чем на начальника цеха или холодильника, не согласен!» Я ему: «Таких рефмехаников списанных — пруд пруди! Ты хоть куда устройся для начала! Грузчиком, сантехником — да хоть дворником! Какая-никакая, а лишняя копейка в семью!» Так он на меня взъелся. Говорит: «Не для того я столько учился и в моря ходил! Это ниже моего достоинства — простым работягой горбатиться!» Однажды кто-то из приятелей надоумил его бизнесом заняться, закупаться мелкими партиями на оптовых складах и по киоскам да магазинам на своей машине развозить. Я тогда подумала: «Ну слава Богу! Хоть чем-то займется». Так прогорел, придурок! Кинули его, как лоха последнего! Еще полгода за него кредиты выплачивали. Потом загорелся мастерской по ремонту холодильников. Все уши прожужжал, как на этом приподняться можно. Мои родители помогли, помещение нашли и аренду оплатили. Открылся. И трех месяцев не прошло, как опять прогорел. Потом почти год на диване. Я его постоянно пинала, заставляла хоть чем-то заняться. Пошел на какие-то курсы. Закончил. Корочки получил. Потом на другие. А толку?.. Нормальные люди, когда хотят работу найти, с утра до вечера пороги обивают! А этот… Сунется в одно место. Откажут. И всё, на неделю свою норму выполнил. Потом до следующего раза слышу, как они еще пожалеют, что его на работу не взяли. Никакой инициативы. Риэлтером пробовал, страховым агентом. Больше чем на месяц не хватало. Так бы и лежал на диване без работы, пока отец не пристроил его в одну фирму по специальности, холодильником заведовать. Там у них рыбообрабатывающий цех.
— Да-а-а! А я всегда думала: дядя Гена такой серьезный, ответственный.
— Ну да, щеки-то раздувать мы умеем! Всегда хотел важным себя показать, значительным, чтоб по имени-отчеству к нему. На самом деле — тьфу! Тряпка бесхребетная!
— Я и не знала. Если б знала, какой он, ни за что б генеральным не назначила.
— А бабка твоя, Ада Пантелеевна, между прочим, знала! — с язвой в голосе сказала тетка. — Она даже при мне не стеснялась его балбесом и придурком называть. Постоянно твердила: «Ты, Людок, будь с ним построже! Не давай спуску! Видишь, какой он? Всё подталкивать надо и следить, чтоб случайно не влез не туда». Так что знала твоя бабка, какой он на самом деле. И все равно тебе его в генеральные усердно сватала. Добилась-таки своего, ведьма старая! Назначила ты Генку генеральным, на мою голову!
Новость так новость. Светлана была поражена.
— Ба-буш-ка… — почти шепотом по слогам отрешенно произнесла она, гоняя темную каплю по донышку рюмки.
— Еще по одной? — предложила тетя Люда.
В ответ небрежно взмах кистью, означающий: «Валяйте!» Налили, выпили, умолкли.
— Все равно, не понимаю, — продолжила Светлана. — Как можно было за три года такую крупную компанию развалить? Он же мне каждый месяц отчеты на почту присылал! За все время на два миллиона долларов прибыли отчитался. Думала, у него где-то в сейфе лежат. Как приеду, получу. А оказывается… И где вся эта прибыль?!
— Какая там прибыль?! Аферист твой дядя. Я тоже думала: у него прибыль такая, что складывать некуда. И для тебя хватает, и ему остается. В конце каждого месяца отмечал удачное окончание. Придет из ресторана домой на рогах и давай хвастать, как они хорошо сработали, какой он гениальный директор. Я ему все поддакивала, хвалила. Пьяный, достанет пачку денег, кинет на стол и заявляет: «На, Людка, ремонт будем делать! И мебель новую купим!» Потом также: «На, Людка, квартиры нашим пацанам купим!» Я ж тогда не знала, что это деньги вовсе не с его доли прибыли. Да и доли там у него вообще никакой: только зарплата и премии по результатам работы. Недавно узнала, что прибыль нормальная лишь поначалу была, как только генеральным стал. Потом все меньше и меньше, пока вообще на убытки не свалились.
— На убытки? Это вам так дядя Гена рассказывал?
— Ага, дождешься от него! Расскажет, жди! До самого последнего момента, пока не сбежал, трепался, что в фирмах все в порядке, доходы растут, какой он гений! *Блин*, придурок!.. Мне это Алевтина рассказала, жена Жорика, брата моего троюродного. Да ты, наверное, их знаешь…
Светлана отрицательно покачала головой.
— Они живут в Балтрайоне, на Киевской. Мы с ними почти не общались. А тут как-то в прошлом году, летом, Алевтина звонит, говорит, ее с работы сократили, а ей всего два года до пенсии осталось. Бухгалтером работала. Просила узнать у Генки насчет места в компании. Он в тот день как раз с работы пришел уже подвыпивший. В последнее время всегда такой приходил. И через раз шлюхой от него какой-нибудь несет. Рубашка в помаде. Скандалила только поначалу. Потом плюнула. Я-то себе цену знаю. И в молодости красавицей не была. Сейчас уж вообще, вишь какая? Лет пять у нас интима никакого. А до этого, что был, то раз в год. И то по пьяни. Мне-то уже не больно-то и хотелось. А мужикам пар надо как-то выпускать. Для этого шлюхи и существуют. Так вот, приходит Генка с работы подвыпивший. Я на него не ворчу, не ругаюсь. Сама бутылочку на ужин проставила. После третьей рюмки попросила за Алевтину, чтоб на работу в бухгалтерию взял. А он уже пьяненький такой, благодушный. Говорит: «Пусть приходит завтра, заявление о приеме пишет!» Берет телефон и звонит кому-то, чтоб завтра же оформили Алевтину в бухгалтерию. Это уже в одиннадцатом часу ночи, между прочим! Типа, такой он главный. Алевтина через день звонит, благодарит за помощь. На этом всё, общение меж нами закончилась. Я ей не звонила. Она мне тоже. Да и с чего ей звонить? Я, как-никак, жена генерального. А она… Думала, до сих пор в компании работает. Вспомнила про Алевтину через день, как Генка уехал. Звоню ей, спрашиваю, не знает ли, в какую такую командировку он оправился? Она мне: «Да сбежал твой Геннадий Арсентьевич!» Это от нее первой узнала, что сбежал. Я ей: «Как так сбежал?! Куда?!» А она: «Нетелефонный разговор. Приходи сегодня вечером. Жорик до воскресенья на рыбалке. Потолкуем за чарочкой». Приезжаю к ней, бутылочка хорошего вина французского с собой. Она мне: «От вина проку не будет. Разговор уж больно серьезный». И выставляет водку. До часу ночи сидели… В общем, так, Светочка, она-то мне все и рассказала, что там на самом деле в компаниях твоих творилось…
Тетка умолкла, склонила голову. Светлана заметила, как краской стало заливать ее лицо. Сначала подумала, опять с сердцем. Но нет, чуть погодя поняла, то была краска стыда.
— Тетя Люда, с вами все в порядке? — с тревогой спросила.
— В порядке, — буркнула тетка. — Не волнуйся.
— Так что там в компаниях творилось?
— Э-э-эх! — тетя Люда тяжко вздохнула и нехотя продолжила: — Все равно потом узнаешь… Алевтина проработала там четыре месяца, до ноября. Уволилась по собственному. Говорит, ушла бы раньше, так ей стаж нужен для пенсии. Все искала новое место. Потому что бардак там у твоего дяди полнейший. Особенно в бухгалтерии. За два года три главбуха сменилось. Последней взяли девчонку молодую, только университет закончила. На экономиста училась. Дочка какого-то районного начальника. Вообще в бухгалтерии ни бум-бум. Первичка запущена, черт ногу сломит. Платежи накладными и актами не закрываются. Расходы списывают неправильно, если вообще только списываются. От того и прибыль получается большая, и налоги, соответственно. Главбухша квартальный баланс составляла, как сову на глобус натягивала. Здесь надо убрать, там добавить. Здесь че-то много, а там че-то мало. Ничего не вяжется ни с первичкой, ни с банком. В мастерских мастера на себя работали, а не на компанию. На ремонтах сторонних большегрузов запчасти брали не через склад, а свои. Если что через кассу проходило, то ставили дешевые турецкие запчасти, а списывали по левым накладным, как фирменные. У логистов бардак, путевые листы толком оформить не могут. У декларантов тоже постоянная чехарда с кодами. Заказов на перевозки все меньше и меньше. Три четверти парка машин простаивает. Чтоб починить одну, запчасти с двух других снимают, а оформляют как новые, купленные. И никто ни за что не отвечает. Генеральный, дядя твой, пару раз в неделю пройдется по офису, по гаражу и мастерским, поорет на кого-нибудь для видимости, показать, какой он крутой. Так к этому все привыкли. В спину ему посмеиваются. Алевтина говорит, ее окончательно добило, когда Генка стал с зарплатой химичить. Компании выставили исполнительный лист на сорок миллионов. По всем счетам картотека. Но поступления-то идут по безналу. С аренды складов, с терминала и стоянок. Кое-что с перевозок. А в банке можно снять только на зарплату, так как картотека. Главбухша сама в банк за наличкой ходила. Сотрудникам только половину положенного выплачивали. Разница там миллиона в полтора получалась. Куда девалась, неизвестно. Алевтина тогда подумала, что это же подсудное дело. Взяла и быстренько уволилась. Мне ничего не сообщила. Уже потом она встречала девчонок из бухгалтерии. Так они сказали, что с мая вообще зарплату перестали платить. Хотя деньги в банке на это бронировали, наличку снимали. А в июне налоговая с проверкой нагрянула. Алевтина давно знала, чем это кончится: Генке статья светит за невыплату заработной платы. Да еще и по налогам прижучат. Накаркала, зараза! Я у нее в субботу была. А в понедельник, с утра, повестку для Генки из прокуратуры вручают. Знал, стервец, что дело против него будет. Вот и сбежал, не дожидаясь.
— Тетя Люда, а почему за мой дом коммуналка и охрана не оплачивалась?
— Кто ж знает, почему? Наверное, Генка поручил какой-нибудь из бухгалтерии, чтоб за этим следила, ежемесячно оплачивала. Не будет же он сам. Как зарплату только половину стали выдавать, а потом вообще перестали, эта бухгалтерша, наверное, те деньги себе оставляла в качестве компенсации. А может, вообще уже не давали на это денег. Не знаю.
Тетка умолкла. Светлана не стала задавать больше вопросов, уточнять. И так все понятно. Сидела и понемногу переваривала услышанное. Злость на дядю Гену и его жену, с которой заявилась сюда, потихоньку выдавили такие же чувства по отношению к почившей бабушке, втюхавшей своего сыночка-придурка в генеральные директоры ее весьма прибыльных компаний, которые за три года умудрился не только полностью разорить, но и подставить крупно на деньги.
— Тетя Люда, а где сейчас Сережа и Петя? — Светлана задала вопрос не из любопытства. Ей плевать было на двоюродных братьев, с которыми никогда толком и не общалась, считала придурками. Просто пауза уж больно затянулась.
