Окопов. Том 3. Счастье на предъявителя

Окопов. Том 3. Счастье на предъявителя

Глава 1. Самое дно

Чем хорошо самое дно — есть от чего оттолкнуться.

Вечерние сумерки так сгустились, что с расстояния десяти шагов уже не различаешь цвета. Все темно-серое: люди, деревья и особенно тени потока машин с яркими точками зажженных фар, мелькающих мимо, справа налево, по улочке с односторонним движением. Прохожих почти нет. Да и что тут делать в такой час, где ни магазинов, ни кафе, ни ресторанов? Не по сезону тепло — градусов пять. Слегка задувает.
Небольшой скверик с бронзовым памятником поэту на постаменте в центре, со скамейками по кругу. На одной сидят два силуэта. Один — совсем небольшого росточка, даже в шляпе выглядит на полголовы ниже другого.
— Серега, — мелкий обратился к приятелю, чуть отклонился и несильно толкнул его ладонью в плечо, — а че мы так рано свалили?
— Не рано, — угрюмо отвечал второй, к которому обратились «Серега», — седьмой час уже.
— Какой, нафиг, седьмой? Смотри, светло еще! Фонари не зажгли.
— Сейчас зажгут. День прибавился, поэтому и светло.
— Да иди ты! — мелкий задрал рукав плаща, посмотрел на часы. — О-о-о! И впрямь, седьмой. Ну и че? Все равно еще рано! Там ща самое интересное начнется. Девки уже пьяненькие все.
— Не-е-е, не пойдем. Шеф сказал тебя домой доставить.
— И с чего это шеф обо мне так беспокоится?
— Не о тебе, а о себе. Корпоратив на Новый год помнишь?
— Корпоратив?.. — переспросил мелкий. — Как не помнить? Помню… Тока… Смутно… Вернее, э-э-э… — помотал головой. — Ни хрена!
— Ага! А он помнит. Поэтому и просил увести тебя.
— Да че он там помнит?! И вообще, че мне шеф?! Начальник, *блин*, нашелся!.. Ну-у-у, Серый, пошли обратно!
— Если вернешься, сказал, уволит к чертям.
— Уволит?! — воскликнул мелкий и аж подскочил. — Да пусть только попробует! У меня продаж!.. У меня одного больше, чем у всего отдела!
— Тогда уволит меня, что тебя до дома не довел.
— Да не ссы!.. — мелкий вдруг встрепенулся, глянул вверх и указал пальцем. — О! Смотри, фонари зажгли!
— Я ж говорю, поздно уже… Все, Саня, пойдем домой!
— Вот почему ты всегда такой кислый? Бу-бу, му-му! Шеф сказа-а-ал!.. — мелкий, возвысив голос, вдарился в сарказм. — Тоже мне, бдеть, шеф!.. Полшестого с горы! Ни себе ни людям! Сволочь! Как ему нужно, так: «Саня-а-а, выруча-а-ай! Гори-и-им!» А как посидеть нормально — хрен вам! Домой отправил!.. С чего это?!. Чтоб его!.. — мелкий в отчаянии мотнул головой и обратился к товарищу, положив руку на плечо. — Ладно, не бзди! И ну его на…, этого шефа! Давай, еще по одной!
С этими словами низенький, которого звали Саня, полез в яркий подарочный картонный пакет, стоявший у него между ног, достал темно-матовую бутылку с черно-золотой этикеткой да два пластиковых стаканчика. В свете зажегшихся фонарей уже можно разглядеть эту парочку, сидящую на скамейке. Оба немолодые, под сорок. Лица раскрасневшиеся. Тот, что повыше, который Серега, в коротком темно-синем полупальто, застегнутом только на нижнюю пуговицу. Узкий, вытянутый подбородок, широко посаженные глаза, под носом усики, которые должны были придавать их обладателю мужественности. Однако вместо этого добавляли нелепости в и без того глупое выражение. А тот, что пониже, Саня, в длинном светлом плаще нараспашку и в шляпе набекрень — блондин с мелкими чертами округлого лица, пухлыми щеками и маленькими глазками. Светлые брови почти не заметны, от чего казалось, он постоянно чему-то удивляется.
— Не, Саня, не лезет, — поморщившись, ответил на предложение Серега.
— В меня тоже не лезет. А мы все равно вмажем!
— Да ну! Гадость такая, пить невозможно!
— Точно, гадость, — маленький Саня поставил стаканчики на скамейку сбоку, чуть развернулся, прицелился и стал разливать в них из бутылки. По ходу спросил: — Тебе девки такое же подарили?
— Такое же. Там, у себя, в столе оставил. Хорошо, с тобой попробовал. Этикетка красивая, а пить невозможно. Потом кому-нибудь передарю.
— Зато шефу, небось, нормальный вискарь подарили, стервы. Ну, ниче! Ведь знаешь, в чем разница между двадцать третьим и восьмым? А?!
— Не-а.
— Во-о-о! А разница, между прочим, в две недели… ровно! Через четырнадцать дней, в пятницу, мы им тоже!..
— Погоди-погоди! — перебил Серега. — Я ж помню: в прошлом году подсчитывал. Разница не в две недели, а в тринадцать дней. У них в четверг отмечать будем.
— Ты тупой?! Этот год високосный! В феврале двадцать девять. Так что у них тоже в пятницу будет.
— А-а-а!.. Ну-ну.
— Баранки гну! Как двадцать третьего аукнется, так восьмого и откликнется. Мы им тоже какую-нибудь херь подарим. Чтоб… Во-о-о! А давай всем духи «Красная Москва» купим! Каждой! А?!
— Найди еще такие!
Уличные фонари набрали яркость, и в скверике стало видно еще одного человека. Он стоял на газоне меж кустов, немного позади сидящих на лавке мужчин. Длинная мятая куртка вся в пятнах. Джинсы, заляпанные снизу засохшей грязью. Такая же грязь на ботинках. Вязаная шапка на глаза. Всклокоченная борода. Одутловатое лицо с нездоровым румянцем. Весь ссутулился. Голова вжата в плечи. Руки в карманах. Его заметно трясет. Стоит поодаль, наблюдая за пьющими мужиками, постоянно сглатывая слюну. В глазах алчущий блеск, и в них без труда читалось: «Э-э-э, мужики! Сами говорите: гадость, пить невозможно! Ведь давитесь уже! Ну, оставьте… Пожалуйста… Мужики! Не лезет же! А мне бы… Колосники с утра горят! Трясет всего! Что вам стоит?! Да будьте же людьми!»
Мелкий Саня заметил мужика в кустах, покосился в его сторону и продолжил, опять обращаясь к Сереге:
— А вот и найду такие духи! Может, еще что похуже! Не даром же я… Ай! Давай, выпьем!
— Не, не буду эту дрянь! — Серега склонил голову и помотал ею.
— Ну давай!
— Не-е-е, гадость!
— Хм! Ну и… Ик… — икнул. — С тобой! А я вмажу! — Саня поставил бутылку под скамейку, взял стаканчик, сделал глоток, тут же сморщился, отшвырнув недопитый в сторону. — Фу, *блин*, действительно!
— Все, Саня, хватит! — Серега встал и потянул за рукав коротышку в шляпе. — Оставь это! Пойдем домой! Время.
Саня послушался, встал. Слегка качнуло. Поймав равновесие, поправил шляпу, запахнул плащ, застегнул несколько пуговиц, подвязал пояс, собрался идти, оставив бутылку в пакете под скамейкой. Уже сделал несколько шагов, как обернулся на мужика в кустах, который неотрывно смотрел на оставленный пакет с торчащим из него горлышком, постоянно облизывая губы. Мелкий Саня хмыкнул, вернулся, достал бутылку и, глядя мужику прямо в глаза, опрокинул ее, выливая содержимое на землю, при этом гадко посмеиваясь: «Хе-хе-хе-хе!» Вылив все, пожал плечами и скорчил глумливую мину, что означало: «Вот как-то так, братан!» Швырнув пустую бутылку в кусты, двинул догонять приятеля, который был уже на выходе из скверика.
«У-у-у, сволочь какая! — подумал раздосадованный Стармос, с ненавистью покосившись на низенького человека в светлом плаще, прошедшего мимо. — Вот что тебе стоило? Ни себе ни людям, гад!» Когда мелкий в шляпе скрылся, он огляделся по сторонам и бросился к скамейке, где сидели эти двое. На ней остался стоять стаканчик, который отказался пить второй, который Серега, наполовину наполненный темной жидкостью. Трясущейся рукой схватил, поднес к губам и в один глоток опрокинул в себя. Тут же зажмурился, сморщился, всего передернуло. Занюхал рукавом и на мгновение замер. С шумом выдохнул, подошел к мусорке, выбросил пустой стаканчик и тихо произнес осипшим, пропитым голосом: «Действительно, гадость. Вроде… м-м-м… бальзам!.. *Ёк*! Его ж чистым не пьют! Дебилы, *блин*!» Чуть постоял, достал из кармана замызганную пачку «Примы», вытащил из нее кривой окурок, вставил в губы, прикурил от зажигалки, свесил голову, ссутулился и побрел медленно прочь, дымя и шаркая по плитке грязными ботинками.
Стармос медленно тащился по пустынной улочке под оранжевым светом нечастых фонарей. Когда попадался мусорный бак, останавливался, наклонялся, в потемках на ощупь лез в него, перебирая, в надежде найти недопитое пиво или что другое. Все мысли о выпивке да о том, где бы достать чуток денег хотя бы на пару-тройку фунфырей, чтоб немного заглушить эту боль и муть в башке, мелкую, противную дрожь с ломотой во всем теле, чтоб скорее забыться сном в своем подвале и не мучиться похмельем от вчерашнего. Так скорее настанет завтра… А завтра? Об этом уже никогда не задумывался. Ведь, думай-не думай, следующий день все равно настанет. Хотя… Для него, быть может, уже нет. Ну и черт с ним!
После смерти Сетки Стармос сорвался в крутое пике и с полгода ползал на самом дне, находясь только в двух агрегатных состояниях: либо пьяный в дрова, либо в ломке от жуткого похмелья. Оттого и мысли такие. У пьяного их вообще не было. Вернее, были, но… Дребедень всякая в беспорядочной куче, что не разобрать. Ну а когда очухается, мысль всегда одна: «Опохмелиться!.. Где бы достать?» Как добудет и выпьет, круг мыслей замыкался: то вообще никаких, то о выпивке. Даже не вспоминал о бывшей женушке, о мести той, благодаря которой здесь оказался. Еще недавно кровавые, садистские грезы о расправе над ней постоянно дербанили душу, придавали смысл жизни, заставляли искать выходы. Но злоба и ненависть к этой, видать, полностью перегорели или захлебнулись в ежедневных дозах дешевого пойла. Нельзя сказать, что эта тварь вовсе исчезла из памяти. Иногда приходила на ум. Но уже нечасто и лишь на той кондиции, когда после пары глотков крепленого начинал чувствовать некоторое облегчение от похмельного синдрома, а до состояния полной невменяемости еще не дошел. Всплывет в мозгу смутное, противное, нечеткое. Мелькнет и исчезнет, оставив после себя осадочек, который легко смывался очередным глотком дешевого пойла из горла.
Вот и добрался. Одиноко стоящее трехэтажное довоенное здание, некогда желтое, а сейчас блекло-бежевое с ржавыми подтеками от водосточных труб на углах, в котором располагается офис какой-то конторы. Где-то в конце осени это место подсказал случайный собутыльник, тоже бомж. Здание обитаемо только по будням, с девяти до шести. В остальное время даже сторожей нет. В подвал можно проникнуть через специальное окошко, в которое когда-то ссыпали уголь да дрова для отопления. Здесь давно провели теплоцентраль, и эта дыра уже стала ненужной. Заколотили. Но, видать, не так тщательно, чтоб нельзя было отодвинуть фанеру в проеме, не оборудованном сигнализацией. Небольшое помещение, раньше служившее бункером для угля, имело железную дверь вовнутрь, которой давно не пользовались, о чем свидетельствовал слой нетронутой ржавчины. В общем, подходящее место для бомжей пережить зиму. Более-менее тепло, сухо и не так много шансов получить во сне удар носком ботинка под ребра с требованием убраться немедленно вон.
Подошел к лазу, кряхтя, встал на четвереньки, чтобы влезть. «Аброськин! Аброськин!» — вдруг послышался сзади звонкий женский голосок. От неожиданности вздрогнул и, стоя на карачках, медленно обернулся. В потемках, на фоне света уличного фонаря, силуэт женщины в пальто и пышной меховой шапке.
— Ну, Аброськин! — опять обратилась женщина. — Не узнаешь?!
— Не-а, — хрипло ответил, вставая на ноги.
— А так? — женщина включила фонарик-брелок и с расстояния вытянутой руки направила себе в лицо.
Пушистая лисья шапка, из-под которой выглядывали завитые локоны светло-рыжих волос. Приятное округлое лицо, правильные черты, румяные щечки, губы в неяркой помаде растянуты в улыбке, подведенные глаза щурятся от света собственного фонарика.
— Узнал? — повторила вопрос.
— Нет. Вы кто?
Луч фонарика дернулся и вдарил ему в глаза, отчего выставил руки вперед, заслоняясь.
— Постой! — голос у женщины изменился, стал не таким игривым. — Тебя зовут Стармос?
— Ну.
— Уф-ф-ф! — облегченно выдохнула, и ее голосок снова ласково зазвенел. — Наконец-то нашла! Сколько ж тебя искала! Ты что, меня не узнал?