— В армии оба. Весной забрали, — у тетки снова глаза заблестели слезами. — До того, как Генка генеральным стал, родители мои хлопотали, чтоб отсрочка у них была, чтоб учиться поступили. Потом уж устроили их в университет на платный, на юристов, на очное. Так на втором курсе после зимней сессии обоих отчислили. Это с платного-то! Весь семестр в университет не заглядывали. Их и отчислили. Генка хотел им опять отсрочку продлить. Парням-то одному двадцать шесть уже, другому — двадцать четыре. Какая тут армия? Генка пошел по корешам, которым раньше сауны со *шлюхами* устраивал. А как сауны и пьянки закончились, кореша тоже. Никто не помог. Весной обоих и забрали. Сережка сейчас в Балтийске, на флоте служит, а Петька — под Черняховском, связистом. Хотя, может, и хорошо, что служить забрали. Может, мозги вправят. Генка, как стал генеральным, их на должности в компании пристроил. Зарплата нормальная. Че б не работать? Так они на работе всего по два раза в неделю на час появлялись. А так постоянно то гулянки, то пьянки. По квартире им купил, чтоб не здесь загулы устраивали. Им еще год служить. Следующей осенью демобилизуются. Ума не приложу, чем заниматься будут. Ни образования, ни специальности. Хм! — всхлипнула, смахнула слезу, голос дрогнул, — балбесы!
— Тетя Люда, а это правда, что вы сказали?.. Что Сережка — не от дяди Гены, а Петька — неизвестно?
— Неправда! Сдуру, со злости ляпнула! — резко встрепенувшись, повысив голос, пробасила она. Но тут же сникла, склонила голову, шмыгнула носом и продолжила тихо: — Ай, какая теперь разница… На алименты все равно не подашь. Детки уж больно большие… А этого гада и детки не удержали. Сбежал, сволочь!.. Э-э-эх, сука!.. Я с Генкой на дискотеке у него в Мореходке познакомилась. Где-то за неделю до этого был у меня один. Даже имени не помню. Так, переспали по пьяни разок… Хэ! — невесело усмехнулась. — С такой, как я, только по пьяни и можно было!.. На дискотеку тогда с подружкой, с Танькой, ходила. Она красивая, не то, что я. Танька подцепила какого-то курсанта. При нем друг, Генка, дядька твой. В тот день у меня хата была свободная. Родители на дачу умотали. Вот мы после дискотеки и пошли ко мне. Я их зазвала. Магазины уже закрыты. У таксистов или в ресторане купить выпивку дорого. Но у меня-то предки, как-никак, в обкоме партии работали. Всегда в доме запасы коньяка, конфет да шоколадок имелись. Пришли, посидели, выпили, по комнатам разошлись. Я с Генкой — у родителей в спальне, а Танька со своим — в моей комнате. Утром просыпаюсь, а надо мной мать с отцом стоят. С дачи уже вернулись, по работе вызвали. У обоих глаза из орбит. Генка рядом дрыхнет. В общем, не стали скандалить. Отец достал у него из кителя документы и сказал, чтобы разбудила этого, а они пока на кухне подождут. Растолкала Генку, сказала, предки нагрянули, нас застукали. Так пересрал, хотел с шестого этажа сигануть. Зря удержала придурка этакого! Прошли на кухню. Отец давай его расспрашивать, кто таков да откуда, какие отношения с его дочерью? Генка мнется, заикается. А отец и спрашивает в лоб: «Краснюк, говоришь?! А случаем, Арсений Петрович Краснюк, председатель рыболовецкого колхоза, не твой ли родственник?» Как только тот ответил, что отец, родители сразу заулыбались, переглядываться стали. Допрос закончили, Генку отпустили. А на Таньку и ее парня даже внимания не обратили. Те, как услыхали, что на кухне разборки идут, так быстренько оделись и из квартиры выскользнули. Мои родители твоих деда и бабку хорошо знали. Не раз в колхоз за рыбкой наведывались, типа, инспектировать. В тот же день и поехали к ним уже насчет свадьбы договариваться. Тут же договорились. Твои рады, мои рады. Нас с Генкой даже не спрашивали. А я и не хотела за него! Да и он больно-то не горел желанием. Но куда ему деваться? Если б отказался, то о любой карьере забыл бы навсегда. Еще через неделю у меня задержка. Но это точно не от Генки. Родители хотели свадьбу сразу. Так у Генки преддипломная практика. В рейс ушел. На свадьбе у меня брюхо уже под платьем выпирало, на шестом месяце была. Как-то так, Светик! Э-э-эх, жизнь-паскуда!
Тетка налила в рюмки коньяка. Опять молча, без тоста, опрокинули. Закусили лимончиком, потом шоколадкой.
— А насчет Петьки… — продолжила она. — Не знаю. Генка тогда в рейсе был. Почти восемь месяцев у Анголы рыбу ловил… Блин, как же одной тяжко ждать!.. За несколько дней до его прилета пригласили на природу в палатках, юбилей у начальницы отдела отметить. Поехала. Сережку на родителей оставила. Вот там-то и случилось с одним. Опять по пьяни. Рядом компания остановилась, тоже в палатках. Мужики в основном. А у нас почти все девки. Вот и объединились. Так что не знаю, от кого Петька.
Светлана слушала откровения тетки, и ей вспомнился загул с грузином, случившийся через два месяца после свадьбы с Окоповым. Вспомнила не только ту безумную ночь на турбазе, но и свою беременность; муки неизвестности (кто папаша?); имя Кирюша, которым уже называла ребеночка в утробе; болезненный выкидыш, спровоцированный снадобьями бабушки; свое отчаяние в безуспешных попытках снова забеременеть. «Значит, так можно было?! — думала она, слушая тетку. — У нее один ребенок уж точно не от дяди Гены. А второй — еще неизвестно! И ничего! Дядька обоих за своих признал. Так если б и я тогда… Окопов, наверняка, тоже бы Кирюшу за своего считал. В любом случае — за своего. Тогда все могло бы пойти по-другому! И не случилось бы со мной… Боже! Что ж я наделала?! Как я… Ой, какая ж я дура!..»
От этих воспоминаний у Светланы самой слезы готовы навернуться. Чтоб не показывать, встала, собралась уходить. Да и разговаривать с теткой было уже не о чем. Всё, что нужно, узнала.
— Тетя Люд, вы извините. Но я, пожалуй, пойду, — сказала Светлана уже у дверей кухни.
— Иди! — махнула рукой тетка и тоже встала.
Светлана позвала из комнаты Артура. Тот первый вышел из квартиры. В дверях обернулась.
— До свидания, — сухо сказала она.
— Наверное, прощай уже, — ответила тетка, вышедшая проводить.
Светлана только хотела переступить порог, как ее сзади схватили за руку. Обернулась. Выражение лица тетки изменилось. Взгляд жалостливо-просящий, выщипанные бровки выгнулись, глаза округлились, и в них слезы перекатывает.
— Светочка! — теткин голос дрогнул и стал на пару тонов выше, такой же, каким сюсюкалась с ней в детстве. — Ты на Генку заяву писать будешь?
— Наверное. Еще не решила, — не сразу ответила. — Адвокат советовал подать на него в прокуратуру.
— Не надо! Не подавай! — с жаром взмолилась тетка и двумя руками вцепилась в ее ладонь. — Прости ты его! Умоляю! Не надо заявлять! Если заявишь, против него дело заведут. Он тогда вообще не сможет вернуться. А так… Долги по зарплате тебе все равно закрыть придется! А закроешь, дела не будет! Не пиши! Умоляю! Он же дебил! Промотает все за полгода и вернется! Домой вернется! Потому что кому, кроме меня, такой придурок нужен?! Пропадет ведь! Христом Богом молю: не пиши на него заявление! Ведь он же дядька твой родненький! Не позорь семью! Прошу! — она упала на колени, вся в слезах, и стала целовать руку, которую держала. — Светочка, пощади! Не подавай на него!
Светлане, не ожидавшей такого, стало жутко неудобно, что такая взрослая женщина перед ней на коленях, в слезах, умоляет, целует руку. Пыталась вырвать, а другой рукой поднять тетку на ноги. Но та не отпускала и не вставала.
— Тетя Люда, что вы?! Не надо! Встаньте!
— Нет! Пообещай, что заявлять на него не будешь! Молю: пообещай!
— Обещаю! — нехотя ответила.
— Поклянись!
— Клянусь — не буду!
— Спасибо! — она осыпала запястье поцелуями. — Спасибо, доченька! Век за тебя молиться буду! Спасибо! Спасибо!
Наконец руку Светланы отпустили, и та смогла выйти из квартиры. А тетя Люда так и осталась стоять за порогом на коленях, с мокрыми от слез щеками, со сцепленными у груди руками, с умоляющим взглядом вслед.
Обратную дорогу Светлана всё размышляла о несчастной тете Люде, о ее унижении до такой степени, что пала на колени, целовала руку. Сейчас только почувствовала, что после смерти бабушки стала истинным главой семейства, вольной, прямо или косвенно, влиять на судьбы домочадцев: кого — наказать, кого — миловать. Позавчера, во вторник, адвокат Вазген Георгиевич настоятельно советовал подать на дядю заявление в прокуратуру о хищении средств путем злоупотребления служебным положением, чтоб ответственность за случившееся в компаниях лежала на нем, а не на ней. Хоть и душила злоба на этого негодяя, заявление подавать не хотелось. Ну никак душа не лежала. Какой бы ни был, а родной дядя все-таки. Да и в обществе за спиной стали бы шушукаться о ее нечистоплотной семейке и о том, что настучала и посадила своего родственника. Вопрос решила отложить на потом, на случай, если саму прижмут и деваться будет уже некуда.
Вернувшись в гостиницу, Светлана приняла таблетку успокоительного, чтоб скорее уснуть и набраться сил для завтрашнего дня. Завтра ей предстояло дать решительный бой на собрании кредиторов, назначенном на десять в ее офисе, где намеревалась с вызовом заявить, что все их усилия по банкротству ее компании потрачены впустую, что в течение двух недель долги будут погашены и она вернет себе право по распоряжению оставшимися активами стоимостью более чем девять миллионов долларов.
Исторически так сложилось, что отправные точки глобальных потрясений принято называть днями недели с добавлением определения «черный». «Черный вторник» — дефолт девяносто восьмого года. «Черная среда» — падение фондовых рынков девяносто второго. «Черный понедельник» — рухнули индексы в восемьдесят седьмом. Есть понятие и «черная суббота». Для тех, кто не помнит, — это когда в советские времена шестой день недели объявляли рабочим. Тоже далеко не радостное событие. Имеется даже «Черное воскресенье» с массовой катастрофой болидов «Формулы-1». Зато вот понятие «Черная пятница» для большинства обитателей планеты ассоциируется не с бедами, а с радостным и положительным: с распродажами, с возможностью урвать приглянувшуюся вещь на треть дешевле, а то и вполовину, то есть почти нахаляву. Но пятница седьмого сентября две тысячи седьмого года стала для Светланы воистину «черной» и отнюдь не радостной. Скорее, походила на «Черный четверг» 24 октября 1929 года, положивший начало Великой депрессии в США.