— …
— Совсем-совсем?.. Ай, Аброськин, не валяй дурака!
— Чего?
Женщина в растерянности как-то запнулась, потом протянула жизнерадостно:
— Ой-и-и! Тебя ж всего трясет! Выпить, наверное, хочешь?.. Ну? А если водочки?!.
Услыхав о водке, как-то встрепенулся, облизнул губы, перестал дрожать и протянул неуверенно, с надеждой:
— Ну-у-у!
— Тогда пойдем туда, на свет! — показала на уличный фонарь у нее за спиной. — Там скамейка есть. Пойдем?
— Пойдем.
Женщина развернулась, пошла в сторону фонарей. Стармос немного постоял в сомнении и двинул за ней. «Как она меня назвала? — думал на ходу. — Аброськин? Че-то знакомое… — и тут сообразил. — Ой ё-о-о! Это ж фамилия того бедолаги, чьим просроченным паспортом сейчас живу. Стало быть, Аброськин — это я. А она тогда кто? Жена его, что ли? Бли-и-ин, влип! Как хоть зовут ее? Во бы вспомнить!»
Женщина, перейдя дорогу, остановилась у фонаря, под козырьком автобусной остановки, поставила сумку на скамейку, достала из нее бутылку водки и прямоугольную пластиковую упаковку с чем-то, развернулась, протянула ему, широко улыбаясь.
— На, выпей! — сказала она. — У меня, правда, стаканчика нет. Но это ничего. Тебе ж не привыкать! И «Охотничьи колбаски» на закуску. Твои любимые. Помнишь?
— Это всё мне? Одному?.. А вы разве не будете?
— Да-да, всё тебе. Ты же знаешь: я водку не люблю.
— Спасибо!
С этими словами, отвернув морду в сторону, стараясь не глядеть на нее, Стармос взял бутылку, повернулся спиной, отошел на несколько шагов в темный угол остановки, свинтил пробку. На халяву отчего ж не выпить! Вдруг явственно услышал голос. Вроде как женский. И звучал не в ушах, а внутри, слышимый лишь им одним. Давно такого не было. Когда-то подобным голосом к нему обращалась интуиция, предупреждая об опасностях. Последний раз слышалось в далеком порту на берегу студеного моря Ледовитого океана, перед посадкой в самолет. Интуиция тогда твердила ему: «Не лети!.. Не лети!..» Не послушался. А как же права оказалась! И сейчас интуиция не просто подсказывала, а вопила: «Не пей! Не пей! Козленочком станешь!» Держа бутылку двумя трясущимися руками, поднес горлышко к губам, запрокинул голову, присосался надолго, громко сглатывая. На самом деле, только показал, что пьет, изображая звуки горлом, заткнув языком горлышко. Хотя как же хотелось после затянувшегося похмелья впустить в себя эту «живительную струю», чтоб не трясло, чтоб опять забыться во мраке безмыслия. Однако, как бы ни колбасило, на сей раз интуицию поддержали остатки логики: «Не пить! Ни капли! Ведь сейчас требуется ясная башка — ясная, насколько может быть в моем состоянии. От этой внезапно объявившейся дамы можно ожидать чего угодно. Ведь стоит сделать хотя бы глоток, как тут же «поплыву» к Заратустре — и мыслью, и телом». Пришлось собраться, изо всех сил напрячься, невзирая на позывы организма: «Хлебнуть водяры как следует!»
Оторвавшись, наконец, от бутылки, согнулся пополам и издал громко, на выдохе, нечленораздельное, хриплое: «Гхэ-э-э!» — несколько раз мотнул головой, будто за раз влил в себя почти всё. Чтобы не показывать, что в бутылке не убавилось, уподобившись куркулю, тут же сунул ее во внутренний карман куртки и только тогда обернулся, но в анфас, чтоб не показать себя.
— Закуси! — мило предложила она, протягивая упаковку колбасок.
— М-м-м… — промычал, тряся головой, выдохнув отрыжку с амбре от полустаканчика выпитого недавно бальзама. — Не-е-е, потом.
— Потом, так потом. Как пошло? — спросила ласково. — Полегчало?
— Ага, — подтвердил размашистым кивком забулдыги, которого уже зацепило выпитым.
— Ой, ну и слава Богу!.. Что ж ты на меня не глядишь? Не рад, что ли? Ай, Аброськин, хватит дуться! Если б знал, сколько тебя искала! Даже частного детектива пришлось нанять. Наверное, уже со всеми бомжами города перезнакомилась. Ящика два водки раздала, чтобы тебя найти… Не веришь?! Вот только вчера один подсказал, где обитаешь… Ну, чего молчишь? Хочешь спросить, зачем искала?..
— …
— Соскучилась по тебе, Рома! Поверь! Уж сколько места себе не нахожу! Всё о тебе!.. Всё!.. Знаю, ты на меня зол… Да-да-да! Тысячу раз — да! Я тварь! Я дрянь! Я сука! Но… Я ж не знала!.. Я ж не знала, что так люблю тебя! Когда ты ушел… Только тогда… Только тогда поняла, как люблю! Хм!.. — ее голос дрогнул. Казалось, плачет. И в своих восклицаниях была так искренна, так убедительна!
— Прости! Прости меня, пожалуйста! За все! Я стерва… — в глазах действительно слезы и подскуливает плаксиво. — Но жизнь, она... Кроме тебя… Никого… Только ты… Прости!.. Прости, пожалуйста! Умоляю, вернись! Не могу без тебя! Хм-хм… Столько лет покою никакого. Сердце не на месте. Думала… Хм-хм… А сейчас увидела, какой ты!.. Так!.. Хм!.. — всхлипнула, подошла вплотную, в глазах слезы, погладила по щеке и далее с жаром: — Но… Я не могу тебя таким видеть! Мы тебя вылечим! Обязательно вылечим! В больницу положим. В самую лучшую. Да?! И станет у нас все как прежде. Ты ж этого хочешь?!
— Курить есть? — спросил он, все так же не глядя на нее.
— Курить?! — изумилась, и от плаксивости не осталось и следа. — Ты что, курить стал? Ты ж на дух не… А-а-а… Да-да, есть. Тоненькие будешь?
Женщина отошла к скамейке, склонилась к сумке, покопалась, достала пачку, протянула ему. Взял, вытряхнул сигарету, щелкнул зажигалкой, прикуривая. Ветер в лицо всё сбивал пламя, как бы ни заслонял рукой. Пришлось отвернуться от ветра, стать к ней лицом. Щелкнул. Получилось. Вспыхнул яркий, пляшущий огонек, которым не сразу попал в кончик длинной и тонкой сигареты.
— Ах! — воскликнула она и с ужасом отшатнулась. — Ты кто?
Прятать морду в сторону уже не было смысла. Глубоко затянулся, выдохнул струю дыма, поднял глаза и посмотрел на нее в упор. Сомнения окончательно исчезли. Перед ним та самая женщина с фотографии, которая была вместе с документами бедолаги Аброськина. Только лицо стало чуть круглее и старше.
— Я спрашиваю, ты кто? — повторила уже другим голосом, жестким и приказным.
— Стармос.
— Стармос? Раньше у тебя кликуха была Бабасук?
— Ну.
— А до этого — Абрось?
— Допустим.
— Не-е-ет, это не ты, — тихо процедила она и резко выкрикнула: — Где, *блин*, Аброськин?!
— Не знаю такого.
— Как это не знаешь?! Где он?!
— Женщина, вы ошиблись… За проставу, конечно, спасибо! Но я не Аброськин. Сожалею… И извините уж, что не так.
С этими словами развернулся и пошел не спеша назад, к своему подвалу.
— Стоять! — услышал командный возглас сзади. — Стой! Стой, тебе говорю! Дело есть!
Остановился, обернулся. Женщина в лисьей шапке под козырьком автобусной остановки манила его рукой, предлагая вернуться. Остановился. Пожал плечами. Вернулся.
— Значит, твоя кличка Стармос?
— …
— А до этого были Бабасук и Абрось?
— Это не я так сказал, а вы.
— Так ты Стармос или нет?
— Допустим, Стармос.
— Мгу! — она несколько раз кивнула головой. — И-и-и давно с такой кликухой?
— Вам то че?.. Уж с три года как окрестили.
— Понятно… Видишь ли, я разыскиваю бывшего мужа. Наняла частного детектива. Он по милицейским базам пробил: у калининградских бомжей кличка «Стармос» есть только у одного, у Аброськина Романа Антоновича. Не буду спрашивать, каким образом ты оказался на его месте. Но-о-о… Честно говоря, плевать. У меня к тебе чисто деловое предложение.
— …
— Предлагаю и дальше побыть Стармосом, то есть Аброськиным Ромой.
— Стармос — это лично моя кликуха.
— Ай, без разницы. Главное, ты в базе, и можно идентифицировать.
— Кого идентифицировать?
— Никого. В общем, так… Заработать, хочешь?
Стармос не ответил, задумался.
— Так хочешь или нет? — женщина нервно повторила вопрос.
— Сколько?
— Во! Это уже деловой разговор. Ну-у-у… Тысяч двадцать-тридцать.
— Тридцать лучше.
— Будь по-твоему — тридцать.
— Тогда тридцать чего?
— Хэ! — ухмыльнулась она. — А ты не прост.
— Какой есть. Так все-таки — тридцать чего?
— М-м-м… Допустим, баксов.
— Тридцать штук баксов?!. И за что это?
— Ничего такого особенного. Пустяки. Просто и дальше побудешь Аброськиным.
— Не понял.
— Видишь ли, у Аброськина нашлась родственница. Тетя по матери, литовка, из Новой Зеландии. Осенью прошлого года умерла. Он единственный наследник. Запрос пришел.
— Предлагаете мне ехать в Новую Зеландию?
— Ишь ты какой! Туда тебя никто не пустит. Мы на некоторое время кладем тебя в больницу. Условия шикарные. Отдельная палата, телевизор, чистенько, четырехразовое питание, своя ванная. Тебе даже водочку каждый день доставлять будут. Сколько захочешь. А в Новую Зеландию поеду я, как твой опекун.
— На некоторое время. Это на сколько?
— Месяц-полтора, не более. Потом выписываешься, получаешь деньги — и всё, расходимся.
— И всё?
— Да, и всё.
— И за это мне заплатят тридцать тысяч баксов?
— Да.
— Хм, странно.
— Ничего странного. Обычная сделка. Ты мне услугу — я тебе деньги.
— Значит, моя услуга — это месяц полежать в больнице?
— Правильно.
— В какую больницу хотите меня положить?
— Ай, какая тебе разница! В хорошую. Поверь, в очень хорошую больницу.
— Тогда сто.
— Чего — сто?
— Сто тысяч американских баксов.
— Сто тысяч?! Ты с ума сошел?!
— Нет пока.
— Сошел-сошел! За полежать месяц в больнице на всем готовом требуешь сто тысяч, да еще баксов?!
— Вот такие у меня расценки.
— Хм!.. — усмехнулась она. — Действительно, не прост… Ладно, черт с тобой! Получишь сто тысяч.
— Баксов?
— Баксов-баксов… Согласен?
— Когда ложиться надо?
— Сегодня. Ты уже эту ночь проведешь в своей чистой постели, а не в вонючем подвале.
— Заманчиво.
— Значит, согласен?
— Не-а.
— Почему?
— Потому что книжки люблю.
— Книжки?! Какие книжки?
— С картинками.
— Че ты мелешь?
— Где-то уже читал про такое, Наталья Германовна.
— А-а-а, так ты меня знаешь.
— Пришлось. Штудировал документы Аброськина Романа Антоновича.
— Ясно. И все-таки, почему нет?
— Потому что вы пару раз прокололись.
— Я-а-а?! Прокололась?! В чем это, интересно?! — наигранно-изумленно бросила она.
— Не торговались совсем. Два раза цену подняли. Да так легко. Запроси миллион — и на это согласились. Потому что ничего не собираетесь отдавать.
— С чего ты это взял?! Я…
— Так и второй прокол был, — перебил Стармос. — Вы сказали, что в Новую Зеландию поедете в качестве моего опекуна. А опекунов назначают невменяемым. И больничка, в которую хотите меня определить, называется психушка. Там меня признают недееспособным, а вас назначат опекуном. С этим едете от имени Аброськина вступать в наследство. А меня в дурке оставляют до конца дней. И ори сколько угодно, доказывай, что ты не Аброськин, что ты нормальный. Вколют какой-нибудь дряни — и буду сидеть в одной палате с Цезарем и императором Хирохито.
— Да что ты такое придумал?! — воскликнула она, округлив честнейшие глазки. — Вообще не соображаешь?! Может, мало выпил? Так выпей еще!.. Выпей-выпей! Мозги на место вставь!
— А-а-а, так вот в чем дело! — Он достал из кармана бутылку, показал ее женщине. Бутылка полная. — Аброськин ведь уже лежал в дурке. И вы это знаете. Он ни за что не захотел бы туда вернуться… Что, опять в водку барбамила сыпанула? Думала, сейчас срублюсь и очнусь уже в смирительной рубашке? Не-е-ет, сударыня, не выйдет!
С этими словами свинтил крышку и опрокинул бутылку, выливая водку на асфальт, не отрывая взгляда от женщины. Она смотрела на это со все еще притворной улыбкой «доброй тети», но уже застывшей, онемевшей. Когда вылил все и бросил бутылку в мусорный бак, ее лицо стало меняться на злобную гримасу. Уголки губ поползли вниз, показав зубки, глаза прищурились, лоб сморщился.
— Ишь, какой умный нашелся! — прошипела она, достала из кармана мобильник, пошла в сторону дороги, по ходу набирая номер.