В тот день Светлана проснулась рано, около восьми. Умылась. Спустилась вниз позавтракать. Потом у зеркала навела тщательный макияж, придав лицу образ воительницы, готовой к последней схватке: глаза подведены контуром; бровки прочерчены; коричневые тени на веках; щеки оттенены тоном, придавая впалость; а скулы, наоборот, выделены светлым; на губах помада цвета переспелой вишни. Прямые русые волосы собраны в боевой хвост сбоку. В половине десятого она вышла из гостиничного номера. Обтягивающие джинсы стрейч, подчеркивающие длину и стройность ножек. Светло-бордовая блуза навыпуск, поверх которой жилет изумрудного оттенка с золотой цепочкой от кармашка к пуговке. На груди несколько нитей жемчуга и жемчужные же сережки в ушах. Обута в плетеные туфли на пробковой платформе. На плече белая сумочка с эмблемой «Коко Шанель». Взгляд сосредоточенный, деловой и решительный.
Без трех минут десять в сопровождении телохранителя Артура Светлана вошла в офис своей компании «Эуро Ист-Вест Транс». В вестибюле их встретил тот самый молодой охранник Стас. Стас и Артур обменялись короткими кивками приветствия, означающими, что знакомы. Охранник предложил вошедшим подняться на второй этаж, в приемную, где и будет проходить собрание кредиторов. Светлана не стала подниматься, сказав, что сначала дождется своего адвоката. Вышла обратно на крыльцо, достала сигареты, закурила. С небрежным видом, с сигаретой между пальчиками, спустилась по ступенькам и неспешно обошла здание со стороны улицы, где окна приемной и кабинета генерального, чтобы из них видели, как она спокойна и невозмутима. Скосив глазки, заметила, в одном окне дрогнула занавеска. Значит, на нее обратили внимание и наблюдают. Так и тянуло показать средний палец тому невидимому за шторой.
Вазген Георгиевич прибыл минут через десять и даже не извинился за опоздание. В темно-синем костюме, в котором пуговицы пиджака еле сходились на выпирающем пузе, в белой рубашке и при галстуке, с потертым портфелем в руке он подошел ко входу.
— Светлана Владимировна, здравствуйте! — поздоровался он. Лицо сияет улыбкой, уверенной и самодовольной.
— Здравствуйте, Вазген Георгиевич!
— Вы как? Готовы?!
Кивнула, подтвердив.
— Отлично! Тогда давайте, пойдем и надерем им всем там задницы!
С этими словами адвокат взбежал по ступенькам крыльца, вошел внутрь офиса, даже не придержав дверь даме, следовавшей за ним. На это внимание обратила, но не задело. Посчитала: человек уже настроился для решительного боя, и ему сейчас не до галантностей. Присутствие Вазгена Георгиевича и телохранителя придавало Светлане уверенности. С такими-то орлами да ее деньгами на счетах в офшоре они быстро поставят на место этих заезжих выскочек.
Поднялись, зашли в приемную. Пусто. Светлана по привычке сразу направилась в кабинет генерального, как дверь открылась, и ей навстречу вышел юный Лев Давидович Коцман, в прошлый раз представившийся помощником конкурсного управляющего. Черный костюм, казавшийся великоватым, белая рубашка, галстук.
— Здравствуйте, Светлана Владимировна! — поздоровался он.
— Здравствуйте! — несколько надменно поздоровалась в ответ. — Че-то не вижу здесь собрания. Неужели никто не явился?
— Не волнуйтесь! Собрание будет. Почти все на месте. Ждем еще одного. Немного задерживается. Как подойдет, сразу начнем.
— Из-за одного всем ждать?!
— Да, надо дождаться. Без него… Э-э-э… А эти два господина с вами? — спросил он, сменив тему, указывая взглядом на Вазгена Георгиевича и на Артура, стоявших у нее за спиной.
— Да, со мной. Мои адвокат и телохранитель.
— Ой, простите, не узнал сразу! — Лев Давидович обошел Светлану и направился к входной двери, где стояли двое. — Вазген Георгиевич, здравствуйте!
— Здравствуйте! — несколько недоуменно ответил тот. — М-м-м… Че-то не припомню… М-м-м…
— Коцман… Коцман Лев Давидович, — живо напомнил паренек и протянул руку для рукопожатия. — Мы с вами встречались в конторе у Павлюка. Я у него там работал.
— У Павлюка?! А-а-а! Да-да-да-да! Че-то такое, вроде… — Вазген Георгиевич пожал протянутую руку. — Так вы теперь здесь?
— Да, помощник конкурсного управляющего.
— Такой молодой — и уже помощник?! — в тоне адвоката звучала нотка издевки. — Что ж, поздравляю! Значит, мне сегодня предстоит биться с вами?
Коцман, до этого старавшийся выглядеть уверенно и спокойно, как-то стушевался, замялся, и его щеки, совсем недавно познавшие лезвие бритвы, слегка зарделись румянцем.
— Э-э-э… Ну да, как бы… со мной.
— Что ж, юноша, желаю удачи! — Вазген Георгиевич покровительственно похлопал Коцмана по плечу.
— Вазген Георгиевич, — продолжил Лев Давидович, уже оправившийся, взяв себя в руки, — извините. Но у меня большая просьба к вашей клиентке. Вы как адвокат Светланы Владимировны, разумеется, можете присутствовать. А вот, думаю… — указал взглядом на Артура, — телохранитель будет здесь лишним. Пожалуйста, скажите ему подождать внизу, в вестибюле! Уверяю: здесь ваша клиентка в полной безопасности!
Вазген Георгиевич обернулся к Светлане, кивком головы и мимикой дал знак, что требование допустимо и телохранителя можно отпустить. Она, пожав плечами, показала: «Ладно, пусть там подождет». Артур их переглядки понял правильно, безмолвно развернулся и вышел из приемной. В его отсутствие Светлана стала чувствовать себя чуть менее уверенно.
Тем временем юный Лев Давидович заметил кого-то в окне, что было видно, как привстал на носочки и вытянул тонкую шею. Подошел к столу секретарши, взял папку и объявил:
— Виталий Витальевич уже подъехал. М-м-м… Можем начать. Пожалуйста, пройдемте!
С этими словами он распахнул дверь кабинета генерального, приглашая. Первым зашел Вазген Георгиевич. Светлана следом. Все та же обстановка, что и при Окопове. По центру — широкий директорский стол и вплотную к нему, перпендикуляром, недлинный стол для совещаний, по три стула напротив друг друга. Справа — широкое окно под занавесью. Шкаф, тумбы, стеллажи с папками — вдоль стен. Всё, как обычно. Только в кресле генерального сидел кто-то, чей облик никак не вязался с этим кабинетом. Остановилась, сфокусировала взгляд на сидевшем и тут же застыла. Челюсть медленно отвисла, отчего рот раскрылся, как на приеме у лора. Протерла бы глаза: «Не привиделось ли?» Но они накрашены, и всё по лицу размажешь. Пришлось просто похлопать ресничками. Нет, не привиделось! Вне всяких сомнений! За директорским столом в кресле с высокой спинкой восседал не кто иной, как… Лео Бо, собственной персоной, ее разовый любовник на той чертовой вечеринке на вилле «Реянонт» в Ницце, которого представили открытым геем, другом визажиста Луи, на самом деле оказавшимся бывшим мужем аферистки Жужу.
Лео сидел, немного подавшись вперед, положив руки на стол, и исподлобья с улыбкой смотрел на нее. Ничуть не изменился. Такое же добродушное лицо сельского увальня с румяными щеками и пухлыми губами. Костюм вовсе не деловой, будто в клуб собрался. Светлый, стильный пиджак в крупную клетку, с засученными рукавами, атласная рубашка цвета какао с молоком с расстегнутым воротом, под которым повязан шелковый бледно-алый в горошину шейный платок. На оголенной руке выделялись часы с золоченым браслетом. Явно, не дешевка.
«Упс!» — послышалось ласково из-за спины сбоку. Светлана обернулась на голос. В углу, у окна, в мягком кожаном кресле перед кофейным столиком, заложив ногу на ногу, сидела женщина с чашечкой кофе в руке. После Лео Бо присутствие здесь Жужу на Светлану произвело не такое сильное впечатление. Но все-таки… Жужу поставила чашку на стол, встала и сверкнула зубками в широкой улыбке. Прическа «Сэссон» темно-каштановых волос. Угловатое лицо скандинавского типа с трапециевидным подбородком красивым не назовешь, но оно просто лучилось каким-то своеобразным обаянием. Ее наряд бледно-алого оттенка (свободный, однобортный длиннополый пиджак, под который, похоже, ничего не поддето, даже лифчик, и широкие шорты-бриджи вместо юбки) находился на той невидимой грани, разделяющей деловой стиль от фривольного вечернего наряда. В таком и на работу в офис, и в клуб на вечеринку.
Хоть была в смятении, в панике, в голове ералаш, у Светланы таки мелькнуло ревнивое: «Стильненько, сучка!» В себя заставил прийти голос Лео:
— Здравствуйте, господа! Пожалуйста, проходите, присаживайтесь! — он встал и указал на стулья вокруг стола для совещаний и снова уселся в кресло.
Только сейчас Светлана опомнилась и захлопнула рот. Слух резанул тот хозяйский тон, которым Лео распоряжался в ее собственном офисе. Пока рассаживались, целый рой мыслей пронесся в ее голове: «Что это значит?! Какого… Какого черта они тут?.. Как они меня нашли?! Бли-и-ин! Что-же… Что ж делать?! Уйти?! Нет-нет, не годится. Так… Всё!.. Всё! Успокоились, взяли себя в руки!.. Пока ничего страшного… Ну-ка, быстренько собралась! В общем, я… Значит, так… А-а-а! Так я ж их вообще не знаю! Если посмеют напомнить, то… Да пошли они в жопу! Впервые вижу! Э-э-э… Так… Так… Так… Всё в порядке! Не нервничаем! Мне вообще без разницы, кто они… В общем… М-м-м… Ничего не изменилось. Продолжаем по плану!»
Светлана и Вазген Георгиевич сели рядом по одну сторону стола. Коцман и Жужу — напротив. Пока юристы выкладывали перед собой документы, в кабинет вошел невысокий, худощавый мужчина в идеальном черном костюме-тройке. Заметно прихрамывал, опираясь на трость. Его бледное лицо ничем не примечательно. Вежливая улыбка бескровных губ. Вот только взгляд темных глаз какой-то неприятный, колючий, будто сверлит. Глянул так, что аж мурашки прошлись по спине. И, видать, не только у одной Светланы. Обратила внимание: улыбка Вазгена Георгиевича, с какой вошел в кабинет, вдруг словно окаменела, стала казаться неестественной, глаза забегали, заморгал часто. При появлении мужчины в черном Лео Бо и Коцман попытались вскочить на ноги, приветствуя. Но тот жестом показал не суетиться, оставаться на месте.