Заметив это, Стармос в несколько прыжков догнал, выхватил сзади телефон. Сам от себя такого не ожидал. Это было его первое за всю жизнь насилие по отношению к женщине. Дергать девчонок за косички в школе не считается. Женщина уже открыла рот закричать, но не стала.
— Что, сообщника хочешь позвать? — грозно прорычал он, разглядывая строку вызова на мобильнике. — Ну, да! «Прохор Иванович, частный детектив…» Небось, он где-то за углом, сигнала ждет? А?! Специально меня поближе к дороге выманила, чтоб далеко до машины не тащить! Сука!
Оскалившись в подступившей ярости, он с размаху, что есть силы грохнул мобильник об асфальт. От него что-то отлетело, экран погас и пошел мелкой сеточкой трещин. Женщина не на шутку испугалась, отбежала подальше. Стармос медленно двинул на нее.
— Не подходи! — воскликнула в ужасе, но не так громко. — Я закричу!.. Я тебя в милицию сдам, самозванец!
— Не сдашь! — рычал он, остановившись в пяти шагах от нее. — Тогда тебе придется рассказать, как два года пичкала Аброськина барбамилом. А когда засыпал, любовников водила.
— Это… Это тебя не касается!
— Ну да, не касается. Только у него от твоего барбамила крыша поехала. Мужик три раза пытался с собой покончить. С третьего раза получилось.
— Значит, Аброськин мертв?! Ты его убил!
— Нет, не я, а ты. Ты довела его до самоубийства. Он сам крысиный яд принял. Я даже знаю, где закопан. В случае чего, экспертиза подтвердит, от чего умер. Но на меня не свалишь. Это не я его хоронил. А тому, кто хоронил, уже ничего не сделаешь.
— Это все трепня, не докажешь!
— Почему трепня? Имеется письмо. В паспорте у Аброськина нашел. Мелкий, красивый почерк. И подпись: «Уже не твоя, Наташа». Иди, заяви на меня! Но пока все думают, что Аброськин жив, у тебя еще есть шанс заполучить его наследство. К примеру, другого психа за него выдать. Ежели тело найдут, то шансов уже никаких. Так что не сдашь ты меня. А сдашь — самой отвечать придется.
— Ты сволочь! — в истерике процедила она.
— Какой есть.
Стармос еще раз покосился на нее исподлобья, вернулся на остановку, взял с лавки оставленную женщиной сумку, нашел в ней кошелек, плотно набитый сложенными купюрами, выбрал тысячную, остальное сунул обратно. Вышел из-под навеса и показал купюру женщине, стоявшей в стороне.
— Это мне за ложный вызов, — громко сказал, руки — в карманы, ссутулился и нырнул в проход между кустами, в сторону дворов старых домов.
Район знал хорошо. Здесь есть, где заныкаться. Однако далеко не ушел. Из-за кустов проследил за женщиной. Она спешно вернулась к остановке, взяла сумку и также спешно, почти бегом, направилась влево, к перекрестку, который метрах в ста. Вскоре оттуда свернула черная «ауди». Набирая скорость, проехала мимо. В боковом окне передней дверцы был виден силуэт женщины в объемной меховой шапке.

Чудный день. Небо голубое-голубое. Яркое солнце вовсе не слепит. Живописный холм с песчаным обрывом весь в зелени невысокого кустарника. В его основании — озерцо с неправдоподобно изумрудной водой, такой прозрачной, что видно каждый камешек на дне. Вокруг — луг с невысокой травой. Всё такое зеленое, голубое, желтое. Цвета насыщенные, как на лубочных картинках. Но это сон. Стармос знал, что спит и все это ему только снится. Давно таких ярких не видел. Он лежит на берегу озерца, на песке, под обрывом и с блаженной улыбкой смотрит в небо. Вдруг с края обрыва сорвалась струя водопадика, затем другая. Струи несильно бьют в лицо, теплые и приятные, отчего еще шире заулыбался, чуть разомкнул губы глотнуть воды, смочить горло…
И сразу все исчезло. Поперхнулся, зашелся кашлем, чувствуя во рту солоновато-аммиачный привкус… мочи. Стал отплевываться, заслоняясь руками от струй. Открыл глаза и тут же зажмурился от двух лучей нестерпимо яркого света. Перевернулся на живот, приподнял голову, упираясь руками в пол, опять открыл глаза, огляделся. В свете фонариков чьи-то ноги. Слева — в кроссовках, справа — в берцах. Двое нависали сверху и уже заканчивали на него мочиться, бася негромким смехом: «Гы-гы-гы-гы!» Дернулся вскочить, чтоб рвануть отсюда. Но нога, что в берце, припечатала к полу, не давая встать. Так и остался лежать на животе, свернув голову щекой к бетону, чувствуя холодную ребристую подошву на затылке.
Паника прошла быстро, и перед лицом внезапной неведомой опасности колесики в мозгу включились все разом на полную, ища выхода. Но, чтоб найти его, надо хотя бы сориентироваться, вспомнить, где ты сейчас: «Так… Вчера бухал с каким-то мужиком. Его, вроде, Пека зовут… Но-о-о где пили?.. Не помню. Перед этим ночевал… А-а-а! Ночевал на чердаке, на Калинина… Чердак под мансарду переделывали… Три ночи там спал. А тут че-то вовремя не проснулся. Рабочие застукали. Какие-то чурки. Разорались на своем. Убежал. Потом?.. Потом была аптека. Взял два фунфыря опохмелиться. В киоске — булку и плавленый сырок… Пил и жрал уже в парке, через дорогу… Потом?.. Остановка у мясокомбината… Как туда добрался?.. Хотел взять винища. Киоск закрыт… Далее… Не помню… Во! Вино! Вроде покупал в магазине на Интернациональной… А туда я как?.. Думал взять полторашку. Денег хватило только на ноль семь. Рядом стройка. Залез туда от глаз подальше… Уже приложился выпить, подходит мужик. Представился Пека. Из наших, из бомжей, с Борисово. Предложил сообразить на двоих. У него две бутылки клюковки и колбасы колечко… Да-да-да! Я еще за стаканчиками в магазин бегал… Потом пил с ним и… И всё, срубился… Значит, я сейчас где-то на стройке, в строящемся доме… Похоже, в помещении, где будет ванная и туалет. Темно ведь. Ну точно! Вон из проема свет пробивается… Вроде выяснил, где нахожусь. Ну а дальше-то что?»
Дальше не успел ничего придумать, как к этим двоим подошел третий. Идеально наглаженные брюки, начищенные туфли, снизу испачканные грязью, и металлический наконечник трости. «Отпусти его!» — послышалось сверху. Голос спокойный, негромкий. Тут же убрали ногу с затылка. Получив свободу, Стармос вскочил на коленки и, быстро ими перебирая, пополз в сторону, пока не уткнулся головой в стену. Резко развернулся, сел, забившись в угол, поджал ноги, выставил руки, защищаясь и щурясь от яркого света двух фонариков. Ничего не видно, лишь какие-то три силуэта.