— Здравствуйте! — вошедший поздоровался со всеми. Голос негромкий, тембр приятный. — Извините, немного задержался. Вы уже начали?
— Здравствуйте, Виталий Витальевич! — Лео таки вскочил с места и вышел из-за стола. — Нет-нет, еще не начинали. Ждали вас. Пожалуйста, проходите, присаживайтесь! — он отодвинул стул рядом с Жужу, предлагая сесть.
— Я оттуда послушаю, — мужчина указал на мягкое кресло в углу кабинета, в котором до этого сидела Жужу.
У Светланы отлегло. Ей очень бы не хотелось сидеть напротив этих колючих, пристальных глаз. Одной ухмыляющейся рожи Жужу будет достаточно.
— Что ж, пожалуй, начнем! — сказал Лео, вернувшийся в директорское кресло. — Лев Давидович, прошу вас!
Коцман встал, раскрыл папку, прокашлялся и начал:
— Сперва хочу всех представить, — от волнения его голос дрожал, часто сбивался. — Ну-у-у… как его… Меня уже знаете. А это, — взглядом показал на Лео. — Это Леонид Викторович Борисов, назначенный судом конкурсный управляющий по банкротству группы компаний «Эуро Ист-Вест Транс».
Лео кивнул головой, представляясь.
— Рядом со мной Ксения Станиславовна Воловсен, директор и владелец ООО «Жуксе», которое является основным кредитором «Эуро Ист-Вест Транс», держателем долга в шестьдесят процентов от всех заявленных на сегодняшний день требований к должнику.
«Боже! Как сразу не догадалась?! — подумала Светлана. — «Жуксе»! Это же от «Жужу» и «Ксения», имен этой гадины! Это она так, типа, стебётся?!»
— Кворум имеется, — продолжал Коцман. — Собрание кредиторов можно начинать.
— Здесь присутствует всего один кредитор, — с вызовом встряла Светлана лишь для того, чтобы показать, что она здесь не абы кто с горы. — И вы это называете собранием?!
Вазген Георгиевич тронул ее за руку, жестом потребовав замолчать и не влезать.
— Сударыня, — Лео снисходительно улыбнулся, — попрошу без реплик! Вам еще будет предоставлено слово. Обещаю!
От возмущения вспыхнула, хотела что-то сказать еще, но адвокат чувствительно сжал ей кисть, давая понять не делать этого. Послушалась, но уже в сильном раздражении.
— Лев Давидович, продолжайте!
— Председателем собрания предлагаю избрать господина Борисова Леонида Викторовича, — объявил Коцман. — А секретарем меня, Коцмана Льва Давидовича. Это… М-м-м… Возражения есть?
Светлана опять хотела встрять, но сжатая адвокатом до боли ладонь заставила отказаться от этого. «Прошу: ни слова! — прошептал ей на ухо, склонившись. — Все в порядке! Все под контролем! Умоляю, не надо!»
— Принято единогласно. Леонид Викторович, вам слово! — Коцман сел.
— Собрание кредиторов объявляется открытым, — начал Лео скучным, официальным тоном так, будто всю жизнь только этим и занимался. — Предлагаю в выступлениях не вставать. Пообщаемся сидя. Повестка дня участникам собрания сообщена заранее: «Определение порядка и очередности реализации через аукцион активов компании «Эуро Ист-Вест Транс» в целях удовлетворения денежных требований кредиторов». Ксения Станиславовна, у вас имеются вопросы по повестке ?.. Дополнения?..
— Нет, не имею, — с улыбкой ответила Жужу.
— Тогда продолжим по повестке.
— А почему это моего мнения никто не спрашивает?! — не удержалась Светлана возмущенным тоном.
Вазген Георгиевич опять с силой сжал ей руку и зашипел: «Тс-с-с!»
— Вы не участник собрания, — спокойно ответил Лео. — Вы приглашенное лицо без права голоса. Кстати, на собрании в качестве приглашенных присутствуют… Э-э-э… Лев Давидович, напомните, пожалуйста!
— Присутствуют единоличная собственница обществ, входящих в группу компаний «Эуро Ист-Вест Транс», Исакова Светлана Владимировна, и ее представитель, адвокат Вазген Георгиевич Исиава, — живо напомнил Коцман.
— Приятно познакомиться! — Лео кивнул головой. — Еще разрешите представить Салычева Виталия Витальевича, — ладонью указал в сторону человека в черном, сидевшего в кресле в углу. — Он представляет интересы господина Брюнера Игоря Ивановича.
— Простите, — подал голос Вазген Георгиевич и поднял руку, — разрешите вопрос?
— Пожалуйста.
— А в каком качестве здесь Виталий Витальевич?
— В качестве гостя. Я его пригласил. Имеете что-нибудь против?
— Нет-нет! Не имею, — поспешно ответил адвокат, подняв ладони.
— Очень хорошо. Тогда докладчиком по повестке дня выступит мой помощник, Лев Давидович Коцман… Да не вставайте же! Я же сказал — сидя. Не надо мне тут над душой стоять!
Коцман чуть поерзал на стуле, устраиваясь после попытки встать, опять прокашлялся, придвинул к себе папку и стал монотонно зачитывать. Его длинному выступлению Светлана внимала только первые пять минут. А дальше все смешалось в полнейшую абракадабру из цифр, показателей, балансовой стоимости, амортизации и износа, понижающих и повышающих коэффициентов. Из получасового выступления поняла лишь, что, кроме Жужу, имеется еще двенадцать кредиторов, включая трудовой коллектив и бюджет, что общая сумма задолженностей составляет аж семьдесят два миллиона рублей и что балансовая стоимость всех активов ее предприятий всего-навсего чуть более девятнадцати миллионов все тех же рублей.
— Лев Давидович, вы закончили? — спросил Лео, когда юноша умолк. — Тогда вопросы. У кого-нибудь имеются?
— Да, — оживился Вазген Георгиевич, — имеются!
— Прошу вас.
— М-м-м… Как я понял, вы собираетесь все имущество компаний выставить на аукцион одним лотом по балансовой стоимости?
— Правильно поняли, — ответил Лео.
— На каком основании? Почему одним лотом?
— Лев Давидович, пожалуйста, объясните вашему коллеге, — Лео переадресовал вопрос.
— Э-э-э… Так… Значит… — Коцман опять смутился и покраснел. — Вазген Георгиевич, как бы… Э-э-э… В соответствии с разъяснением этого… как его… Высшего Арбитражного Суда, имущество должника, составляющее единый производственный комплекс, при банкротстве должно быть… это… на аукционе идти одним лотом, чтоб не нарушать целостности, м-м-м… структуры предприятия. А все недвижимое имущество группы компаний «Эуро Ист-Вест Транс» объединено одним производственным циклом по перевозкам и предоставлению логистических услуг.
— Хотите сказать, что и здание этого офиса в центре входит в производственный цикл? — Вазген Георгиевич немного возвысил тон.
— Э-э-э… Да… В этом здании находятся органы управления всей этой… компанией.
— Но стоимость только одного этого здания составляет более шестидесяти миллионов рублей! А вы хотите все имущество выставить на аукционе за девятнадцать?!
— Ну-у-у… Как его… Это… — замялся Коцман, подбирая слова.
Ему на помощь пришел Лео:
— С чего вы взяли, что это здание стоит более шестидесяти миллионов?
— Как — с чего? Это его рыночная стоимость!
— Да-а-а?! А вот отчетность компании вашей доверительницы говорит другое. В соответствии с балансом за шестой год, стоимость этого здания составляет два миллиона триста тысяч. Рублей, между прочим. Или вы хотите сказать, что ваша доверительница умышленно занижала балансовую стоимость?
— М-м-м… Нет, не хочу, — Вазген немного растерялся. — Но ведь на аукционе имущество должно выставляться по рыночной, а не по балансовой стоимости.
— Вазген Георгиевич, — тон Лео невозмутим, — при назначении цены я ж не могу брать цифры с потолка. Вам ли не знать?! Я должен руководствоваться какими-то объективными критериями. Кроме балансовых показателей по ноль первому счету, других объективных показателей цены у меня нет. Мы, кстати, как и положено, привлекли оценщика. Имеется его заключение. Он подтвердил оценку по балансовым показателям. А аукцион, между прочим, — тот же рыночек. Он-то и порешает насчет истинной цены этого имущества. Может, действительно в процессе торгов цена только за это здание взлетит до пятидесяти миллионов. А может и…
— Знаю я эти ваши аукционы! — недовольно побурчал под нос Вазген Георгиевич.
— Да вы все тут мошенники! — выкрикнула Светлана, вскочив с места. До нее наконец дошло, чего добиваются эти гады. — Хотите за бесценок отжать все имущество моих компаний?! Да-а-а?!
Вазген Георгиевич зашикал на нее, схватил за локоть и потянул вниз, заставляя сесть и замолкнуть. Но Светлана не унималась, продолжая криком:
— Хотите сами все по дешевке купить, а потом распродать?! Знаю я вас! Собрались тут, комедию с собранием устроили! Думаете, сделали меня?! Ха! Как бы не так! Дудки вам! Выкусите! Я сама оплачу все долги компании! Сама! И вы хрен что получите!
Вазгену Георгиевичу наконец удалось усадить Светлану на место и выразительной мимикой заставить заткнуться.
— Светлана Владимировна, что ж вы так нервничаете? — спросил Лео. — Может, водички?
На это только зло покосилась и отвернулась, чтобы не видеть его невозмутимой улыбки и кособокой ухмылки Жужу.
— Как понял, у вас имеется семьдесят два миллиона рублей, чтоб погасить все задолженности?
— Представь себе, имеется! — огрызнулась она, скрестив руки на груди и не обращая внимание на безмолвные мольбы адвоката замолчать.
— Откуда? Насколько мне известно, все ваши счета арестованы.
— Не твое дело, найду! Вам до этих счетов не добраться! Понятно?!
— Да, Светлана Владимировна, понятно, — это с кресла в углу подал негромко голос Виталий Витальевич. Он встал, опираясь на трость, дохромал до стола переговоров, отодвинул стул, присел на угол, наискосок от Светланы, положил на стол красную пластиковую папку. — Только что вы нам признались, что имеете где-то на счете порядка двух миллионов восьмисот тысяч долларов по нынешнему курсу. Этих средств, с учетом оставшегося имущества, будет достаточно, чтоб погасить вашу личную задолженность перед Игорем Ивановичем Брюнером.
Светлана в запале хотела ответить что-то хамское криком, как встретилась взглядом с этим человеком. Взглядом пронзительным, ледяным, безжалостным, от которого всю передернуло. У сидевшего рядом Вазгена Георгиевича тоже рот распахнулся.
— Перед кем?! — холодея, произнесла она. — Какую задолженность?
— Пять миллионов долларов.
— Что-о-о?! — ошарашенно протянула.
— Каких это пять миллионов?! — засуетился Вазген Георгиевич. — Какую задолженность? За что?
— К примеру, вот по этому договору, — Виталий Витальевич достал из красной папки несколько скрепленных листков и положил на стол перед Вазгеном Георгиевичем.
Тот сразу склонился над ними, изучая.
— Но… позвольте! — через минуту воскликнул адвокат, подняв голову. — Где ж здесь Светлана Владимировна? Это договор с неким Окоповым Николаем Анатольевичем.
— Да, с бывшим мужем вашей клиентки. Вы этого не знали?
— Знал. Но…
— Заем был сделан еще в период брака. Стало быть, она несет по этому обязательству солидарную ответственность.
— Как это, солидарную?! Э-э-э… — Вазген Георгиевич обратился к Светлане. — Вы разве давали бывшему мужу согласие на эту сделку?
— Нет, я ничего не давала! — испуганно и поспешно ответила она.
— Вазген Георгиевич, неужели ваша клиентка вздумала нас кинуть? — с легкой иронией спросил Виталий Витальевич. — А Игорь Иванович очень не любит, когда его кидают. Нам пришлось провести собственное расследование. Вот материалы, — указал на красную папку. — В процессе расследования всплыли очень интересные факты. К примеру, о том, как и каким образом к вашей клиентке перешли все активы ее бывшего мужа, тем самым лишив его возможности рассчитаться по долгам перед Игорем Ивановичем. Ознакомьтесь! Будет занимательно.
— Но откуда пять миллионов? — возмутился покрасневший адвокат. — В этом договоре сумма займа всего в сто тысяч!
— Вазген Георгиевич, изучите хорошенько! Особенно разделы по процентным ставкам и штрафным санкциям. И обратите внимание на пункт четыре двенадцать. Там сказано, что в случае просрочки возврата, начисленные проценты и штрафные санкции ежеквартально подлежат капитализации с переводом их в основной долг с последующим начислением повышенных процентов. На сегодняшний момент просрочка составляет два года и девять с половиной месяцев. Итого, только по этому договору, сумма долга составляет два миллиона двести тридцать три тысячи долларов.
— У вас два миллиона получилось из долга в сто тысяч?! Да это грабеж какой-то!
— Какой же это грабеж? Это условия сделки, согласованные и подписанные сторонами.
— Я ничего не подписывала! — воскликнула Светлана в смятении. — Я вообще к этому договору не имею никакого отношения!
— Ошибаетесь, Светлана Владимировна, имеете. Лично вы сделали все, чтоб ваш бывший муж не смог исполнить эти обязательства. В этой папочке доказательств с избытком. Стало быть, все обязанности по их исполнению переходят на вас.
— Но это не я! Я не хотела! — выкрикнула она.
— Разумеется, идея не ваша. Вы уж простите, но до такого вряд ли смогли бы додуматься. Идея принадлежит вашему любовнику, Захарко Юрию Арнольдовичу, который работал юристом в компании вашего бывшего мужа и который на судах по расторжению брака и разделу имущества почему-то представлял его интересы.
— Это не мой любовник! Это… — уже в подступающей истерике прокричала Светлана и осеклась под ехидным взглядом Жужу, которая-то знала, кем для нее был Юрий.
— Хорошо, пусть не любовник, а близкий друг. Не знаю, каким термином это называете. Со свечкой не стоял. Но в совместных путешествиях за границей и проживании в одних гостиничных номерах, сомневаюсь, что у вас с ним были чисто платонические отношения.
— Вас это не касается! — раздраженно бросила она.
— Вы правы, не касается. Тем более, с Юрия Арнольдовича уже не спросить. Насколько мне известно, погиб… Где-то в Колумбии. И как его туда занесло? Не знаете? Нет?
— …
— Так что, за неимением других участников, все требования теперь к вам, Светлана Владимировна.
— Но два миллиона двести из долга в сто тысяч! — воскликнул Вазген Георгиевич. — Это уже слишком! Вам ни один суд не удовлетворит такие штрафные санкции!
— Но хоть что-то да удовлетворит? А остальное Светлана Владимировна отдаст сама.
— Будете ее шантажировать этой папкой?
— Вазген Георгиевич, прям как-то неудобно за вас. За кого вы нас держите? Я что, так похож на вымогателя? Мы всего-навсего официально подадим на вашу клиентку в суд. Заявим требование о взыскании долга по договору займа. Естественно, будем ссылаться на собранные материалы по рейдерскому захвату имущества господина Окопова. Я даже знаю, кому с нашей стороны поручить ведение этого дела. Лев Давидович, — обратился к Коцману, — вы мне понравились. Возьметесь?
Юный Коцман как-то смущенно заулыбался, опять покраснел и с готовностью кивнул в качестве согласия.
— Благодарю! Так вот, суды у нас открытые, и эти документы получат огласку, — Виталий Витальевич продолжил спокойно и безэмоционально. — А там прокуратура, следствие, изолятор, суд и срок в четыре с половиной года лишения свободы в колонии общего режима.
— Вы уже и срок ей назначили?!
— Вазген Георгиевич, да что ж сегодня с вами такое? Срок назначает суд. Как мы на него можем повлиять? Зато в колониях имеются кое-какие связи. Благотворительный фонд Игоря Ивановича шефствует над местами лишения свободы. Помогает заключенным и администрации. Вот там ваша клиентка может оказаться в таких условиях, что буквально через три дня сама будет умолять взять у нее деньги. Я доходчиво объяснил?
От этих слов, сказанных негромким, приятным, почти ласковым голосом, Светлану пробил озноб. Пальцы рук стали заметно дрожать.
— Хорошо, — нервно сказала она, — два двести. Но вы ж сказали «пять». Откуда тогда еще два миллиона восемьсот?
— Светлана Владимировна, по глупости или недоразумению, вы влезли во взрослые игры очень серьезных людей. Вот и отвечать надо по-взрослому. Два восемьсот — это компенсации убытков и упущенной выгоды, да еще расходов на расследование. Николай Анатольевич Окопов был одним из крупнейших жертвователей в фонд Игоря Ивановича Брюнера. Неужели вы думали, что его исчезновение и крах его компаний мы оставим без внимания? Весной и летом четвертого года у Игоря Ивановича возникли очень большие проблемы по бизнесу. Теперь мы уверены: это было связано именно с рейдерским захватом компании Николая Анатольевича, чтоб мы не помешали тем, кто за этим стоял. Так что два миллиона восемьсот — это не такая уж большая сумма за подобные шалости.
— У… у… у меня… У меня… нету… пяти миллионов! — Светлана была так напугана, что с трудом выдавливала из себя слова.
— Как это — нету? Про два миллиона восемьсот вы уже проговорились. Лежат где-то там, за границей. Думаю, это остатки с леса господина Окопова, который вы там продали от его имени. Кстати, если не секрет, сколько на самом деле за него выручили?
— …
— Не хотите говорить? И не надо. Нам удалось получить доступ к вашей электронной почте. Там сохранилась переписка с неким Максом Клюге, с которым вы договорились о продаже леса за пять миллионов семьсот тысяч евро. Думаю, это реальная сумма без каких-либо дополнительных соглашений. Вот только в голове не укладывается, как можно было так умудриться: продать лес в десять раз дешевле его реальной цены?
— Как это — в десять?! — изумилась она и даже перестала дрожать.
— Проданный вами лес стоил более шестидесяти миллионов евро.
— Шестидесяти… — Светлана аж подскочила от такой суммы.
— Да, шестидесяти. Ведь там был не простой лес. Весьма ценный. Выдержанный в воде более полувека. Мне говорили, чуть ли не две с половиной тысяч евро за кубометр. Вы этого не знали?
— Шестьдесят миллионов… — глухо произнесла она в потрясении. Взгляд до предела округлившихся глаз неподвижный, в одну точку. — Охуе… — вырвалось на вдохе. — Не-е-ет, не знала… Это Окопов… Окопов, гад, опять меня обманул!
— Зря вы на него так! Снимаю шляпу перед вашим бывшим. В одиночку провернуть такое дело!.. Потом по его стопам пошли другие. Насколько мне известно, они все вместе не смогли сделать того, что господин Окопов один. Да, такого человека загубить… Ну и зачем с ним развелись? Да еще таким способом. Там, в папочке, есть копии радиограмм, что ему отсылали. «Мой любимый… Дорогой… Как скучаю… Тоскую… Не могу без тебя… Утонуть в твоих объятьях…» Забавно было читать, особенно когда знаешь, что решение суда о расторжении брака уже вынесено. Правда, в тех радиограммах вы подписывались как-то странно: «Твоя рыбка, Киска, Лисичка, Пантера, Ласточка». Но они ваших рук. Работники почты опознали вас по фото. Отчего ж такое коварство?!
— Он мне изменял.
— Хотя бы себе не лгите! Ведь шила в мешке не утаишь. Кроме ваших домыслов, это ничем не подтверждается. Окопов был верным мужем. На редкость.
— Он изменял мне там, в своих командировках.
— Там, где он был, такая глушь, что изменять можно было только с медведицами и лосихами. Я могу вас понять. Любовь ушла, а может, и вовсе не было. Захотели свободы. Но разводиться таким способом?! Вот дождались бы, пока вернется. Потом просто подали на развод. Насколько знаю Николая Анатольевича, нищей вас не оставил бы. При разделе имущества поделился бы тем, что добыл в Приуралье. Пару-тройку миллионов евро выплатил бы уж точно. И не было б у вас ни забот, ни хлопот. Свободная и богатая. А так… Его компании разорены и под банкротством. И вы нам должны еще пять миллионов долларов.
Светлана поняла: ее прижали в угол, из которого не выбраться. Прошлое внезапно настигло и предъявило счет в лице этого человека с колючим, холодным, безжалостным взглядом.
— У меня нету таких денег, — сдавленно произнесла она.
— А ваш дом? А магазины? А бизнес-центр? Есть у вас деньги, Светлана Владимировна, есть.
— Вы хотите меня вообще ни с чем оставить?
— Мне лично всё равно, что у вас там останется. Хочу только получить свое. Переговорите с Ксенией Станиславовной, — кивнул на Жужу. — Может, она вам что-нибудь да оставит. И не пытайтесь сбежать за границу. Насколько мне известно, у вас нет действующего загранпаспорта. А нового вам никто не выдаст, пока не рассчитаетесь. Вот, пожалуй, и всё!
Виталий Витальевич встал. За ним с мест повскакивали Лео, Коцман и Вазген Георгиевич.
— Ксения Станиславовна, — Виталий Витальевич обратился к Жужу, — а вы оказались правы. Так что с меня двадцатка, — достал из кармана бумажник. — Рублями по курсу возьмете?.. Хорошо. Вот, ровно семьсот рублей, — положил на стол деньги и пошел к выходу. У дверей обернулся. — Вазген Георгиевич, вы, наверное, уже поняли: с выплатой обещанного гонорара у Светланы Владимировны возникли некоторые проблемы. Но все равно постарайтесь ее убедить сделать правильное решение. У нее срок до следующей пятницы. Потом включу счетчик. Вы ж меня знаете. На этом всё. Всем до свидания!