— Руслан Эмильевич! — опять тот же спокойный негромкий голос. — Пожалуйста, подойдите ближе!.. Да не бойтесь, ничего вам тут не сделают. Просто, гляньте, — какое-то движение и тяжелый вздох. — Узнаете?
— Н… н… нет, — заикаясь, неуверенно ответил кто-то. Голос низкий и принадлежал явно немолодому.
— Лица не видно, — произнес первый.
— Э, *чудило*, руки от хари убрал! — кто-то пробасил сбоку, и Стармос из темноты получил чувствительный удар носком ботинка в запястье. — Я сказал: шапку снял и руки убрал! А то ща в ухо заеду!
Носком ботинка по уху — это больно. Пришлось подчиниться. Убрал руки от лица, снял шапку.
— Теперь, узнали? — повторил вопрос первый.
— Э-э-э… Это… Не-е-ет… — мялся пожилой.
— Пусть голову поднимет.
Несильный пинок в бок, и тот же бас сбоку:
— Харю вверх! Смотреть прямо!
Поднял голову, щурясь от двух слепящих лучей.
— А так?
Молчание, и лишь частое, глубокое дыхание пожилого.
— Погодите-погодите! — наконец пробормотал пожилой и тут же воскликнул удивленно: — Ок… Око-о-опов!
— Узнали… — тихо констатировал спокойный голос. — Да. Перед вами Николай Анатольевич Окопов… Руслан Эмильевич, что я вас сюда пригласил? Господин Окопов тоже не желал отдавать долгов. Теперь видите, какой он? Думаю, комментарии излишни? Наглядный пример, что может статься с таким вот недобросовестным заемщиком. Как вам? Нравится?
— …
— Надеюсь, всё понятно?
— Понятно-понятно!.. — задыхаясь, быстро и испуганно проговорил пожилой. — Верну! Всё верну!.. У меня дом… На косе, в Лесном, сто метров от моря… На дочку оформлен… Его продам и верну!
— Когда?
— Через… Э-э-э… Через десять дней… — выдавил из себя пожилой, — одиннадцатого, сразу после праздников.
— Да-а-а, а говорили: больше ничего нет. Вот зачем вы так?! Ну да ладно, одиннадцатого так одиннадцатого. На этом всё. Не смею больше задерживать.
Тяжелый вздох. Шуршание. И кто-то поспешно вышел.
— Так, ребята, — сказал спокойный голос, — хватит ему тут «гестапо» устраивать. Фонарики в потолок.
Лучи сильных фонарей отвернули от глаз и уперлись в бетон плиты потолка. В комнатке сразу стало светло. Когда глаза немного отошли от слепящего света, увидел троих: двух здоровенных «быков» по бокам, оба в кожаных куртках, в джинсах, и третьего, стоявшего между ними. Длинное черное пальто. Из-под воротника — белая рубашка и галстук. Сухощавое, бледное лицо, бескровные губы, темные глаза с пристальным взглядом. В руках трость. Этот немного приблизился, задрал полы пальто и присел на корточки, передав трость одному из «быков».
— Здравствуйте, Николай Анатольевич, — вежливо, вполголоса, поздоровался он.
Как-то не сразу сообразил, что обращаются к нему. Настолько забыл свое имя и отчество.
— А-а-а, Слыч… И вам не хворать, Виталий Витальевич, — сипя пропитым голосом, поздоровался в ответ.
— Хм, узнали. Очень хорошо. Долго ж вы от нас бегали.
— Че вам надо?! — спросил зло, уже внутренне напрягшись.
— Как что? Забыли? Вы нам денег должны.
— Денег?! Издеваетесь так?
— Требовать возврата долга — разве это издевательство?
— Хочешь денег?! Так на!.. Хэть — тьфу! — набрав слюны, плюнул в это бледное лицо.
«Бык» слева уже дернулся вдарить ногой, но Слыч остановил его, резко подняв руку в черной перчатке с растопыренными пальцами. Из-под рукава пальто выглядывал накрахмаленный белоснежный манжет рубашки с золотой запонкой.
— Смерти ищете? — спокойно спросил Слыч и полез в карман за платком. — Хотите моими руками в Рай попасть? — утер лицо, убрал платок. — Нет, Николай Анатольевич, такого удовольствия я вам не предоставлю. Вы уж сами как-нибудь. Вон, на стройке веревок или проволоки полно. Привязать есть куда.
— Меня уже раз хотели повесить.
— Что, не понравилось? Тогда, м-м-м… Забрался повыше и оттуда — «ласточкой» о бетонную плиту.
— Хорошо. Буду иметь в виду.
— Хм! А он еще шутит! — Слыч обвел взглядом стоявших по бокам «быков». Те хмыкнули по очереди. — Нравитесь вы мне, Николай Анатольевич. Только от вас всегда какие-то проблемы.
— Какие это проблемы от меня?
— Ну как же? Запороли выгодное дельце.
— Что я вам там мог запороть? Мы больше четырех лет не виделись.
— Тут недавно обратилась женщина. Просила помочь прибрать наследство бывшего мужа. Схему предложила толковую. Договорились: пятьдесят на пятьдесят. Догадались, о ком я?
— Догадался.
— Баба хитрая, прошаренная, стерва та еще. Выделил ей хорошего детектива из своих. А тут какой-то грязный бомж, алкаш конченый, на раз ее раскусил и так грамотно опустил, что аж пикнуть не смела… Тогда подумал: «Во, какие дела у нас городе творятся! Какой-то борзый бомжара объявился. Интересно, кто ж это прячется за кличкой Стармос?» Дал задание детективу косяк отработать.
— Выяснили?
— Да, выяснил. Меня что сподвигло разыскивать? Ведь такой умный бомж сам мог заняться наследством, нас кинуть. А когда выяснил… Чего ж это вы, Николай Анатольевич, от наследства так легко отказались? Могли бы попробовать подсуетиться, уж коли карта так легла. Вместо этого в запой ушли.
— Сирота я, Виталий Витальевич. Нет у меня родственников, чтоб наследство от них.
— Ох, не зарекайтесь! Как говорил Воланд в «Мастере и Маргарите»: «Вопросы крови — самые сложные вопросы в мире». Всякое может всплыть.
— Не в моем случае.
— Как знать. Как знать.
— Никак.
— И все-таки не зарекайтесь!.. Ну да ладно. От вас ведь тоже польза получилась. Только узнал, кто за кличкой «Стармос» прячется, тут же осенило. Думаю: «Если дело с наследством сорвалось, то пусть Николай Анатольевич хотя бы в другом поможет». Вы ж Руслана Эмильевича знаете?
— Да. Возил ему грузы. По аквапарку и развлекательному комплексу.