С этими словами Виталий Витальевич вышел. В кабинете воцарилось молчание. Мужчины стояли, женщины сидели. И все смотрели на закрывшуюся дубовую дверь с золоченой ручкой.
— Мальчики! — Жужу нарушила тишину. — Не могли бы нас со Светланой Владимировной оставить?
Повторять не пришлось. Лео и Коцман тут же выбрались из-за столов и направились к выходу. Лишь Вазген Георгиевич остался стоять, теребя свой большой нос, как бы над чем-то размышляя.
— Вазген Георгиевич, у нас чисто женский разговор, — очень мягко и даже ласково произнесла Жужу. Потом повернулась и обратилась к Светлане: — Светлана Владимировна, как думаете, стоит ли посвящать вашего адвоката в наши маленькие секреты?
— …
Адвокат набрал полную грудь воздуха, от чего пуговицы рубашки на его пузе, казалось, вот-вот вырвет, резко выдохнул, взял папку, потертый портфель и последовал за другими мужчинами. Жужу встала, проводила его до двери, выглянула из кабинета, сказав: «Лёня, сделай нам два кофе!» Закрыла дверь. Подошла к окну, что-то сквозь тюль разглядывая на улице.
— Ну здравствуй, что ли, подружка! — после паузы сказала она, не отрывая взгляда от окна.
Светлана не ответила. Сидела, уставившись в красную папку на столе, оставленную Виталием Витальевичем. В душе смятение, страх и паника. Если еще за полчаса до этого у нее никогда не возникало сомнений по поводу собственного будущего, по крайней мере, связанного с материальным достатком, то сейчас ей открылась безрадостная перспектива остаться ни с чем, такой же, как и восемь лет назад, до знакомства с Окоповым, когда была еще нищей студенткой.
— Э-э-эх, Светлана, Светлана! И чему только тебя учила?! — вздохнув, продолжила Жужу. Голос спокойный, негромкий, без намека на сарказм или иронию, и в нем чувствовалась какая-то усталость. — Вот как можно было светлый бордо с зеленым надеть?.. А?! Да еще пробковая платформа под джинсы! Это ж никак не сочетается.
— Пришла поиздеваться?! — сквозь зубы процедила Светлана. — Радуешься?
— Какой там — радуюсь… Так, к слову пришлось.
— Добилась своего?! Отомстила?!
— Думаешь, хотела, чтоб вот так всё получилось?.. Нет, не хотела. Когда ты нас в Ницце кинула…
— Это я вас кинула?! — выкрикнула Светлана и дальше на повышенных тонах: — Это вы меня кинули! За мой счет юбилей себе устроила! Думаешь, не знаю?! За дурочку меня там считала, за колхозницу! Да?!
— Ай! Всего лишь глупая шутка. У тебя ж денег было — куры не клюют. Что для тебя эти двадцать-тридцать тысяч?! Даже не заметила. Наверняка, где-нибудь в Барселоне гораздо больше оставила.
— Откуда знаешь, что я была в Барселоне?
— Так ты по поводу кокаиновой вечеринки в полицию с заправки звонила, с трассы Провансаль. А по той дороге мимо Барселоны не проскочишь. Кстати, звонок в полицию… Хорошая шутка получилась. Сама придумала? Или Юрий подсказал?
— Какая тебе разница?!
— Так и думала: Юрий. И идея кинуть нас, оставив с неоплаченными счетами, тоже его. Ты ж, наверняка, хотела мне просто рожу расцарапать, вином облить, за волосы оттаскать. Так что ж так не сделала? Подрались бы, поорали друг на друга. И всё. Разошлись бы спокойно и интеллигентно. А так… Уехала, оставила с неоплаченными счетами. Для тебя это — тьфу! Не обеднела бы. А для нас с Леней, считай, — приговор. Во Франции тоже ведь бандюги есть. Пришлось в ту же ночь рвать из Ниццы. Сначала в Хорватию. Оттуда в Россию. Все начали сначала, на пустом месте.
— Теперь мстишь за это?
— Да. Но я не так хотела. Когда вернулись, частенько ездила сюда, в Калининград. Справки о тебе наводила, информацию собирала. Знакомыми тут обзавелась. Много чего удалось выяснить. Кстати, с твоим дядей тоже познакомилась. Дурак редкостный, да и любовник хреновый. А строит из себя… И как ты такого умудрилась генеральным назначить?!
— Не твое дело!
— Почему — не мое? Как видишь, очень даже мое. Твой дядя мне всё так упростил. Где-то через полгода, как вернулись в Питер, от кого-то услышала о банкротстве мыловаренного завода. Как за долг в семь миллионов рублей оттяпали имущество на двенадцать лямов баксов. Вот тогда-то и придумала этот способ мести. Через знакомых устроила Леню в фирму, специализирующуюся на банкротствах. Чтоб опыта там, практики поднабрался. За два года видишь, каким спецом стал! Я тогда уже знала, какой из твоего дяди генеральный. Рано или поздно на долгах попадется. Подождать только. Леня каждую неделю мониторил в интернете арбитражные дела. Вот и дождалась. В прошлом году на твои компании повесили исполнительный лист в сорок миллионов за порчу груза. Как узнала, быстренько зарегистрировала ООО «Жуксе». Знаешь, откуда название?
— Уже догадалась. От твоих имен Жужу и Ксения. Это, типа, надо мной так поприкалываться?
— Нет. Как вернулись, Леня поначалу так меня в шутку называл. А я его — Леолён. Так вот, зарегистрировала фирму, стала искать инвесторов. И тут на меня выходит Слыч.
— Кто?
— Виталий Витальевич. Тот господин в черном, что был здесь. У него кличка — Слыч. Бывший бандит. Работает на Брюнера. Тот тоже когда-то возглавлял группировку. Сейчас депутат, бизнесмен, уважаемый человек. А повадки все те же остались. Полгорода под ним. Тогда Слыча заинтересовало, кто это и по какой причине наводит справки о его бывшем подопечном, об Окопове Николае Анатольевиче. Позвонил, забил стрелку. Встретились в ресторане, посидели, поговорили. Я рассказала, что узнала и чего хочу. Заинтересовался. Сказал, сам все проверит, проведет расследование. Через пару недель опять позвонил, предложил быть инвестором по банкротству твоих компаний.
В дверь постучали, открыли. Вошел Лео с двумя чашками. Поставил на стол, известив:
— Ксюх, ваш кофе.
Жужу, все это время стоявшая у окна, даже не обернулась.
— Все в порядке? — поинтересовался он.
Не ответила, лишь легким жестом кисти руки показала уйти.
— Здесь можно курить? — спросила Светлана, когда Лео вышел.
— Можно. Здесь всё можно. Всё равно скоро продадим. Сигареткой угостишь?
— Ты ж, вроде, не курила.
— Ага, тут с вами не закуришь…
Светлана достала из сумочки сигареты, зажигалку, встала, подошла к окну, протянула Жужу, дала прикурить и сама закурила.
— Че так? — выдохнув дым, спросила Светлана. — Можно подумать, не рада?
— Представь себе, нет, — Жужу делала короткие и частые затяжки, не отрывая взгляда от окна. — Помнится, в Ницце ты была такая деловая, на понтах, так выпендривалась, хвасталась своей транспортной компанией. Вот я и захотела у тебя ее отжать. Чтоб больше не выёживалась. Ну и заработать на этом немного. У фирмы, которой твой дядя груз запорол, выкупила долг за две трети от суммы. Слыч денег дал. Подала на банкротство. Дальше уж дело техники. Думала, на этом всё, месть свершилась. Так нет же! Слыч к тому времени собственное расследование провел. Сказал, что ты ему еще пять миллионов баксов должна. Я сама в шоке. Говорю ему: «У нее ж нет таких денег. Если всю недвижимость продать, трех миллионов не наберется». Он мне: «Ну тогда остаток будет отрабатывать». Я ему: «Как?» Он: «Придумаем». Я тогда предположила, что у тебя от продажи леса должно было кое-что на счетах остаться. Слыч не поверил. Говорит, промотала все. «Феррари», виллы на курортах! Даже на двадцатку забились.
— Как узнали, что я собираюсь вернуться?
— Да это ж просто! После бегства твоего дядюшки должна ж была вернуться, компании спасать. Кстати, это я надоумила Геннадия Арсентьевича сбежать. А то б посадили.
— Вот спасибо!
— Ай, не за что! Все равно с него много не взять. Тысяч триста зеленых с собой прихватил. Остальное промотал да растратил.
— Откуда все это знаешь?
— Я же говорила, имела с ним отношения. Этот придурок с собой звал, замуж предлагал.
— И что теперь?.. Этот Виталий Витальевич или… Как там его?..
— Слыч.
— Да, Слыч. Он сказал: я тебя о чем-то должна попросить. Так не дождешься, сука! — со злостью сквозь зубы процедила Светлана. — Клянчить не буду! С голоду сдохну, но не попрошу!
— Ай, не надо дохнуть! И хватит уже обзываться! А то, в самом деле, как колхозница!
— Сама ты колхозница! — Светлана нервно затушила окурок в блюдце из-под кофе.
— Ладно, извини за колхозницу. Ты далеко не такая. Сначала богатенького на себе женила. А это еще уметь надо. Потом общипала его до нитки. Знаю, идея не твоя. Но на это ж надо было как-то решиться. Я вот ни за что б на такое…
— Можно подумать!
— Пробовала, когда разводилась со своим вторым мужем. Черта с два! У них там, в Финляндии, даже лишний раз не пукнешь без контракта.
— Хм, смешно. И что теперь со мной будет?
— Не волнуйся, ничего страшного. Твой дом, конечно, придется продать, чтоб Слычу долг погасить.
— А-а-а, поняла! — Светлана вновь возвысила тон. — Значит, мой дом — твоя работа?!
— Какая работа?! Ты о чем?!
— Будто не знаешь?!
— …?
— У меня дом обчистили! Все вынесли, суки! И мебель, и посуду, и технику. Даже джакузи и унитазы поснимали. Хочешь сказать, не ты?!
— Я-а-а?! — Жужу обернулась. Глаза округлились. В ее голосе чувствовалось неподдельное удивление. — Ты свихнулась?!
— Ай! Не строй мне тут идиотку!
— Какую идиотку?! У тебя что, дом ограбили?
— Представь себе! Всё! Всё подчистую! Даже светильники сняли!
— Да твою ж!.. — воскликнула Жужу, подошла к столу, сунула окурок прямо в чашку с кофе и опять вернулась к окну, на что-то уставившись. — Светка, честное слово! Ни ухом ни рылом! Выходит… Твой дом будет еще дешевле… Черт… Я ж говорила Слычу: нельзя последнее забирать. Надо что-то оставить. Иначе сопротивляться будешь до упора. Лишние проблемы.
— Значит, это всё твой Слыч?!
— Не знаю.
— Так я на него!..
— Что — на него?! — перебила Жужу. — Заяву накатать?! А доказательства есть? За необоснованную предъяву можно и…
— …
— То-то.
Светлана не нашлась, что сказать. Но просто так отступать не хотела. Ляпнула первое, что на язык попало:
— А моих братьев двоюродных в армию загрести?! Тоже не твоих рук дело?
— Твоих братьев?.. Ну да. Это я придумала.
— И на кой тебе это сдалось? Они-то что тебе сделали?
— Собственно, ничего. Нужно было проверить, какие связи у твоего дяди остались, к кому побежит за сыновей просить.
— Ишь, какая хитрая… — Светлана вытряхнула из пачки еще сигарету, прикурила, сделала глубокую затяжку, нервно вытянула губки, выпустила длинную струю дыма. — И что же вы решили мне оставить?
— У тебя останутся твои четыре магазина. Хотела еще, чтоб и бизнес-центр на проспекте Мира…
— Так хорошо осведомлена о моих делах?
— Ай, Светка! — Жужу махнула рукой и наконец повернулась от окна. Лицо совершенно серьезное, бледное, и глаза словно потухли, грустные. — За два-то года как не узнать? Да еще дядя твой трепался. Хотела, чтоб тебе и бизнес-центр остался. Так Слыч сказал, сам на него глаз положил, себе заберет. Я разницу в твоем долге перед ним, чего не хватит, из своей доли по банкротству покрою.
— С чего такая щедрость?
— Все равно не поверишь.
— И всё-таки?
— Потому что это противно! Ленька, как банкротствами занялся, совсем другим человеком стал. Циник конченый. Для него фирмы банкротить — что лохов разводить, которым так и надо. Никакой жалости к людям. А он ведь раньше другим был… Противно! Одно дело — такую, как ты, обанкротить, которой все на халяву досталось…
— На халяву?! — воскликнула Светлана. Ее аж перекосило. — А ты знаешь, чего мне это стоило?!
— Ну да! — спокойно и безэмоционально ответила Жужу. — Можно подумать, спину не разгибала? Че-то не вижу у тебя на руках трудовых мозолей.
— Не обязательно, что руки в мозолях!
— Ну, значит, мозоли в другом месте. Догадываюсь, в каком!
— Стебешься?! Можно подумать, у тебя не там?!
— Хм! — Жужу грустно усмехнулась. — Мне здесь, в области, предстоит еще одно банкротство. Вот с тобой закончу — и возьмусь. У них птицефабрика, тепличное хозяйство, молочный цех. Вся семья на это пятнадцать лет горбатилась. Жалко их.
— Так не банкроть!
Жужу подошла и сама взяла из руки Светланы пачку сигарет, зажигалку, вытряхнула одну, прикурила.
— Если от сатаны разок приняла приглашение на танец, — сказала после нескольких затяжек, — то от следующего танца уже не откажешься… Это моя плата Слычу за услуги.
— Я должна тебя пожалеть?
— Себя пожалей!
— И все-таки не понимаю. С чего такая щедрость ко мне? Аж четыре магазина оставляете. Какой-то подвох? От меня-то что требуется?
— Не заморачивайся! Считай моей благодарностью.
— Благодарностью?! — изумилась Светлана.
— Да, благодарностью. Если б не ты, я б до сих пор в Ницце водила наших лохушек по бутиками и торговым комплексам. Оказалось, в России такие возможности! Как приехала в Питер, сразу устроилась в «Zara» обычным продавцом-консультантом. Но у меня ж свободно французский, итальянский, английский, финский, немецкий. Да еще досконально знаю все направления, все тренды. Так что через пару месяцев уже бутиком заведовала. Еще через четыре — старшим менеджером по закупкам всей сети. За полгода здесь заработала больше, чем за все время в Ницце. Сейчас подумываю открыть собственный бренд магазинов. А ведь во Франции об этом даже мечтать не смела. Но видишь, чем приходится еще заниматься?
— Значит, так благодарна, что обанкротить меня решила?
— Уй! Не говори! Уж сто раз пожалела. Сама вляпалась по самое не балуй!
Повисла пауза. Обе курили, не глядя друг на друга.
— Зря ты адвокатом Вазгена Георгиевича взяла, — после нескольких затяжек сказала Жужу. — Его вижу впервые, но знаю подобный тип. Надо было такого, как Коцман. Который не битый еще, который напропалую лезет, по закону чтоб. А эти… У этих всё не на знаниях и опыте, а на связях да знакомствах. Тоже, конечно, полезная вещь. Но не в том случае, когда сталкиваешься с такими же, которые со связями. Уж тем более с теми, у которых их больше. Не удивлюсь, если твой Вазген Георгиевич сольется. Наверняка уже понял: ловить ему нечего.
— Что будет с моими компаниями? — спросила Светлана.
— Забудь о них. Все равно тебе все долги не закрыть. Даже если деньги найдешь, Слыч не даст. А аукцион уже через месяц. Имущество продадут. Без имущества твои компании — просто бумажки. Через год-полтора ликвидируем.
— По зарплате-то хоть задолженность покроете?
— О дяде беспокоишься или о людях?
— Ай, тетка просила.
— Не волнуйся, там девять с половиной миллионов всего. Это в первую очередь погашается. Хватит.
— Ну а мне-то что теперь делать?
— Закрыть долг перед Слычем. Это страшный человек. Ничего не прощает. Связей полно, не спрячешься. Два миллиона восемьсот тысяч долларов переведешь ему на счет, тоже в офшоре. Твой дом на Курортной выставим на продажу. Помогу с этим. Постараемся выжать максимальную цену. Но не думаю, что более полутора лямов баксов получится. Спешить же надо. Ну и бизнес-центр на Мира перепишешь на Слыча. Этим, считай, долг перед ним закрыла. Если что не хватит, из своих добавлю.
— Наверное, мне надо сказать тебе «спасибо»? А че-то не хочется.
— Не, не говори. Обойдусь.
Светлана затушила в блюдце сигарету, взяла со стула свою сумку, подошла к двери, открыла.
— У меня есть время подумать? — спросила, обернувшись.
— Немного. Слыч же сказал: через неделю счетчик включит. Тогда уж точно не расплатишься. И даже магазинов не останется. Там, у Коцмана, возьми его номер телефона. Как что надумаешь, позвони. Он передаст.
— Понятно. Тогда, пока!
С этими словами Светлана вышла из кабинета, закрыв за собой дверь. Жужу тут же бросила недокуренную сигарету на пол, затоптала носочком туфли, поморщилась, несколько раз без слюны сплюнула: «Тьфу! Тьфу! Тьфу! Гадость какая! Бе-а-а!». После чего ее губы расплылись в хищной улыбке лисы Алисы, показав ровные, белые зубки. Достала из кармана мобильник, сделала вызов: «Алё… Все прошло нормально. Эта колхозница даже в папку не заглянула… Я ж говорила, нельзя все отбирать! Надо что-то оставить. Сейчас она вцепится в свои магазины и выложит остальное на блюдечке. А так еще с полгода пришлось бы с ней возиться… Да, я умница… Да, я такая… Поужинать?.. Ну-у-у, ты же знаешь, я девушка привередливая. Если только… Э-э-э… Шампанское «Louis Roederer Crista» девяносто второго года. Еще «Galantine de cailles aux truffes noires sur son nid de poireaux saut;s»… Фи, Виталик! Учи языки! Это же «Перепелиный галантин с черными трюфелями на гнезде из обжаренного лука-порея»… Да, запиши! Повторить?.. Ну и мое любимое. Плошечку черной икры… Всё это закажешь?! Да ладно… Тогда обязательно буду! Пока-пока! До вечера!» Во время этого недлинного разговора мимика Жужу была столь выразительно-обаятельна, будто собеседник на том конце линии мог ее видеть.
Выйдя из кабинета генерального, Светлана увидела в приемной только Коцмана, сидевшего за столом секретарши.
— Где остальные? — спросила его.
— Леонид Викторович вышел, а Вазген Георгиевич уехал. Просил передать, срочно вызвали в контору. Какое-то дело безотлагательное. Сказал, что вам позвонит позже.
Она брезгливо скривила губы и несколько раз с укоризной слегка качнула головой. Глаза неподвижные, пустые, словно ничего не видят.
— Светлана Владимировна, — юный Лев Давидович встал из-за стола, — вы не подумайте… Это… Как его?.. Мне… Мне самому очень неприятно, что тут сейчас… Как с вами… Э-э-э… Но поймите, я всего лишь исполнитель!
— Не парься! — голос глухой, без эмоций. — Скоро привыкнешь. Мне сказали взять у тебя номер телефона.
— Чей номер?
— Твой. Свои давать не хотят. Связь только через тебя.
— Да-да, конечно! — засуетился юноша и полез в карманы. — Сейчас! Вот моя визитка.
— Такой молодой — и уже визитка? – Светлана взяла протянутую карточку, посмотрела. — Хм! — невесело усмехнулась и сильнее скривила губы. — А у меня такой, наверное, больше уж никогда не будет.
Сказав, неспешно пошла на выход. «До свидания!» — услышала вслед, но не обернулась и не ответила.
Спустилась вниз, сказала телохранителю Артуру отвезти в отель. В вестибюле гостиницы попросила его проводить до номера. Вдвоем поднялись в лифте. Открыла дверь своей комнаты, повернулась.
— Пойдем, трахнешь меня, — сказала тихо, без эмоций, глядя ему в глаза.
Не ответил, и ни один мускул на лице не дрогнул.
— Я тебе не нравлюсь?
— Нравитесь.
— Так в чем же дело?
— Женат.
— А мы ей не скажем.
— Я люблю свою жену.
— Везет же ей… Э-э-эх! Меня тоже когда-то вот так вот любили. А я…
Светлана грустно улыбнулась, зашла в номер, закрыв за собой дверь. А телохранитель Артур с неизменно угрюмым лицом еще с минуту стоял, глядя в запертое.

Тихо. Боже, как же здесь тихо! Даже ровный гул моря из-за дюны не воспринимается за звук, до того привычный, с детства. Сосновый лес в контрастах. Стволы высоченных деревьев кажутся черными на белом снегу. И темно-зеленая хвоя верхушек такая же черная на фоне серого неба, с которого плавно сыплет в безветрии некрупными и нечастыми снежинками. Округлые, белые шапки на кустах, на пнях, на стволах упавших деревьев. Пахнет хвоей, снегом, морем и еще чудится мандариновый аромат, потому что уже хочется Нового года. Но не доживет это белое великолепие оставшиеся две недели. Первый снег здесь недолог. Уже завтра весь потемнеет и осядет, превратится в слякоть и к кануну праздника исчезнет без следа, вернув позднюю промозглую осень. Такая вот обычная зима в Прибалтике.