— Так он тоже мне денег задолжал. А отдавать никак не хотел. Говорил: «Хоть режьте — нету!» Вот и придумал показать ему, что может стать с теми, кто долги не отдает. Как видите, подействовало. Раньше даже смерти не боялся. А тут вас увидел — и сразу нашел, где взять.
— Я здесь оказался не из-за вас.
— Знаю. Но Руслан Эмильевич-то — нет. И, кстати, буду с вами честен: насчет долга Игорю Ивановичу больше не беспокойтесь. Мы с вашей бывшей жены взяли все сполна.
— Я должен этому радоваться?
— Хм! Как хотите… — Слыч пожал плечами. — Ладно уж, будем закругляться… И зря вы всё по подвалам ныкаетесь. Так из них можно вообще никогда не вылезти… Честно говоря, удивлен! В натуре, удивлен! Даже не знаю подобных случаев, когда от розыска таким образом прятались. Да-а-а, нелегкую дорожку выбрали. Никто даже и помыслить не мог, где искать… А ведь сработало! Всех вокруг пальца обвели. Но… Завязывали бы с этим! Менты на вас уже давно забили! Не ищут. А даже если найдут… Ну кто захочет вами заниматься? Запереть бомжа-алкаша за мошенничество в особо крупных? А? Да не смешите! Потом над следаками все в голос ржать будут! Э-э-эх, Николай Анатольевич, Николай Анатольевич… — с укоризной покачал головой. — Уж извините, что пришлось вас немного, м-м-м… подмочить. Но это не со зла. Так, для спектакля, — достал из кармана бумажник, вытащил несколько пятисотенных, протянул. — Вот, примите в качестве компенсации.
Стармос нерешительно потянулся за деньгами, уже взялся, как услышал жесткое: «А это тебе за плевок!» Успел заметить мелькнувший кулак в кожаной перчатке. Удар. Вспышка. Занавес.

Вот что не так у нас с климатом? Вся зима была теплой, сопливой. Легкие минусы стояли лишь несколько дней. А тут — только настала весна — как вдарили морозы! Пока несильные. Но день ото дня крепчали. И таким вот обещают весь март.
Воскресенье. Второй день весны. Солнышко по ясному небу клонится к закату. Наконец-то дорожки стали сухими, кое-где с черными лужицами под глянцем льда. Слегка морозный воздух чист и настолько свеж, что даже нет пара от дыхания. Если только сильно постараться, то можно выдохнуть какое-то неуловимо-прозрачно-белесое облачко, мгновенно растворяющееся в на редкость сухом для этих мест воздухе.
По Фестивальной аллее машины не ездят. Только пешеходы да велосипедисты по прямой и длинной, мощенной плиткой дорожке под сенью частых вековых деревьев, да еще сбоку — трамвайные рельсы. Здесь никогда не бывает многолюдно, особенно в этот предвечерний час с крепчающим морозцем. Холодновато для пеших прогулок.
Пару раз дзинькнув сигналом, повизгивая колесами, мимо проехал очередной трамвай. Когда его громыхание стихло вдали, стали слышны какие-то странные звуки: «Пум-бам, пум-бам, пум-бам, пум-бам. Пам-пабам-пабам-пабам-пабам-пабам-пабам-пабам-пам… И-и-и… Трам-тарам-тарам-тарам…» Громкие звуки издавал какой-то неопрятный бомж. Сидел на скамейке в грязной, заляпанной одежде, широко расставив ноги, и в полный голос изображал мелодию: «Бал в доме Капулетти» из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта», при этом сам себе размашисто дирижируя. Правды ради, почти не фальшивил: в ноты попадал, ритм держал. Вязаная шапочка сдвинута на затылок, открывая широкий покатый лоб; спутанная недлинная борода с проседью, с застрявшими крошками и опилками; на одутловатых щеках — нездоровый румянец; красный нос; дебелая улыбка; блуждающий взгляд слезящихся глаз с фингалом под левым. Редкие прохожие, проходя мимо, косились на ЭТО, тут же отворачивались и ускоряли шаг. Вот и милицейский патруль. Двое в серых шинелях и меховых шапках, с дубинками, висящими на ремешках на кистях расслабленных рук, неспешно шествуя мимо, тоже покосились и пошли дальше, ничего не сказав и не сделав. Потому что от бомжа так воняло, что им, видать, не хотелось об него пачкаться, а потом еще стирать и проветривать форму. Сидит, никого не трогает, поет. Ну и пусть сидит, пусть поет.
На деньги, что оставил Слыч в качестве компенсации, Стармос тогда же сходил к ларьку, закупился винищем, немного закуской, опять забрался на стройку и ушел в «Вальгаллу» беспробудного запоя. Сколько там пробыл — сам не знает. Сутки? Двое? Трое? После очередного пробуждения в «гнезде» из утеплителя, каменной ваты, в закутке на втором этаже строящейся многоэтажки, после похода в туалет за угол проверил бутылки. Пустые. Только в одной полторашке осталось немного — с пару стаканов, не более. Такая доза обратно в небытие не вернет, хотя может дать облегчение с похмелья организму и оказаться для него той последней каплей, то ли смертельной, то ли спасительной.
Прикончив остатки, Стармос на некоторое время впал в ступор. Привычное и выдрессированное за столько времени желание выпить требовало продолжения. А не совсем утонувший в алкоголе разум уже начал подавать голос, внушая: «И че ты здесь расселся? Тебя ж давно никто не ищет! Слыч так сказал. А не ищут потому, что ты, подобно Неуловимому Джо, и нафиг никому не нужен! Гуляй, рванина! Свобода! Слышь, свобо-о-о-ода!» «Вот бы еще знать, что с этой свободой делать!» — возразил сам себе, но, тем не менее, поднялся. Шатаясь, выбрался со стройки и пошел в другой конец города прямо через центр. Вот так ему захотелось проявить эту «свободу», показаться там, где давно не был, где всегда полно народа. Пройтись, не пряча взгляда. Смотреть в глаза прохожим, не боясь быть узнанным и раскрытым.
Идет такой на расслабоне, не спеша, по улице, словно денди какой, щурясь от яркого солнышка, задрав нос и не обращая ни на кого внимания, по ходу подмечая, как сильно изменились центральные улицы: новые магазины, торговые центры, кафе, рестораны. Встречные, увидав его, брезгливо морщились, отворачивались, огибая как можно дальше стороной. Ну и что? Плевать на это! Ведь СВОБОДА!
Так за полтора часа и прошел весь город. Никто не докопался, слова худого не сказал, лишь косились брезгливо. Но это их проблемы. Добравшись в другой конец, свернул на эту аллею, прошел немного и уселся на скамейку передохнуть. А на душе хорошо, а душа поет, потому что СВОБО-О-О-ОДА! Вскинул руки, закрыл глаза и запел во всю глотку, звуками изображая мелодию «Бал в доме Капулетти» из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта», сам себе дирижируя: «Пум-бам, пум-бам, пум-бам, пум-бам. Пам-пабам-пабам-пабам-пабам-пабам-пабам-пабам-пам… И-и-и… Трам-тарам-тарам-тарам…» Даже сам не понял, с чего решил исполнить на публике именно эту мелодию. Душа так пожелала.