Поскрипывая мокрым снегом, утопая по щиколотку, Светлана шла по лесной дороге, нарушая своими следами девственность свежевыпавшего. Длинное темное пальто с меховым воротником чернобурки. Голова укутана серым платком. Руки в перчатках тонкой кожи. В одной держит шесть гвоздик, которые со стороны смотрятся неестественно яркими красными пятнышками в этом черно-белом безмолвии.
Взобравшись на пригорок, лесная дорога пошла вниз, и сквозь деревья уже стали видны засыпанные снегом прямоугольные надгробья да кресты поселкового кладбища. Попетляв меж могилок, остановилась у двух, огороженных одной оградкой. На серой плите под шапочкой снега надпись: «Исаков Владимир Германович. 11.05.1956 – 30.09.1984. Спи спокойно, сынок». На другой: «Исакова Клавдия Климентьевна. 03.03.1930 – 17.07.1989». До замужества они с матерью каждый сентябрь навещали могилку отца. Приносили цветы. Мать долго стояла здесь и утирала слезы. Наверное, все еще любила. И это несмотря, что развелась с отцом еще за год до его смерти. Когда уже была в первом классе, пришла сюда очередной раз с матерью и у отцовской могилы увидела женщину в черном. Мать подходить не стала, осталась в сторонке. Слегка подтолкнула в спину, чтобы подошла к могилке. Женщина в черном присела перед ней на корточки, погладила по головке и сказала: «Красивая ты какая. Вся в папу. Только не будь, как твоя…» — и покосилась в сторону матери. Больше ее не видела. А через пару лет рядом с отцовской могилой появился песчаный холмик с остроконечной фанерной пирамидкой, увенчанной жестяной звездой, с прикрепленной фотографией. Фотографией той самой женщины.
Светлана немного постояла над могилками, вздохнула и воткнула в снег над каждой по две гвоздики. Утопая по колено, пробралась в дальний конец кладбища, где из белых холмиков торчали временные деревянные кресты свежих могил. Не сразу нашла нужную с табличкой: «Краснюк Ада Пантелеевна. 17.11.1929-14.08.2007», где из-под снега выглядывали отдельные фрагментики венков: пластмассовые листочки, цветочки да кусочек черной ленты с золотыми буквами надписи: «Люби…»
— Ну, привет, бабушка! — тихо сказала Светлана, глядя на уже покосившийся крест. — Наконец-то до тебя добралась. Извини уж, раньше не получалось. И на похоронах твоих не была. Поздно узнала, — речь вполголоса, спокойная, ровная, безэмоциональная, как у баптистского пресвитера на скучной, повторенной стократно проповеди. — На прошлой неделе ездила к деду. Нормально у него там. Условия хорошие. Ухаживают. Вот, привет тебе передавал. Недолго ему осталось. Рак у него нашли. Уже четвертая стадия. Скоро встретитесь. Э-э-эх! — вздохнула. — Как-то так… Я из Брно вернулась в начале сентября. Думала, сразу приехать, навестить. Но тут че-то закрутилось, навалилось. И не передать. Проблем куча… Ладно, пережили. Лучше скажи, как ты тут?.. — умолкла, будто ждала ответа или думала, что бы еще сказать. Тут что-то вспомнила, и слегка оживилась:
— А ты ведь права оказалась… В чем?! Так, помнишь, в июле звонила тебе, говорила, замуж опять выхожу? Помнишь?! Ты тогда сказала: «Не бери в голову! Пустое это всё». А ведь как в воду глядела. Радек, чех, жених мой… Тебе фамилия его еще не понравилась… Вспомнила?! Так аферистом оказался. Меня на миллион четыреста евро обул и слинял. Прикинь! И че ж мне так везет на таких вот подонков?! Э-э-эх!.. Зато теперь у меня все хорошо. Квартиру вот купила двухкомнатную. Шестьдесят два квадрата, кухня просторная. Хотела трехкомнатную. Потом подумала: «Куда мне такая большая? И в этой-то пусто». Вот, ремонт закончила. Мебель только расставили. И знаешь, где она?! Не поверишь! На Красной. За три квартала от дома, где мы тогда с Окоповым жили. Прикольно? Да?! Еще на прошлой неделе машину купила. Не, не новую. Три года ей. «Камри» красного цвета. Ничего так, удобная. Только вчера зарегистрировала — и сразу к тебе. А дом мой пришлось продать, чтоб долги покрыть. И компании мои у меня забрали. Не, верней, компании остались. Но там только печати и свидетельства о регистрации. Больше ничего, кроме долгов. Все имущество ушло с молотка по банкротству. Это сыночку твоему спасибо, дяде Гене. Разворовал все, растратил, довел до банкротства — и сбежал за границу. Вон, тетя Люда, как ни приду, плачет. А ведь это ты его генеральным рекомендовала. Да так настойчиво. Знала ж, какой он придурок! Но все равно… Столько раз приходила с ним, уговаривала: «Родной человек, *блин*, племяшку не обидит». Видишь, как не обидел?! Все разворовал и профукал. Меня на деньги подставил. Хорошо еще, сжалились: четыре магазина оставили. А то б и их… Но и здесь сыночек твой постарался. Перед тем, как сбежать, арендную плату за три месяца вперед выцыганил. А я ведь так на это рассчитывала! Из заграницы с собой всего лишь десять тысяч евро налички взяла, чтоб на таможне не спалить. А тут адвокату заплати, телохранителю, за гостиницу, такси, рестораны, коммуналка за дом. Если б не Галка, тяжко бы пришлось… Так ты, наверное, еще не знаешь?! Галка замуж вышла! И мне даже ничего не сказала. Подруга, бдеть, называется! Вернулась из свадебного путешествия и отдает мне восемнадцать тысяч баксов. Это что с аренды за мой меховой салон осталось. Я вообще в ахуе от такой порядочности! А ведь думала про нее, что присвоила себе, меня кинула. Галка сейчас беременная, на пятом месяце уже. Счастливая-а-а! Муж у нее инженером-связистом где-то работает. Не бедствуют. Квартирка небольшая в новом доме на Сельме. В гости один раз пригласили. Уютно у них. Не то что у меня. Из тех четырех магазинов, что мне оставили, один пришлось продать, чтоб квартиру купить и машину. Это тот, который возле вокзала. Помнишь?.. Ох, и намучилась с этим! Никто брать не хотел. Арендой это… Блин, как его… А-а-а! Арендой, мол, обременен. Это сыночек твой постарался. Продлил всем аренду на год да еще за три месяца вперед плату взял. Вот только в начале января платежи пойдут. Да и то на четверть меньше положенного. Вот как-то так, бабуля… Юрик же… Помнишь носатого?.. Которого в мужья мне сватала?.. Знаю, по-о-омнишь! Так подлецом и негодяем оказался. А ты говорила: «Культурный, вежливый, почтительный. Не то что некоторые!» Так он меня никогда и не любил! И тебя за дуру старую считал. Ты и не догадывалась. Он всё из-за денег. Будь они прокляты! Два раза, гад, шантажировал. Миллион двести евро ему отдала. Так, показалось, мало. Да ты, наверное, уже в курсе, какой он на самом деле! Там, в аду, небось, встретились уже. А Окопов, между прочим, не изменял мне. Не было у него там, в командировках, баб. Зря только наговаривала, что привезет с собой какую-нибудь брюхатую от него. Он там мог обрюхатить только лосиху или медведицу. Ты ж его сразу невзлюбила! О нем по себе и деду-*потаскуну* судила. Все говорила: «Никакого почтения! Не уважит! Морду воротит! Сидит, как бука!» Зато Юрик тебе понравился. Вежливый, почтительный, слушает внимательно… Дура! А Окопов не такой. Любил он меня. Сильно любил. Больше никто так… А знаешь, что прикольно?! Тогда, в ноябре, когда уехала за границу… Помнишь?.. Послушалась твоего Юрика. Продала лес Окопова австрийцам. Думала, обварилась. Оказалось, тот лес стоил не пять лямов евро. Прикинь! В десять раз дороже! Во, *блин*, бизнес сделали! А?! Могла за него шестьдесят миллионов евро выручить… Что, *охренела* от таких сумм?! Сейчас, небось, в гробу перевернулась? Жадность гложет?! Это ведь только Окопов мог такое добыть. Другие пробовали. Хм! Хреново у них получилось. И Кирюшу моего ты тогда вытравила. Да так, что я больше забеременеть не смогла. У тети Люды, вон, дети. Сережка уж точно не твой внук. А Петька… Там еще неизвестно. Может, тоже. Что, удивила?! Скажешь, не знала?! Ай, у тебя ж чутье получше любой собаки. Как рентген, насквозь все видела. Знала ты, знала! Не зря ж их недолюбливала. А обоих пацанов за своих внуков приняла. Потому что с обкомовскими хотела породниться, и иначе дядя Гена не получил бы приданого, трехкомнатной квартиры. Чужих внуков приняла, а Кирюшу моего загубила. Ему б сейчас шесть было. В следующем году в школу бы пошел… Эх бабуля-бабуля! Насрать бы тебе на могилку! Да вот че-то вчера не ужинала, сегодня почти не завтракала. Нечем. Совсем не хочется. Ты уж прости за это! — Светлана воткнула две последние гвоздики в снег, покрывающий могилку. — Прощай, ба! И гореть тебе в аду, тварь!

Ну, вот и все. На этом приключения Светланы закончились. Да сколько ж можно?! За последние четыре года ей выпало — на две жизни хватит. После потрясений в Брно и по приезде в Калининград более-менее пришла в себя лишь к весне следующего года. И пошла у нее обычная, размеренная жизнь рантье, живущего с доходов от сдачи в аренду. Одна в двухкомнатной квартирке, в которой иногда появлялись мужички. Ненадолго. Максимум — две недели. Более серьезные отношения че-то как-то и не завязывались. По будням — спортивный зал или бассейн. По субботам — шопинг. В воскресенье — прогулки в парках или на променаде у моря. Раз в месяц — театр или концерт. Частые посиделки за сплетнями в салоне Мадам Элеоноры, которая стала уже просто Элеонорой Петровной. Потихоньку вернулась в высший свет города. Не то чтоб с энтузиазмом, но приняли. Поначалу некоторое время шушукались за спиной про стерву, обчистившую до нитки мужа и все это так бездарно просравшую. Но угомонились. Вскоре забыли. Опять вечеринки да мероприятия, чуть ли не каждую неделю. Никогда не отказывалась от приглашений. И вовсе не потому, что безумно нравилось, как раньше. Приелось уже. Но надо ж было как-то скрашивать серые будни. Да и мелькать на публике тоже надо. Как-никак, девушка в поиске. Не в таком уж активном, но в поиске. В общем, жизнь потекла спокойной, неторопливой речушкой, без разливов и водопадов, с одинаковыми, как под копирку, буднями, с незамысловатыми развлечениями и со вполне обычными ежемесячными приступами депрессии с необъяснимой тоской по чему-то далекому, давно потерянному. Все ровно и гладко. Уж даже слишком.
Поэтому предлагаю, читатель, оставить в покое на несколько лет на сей раз Светлану и вернуться к другому нашему герою. Там всё только начинается.