Когда дошел до лирической части, изобразив тонким голосом флейту и гобой — «Па-а-а-падаба, па-а-а-падаба…», — заметил приближающуюся женщину с коляской. Светло-коричневое пальто до колен, шарфик, сапожки, тонкие перчатки. Головного убора нет. Светлые завитые волосы, подведенные глаза, щечки, подбородок, губки, немалый бюст угадывался под пальто. Очень похожа на Мерлин Монро на пике карьеры. И даже родинка такая же на щеке. Идет, чему-то улыбается.
— Во-о-о! Танька! — негромко воскликнул, застыв с занесенными руками «дирижерской позы», узнав в ней жену бывшего друга, Валерки.
Женщина остановилась напротив и с недоумением уставилась на него.
— Надо же! Та-а-анька! — забыв, в каком сейчас виде, опять радостно протянул, улыбаясь во все зубы, показывая дырку от выбитого. — Привет!
Ее глаза расширились от удивления, брови выгнулись, отчего лоб пошел морщинками, и рот приоткрылся.
— Коля? — неуверенно спросила она.
— Ага-а-а! — подтвердил кивком, улыбаясь.
— Николай Окопов?! — переспросила, словно не веря.
— Ну-у-у!
Ее выражение удивления стало меняться. Брови нахмурились, губки сжались, а взгляд сверкнул одновременно ненавистью, отвращением и презрением. Стармос этого не заметил. Все так же широко улыбался.
— Что, еще один Валерьевич? — спросил после возникшей паузы, указывая на коляску.
— Нет, Михайловна, — ответила негромко, сухо, почти сквозь зубы.
— Во как… Вы что, развелись?
— Нет. Валера умер.
— Ничего себе… — убрал улыбку. — Когда?
— Через месяц после вашей последней встречи, когда он у тебя денег просил, а ты не дал. Помнишь?
Вот как такое не помнить?! Почему-то память так устроена, что самое отвратительное, о чем хотелось бы забыть, застревает в ней намертво и остается навсегда, всплывая по поводу и без повода, всегда вызывая чувство стыда за свои поступки. Более двенадцати лет прошло, а он слишком хорошо помнил тот день, когда вернулся в офис с поминок отца на девять дней: как к нему в кабинет зашел Валерка, попросил пятьдесят тысяч долларов на свой проект; как беспричинно отказал; как потом поругались, не стесняясь в выражениях; как Валерка внезапно умолк, со злостью зыркнул и вышел из кабинета, хлопнув дверью; как бросился за ним в приемную, крикнув вдогонку: «Ты мне еще гараж должен вернуть!»; как в приемной увидел Таньку, у которой заметно выпирал живот, — беременная; как они ушли и ему стало нестерпимо гадко, мерзко и тошно.
— Он до этого целый год не пил, — продолжила Таня. — А после того случая сорвался и через месяц умер.
— Жалко как, — пробормотал Стармос, краснея рожей от стыда.
— Если б ты знал, как же тебя ненавидела за это! Проклинала. Радовалась, когда в газете про тебя пропечатали. Сейчас вот увидела, какой стал, подумала: «А ведь есть Бог! Есть!» Это за все, что ты сделал! Вон так Он тебя!..
— Да-а-а… Действительно, вон как… — согласился Стармос, отведя взгляд и кивая головой.
Татьяна достала сумку из сетки, натянутой под ручкой коляски, открыла, вытащила связку ключей и отсоединила два на отдельном кольце.
— Ключи от твоего гаража, — сказала она. — Столько лет с собой таскаю. Думала: встречу где-нибудь — и швырну в рожу, чтоб подавился! Сейчас вот увидела и… Хм!.. — презрительно скривила рот в усмешке. — Держи! Это твое.
С этими словами бросила ему под ноги ключи, повернулась и пошла дальше.
— Таньк!.. — вскочив на ноги, попытался крикнуть вослед, но ком, подступивший к горлу, не дал.
Когда женщина с коляской скрылась, свернув, Стармос грохнулся обратно на скамейку, склонился, уперев локти в колени, и уставился на ключи, лежащие на тротуаре меж грязных ботинок.

Глава 2. Дороги, которые выбрали тебя

Танька ушла, и вместе с ней эйфория от нахлынувшего чувства свободы. Снова навалилось. Стармос всё сидел на скамейке, склонившись, уперев локти в колени, глядел под ноги, на два ключика на колечке, валявшихся на тротуаре меж грязных ботинок, на ключики от его гаража. Этот гараж они с Валеркой купили под склад в девяносто первом, через год, как занялись челночным бизнесом. Гараж угловой, высокий, просторный, более пятидесяти квадратов. Хватало места не только для хранения товаров, но и под их грузовой фургон «Рено», который приобрели годом позже. Когда в девяносто третьем выходил из совместного с Валеркой челночного бизнеса, делили имущество. Без скандалов не обошлось. Валерка, заполучив лучшие палатки на рынке, плюс фургон, хотел отжать и гараж. Позарез ему нужен был склад. Однако существенная разница цифр в столбцах подсчетов не позволяла еще и это оттяпать. Но в делёжке Валерка выказал такое недюжее упорство, коим никогда не грешил в бизнесе. Вытребовал-таки в дополнение право единолично пользоваться гаражом, пока не приобретет другой. На этом расстались с нескрываемой обидой и злобой друг на друга. Валерка остался на рынке, а он выбрал другой путь: занялся оптом, на котором вскоре неплохо приподнялся. Постепенно перешел на грузоперевозки и логистику с собственным автопарком большегрузов, складами, терминалами, мастерскими, магазинами и многим другим, что о подобной мелочи, как «гараж», вспоминать-то стало смешно. Вот и позабыл до того случая в девяносто четвертом, когда Валерка пришел просить денег. И дернул черт тогда ему об этом напомнить! Ведь сразу, после, опять вылетело из головы и никогда не влетало, вплоть до сегодняшнего дня. Танька напомнила. И о гараже, и о бывшем друге, о Валерке, который, оказывается, умер еще двенадцать лет назад. Он и не знал. Вернее, знать не хотел. Эх, вот дал бы ему тогда денег! Не обеднел бы, если б даже не вернул! Но отказал. Видите ли, настроение паршивое было! А для Валерки, наверное, стал последней инстанцией, к которой тот обратился за средствами для своего бизнес-проекта. Не получив, сорвался, начал пить как раз в тот момент, когда жена вот-вот родит. «Ай, спасибо, Танька! — думал Стармос. — Вот зачем тебя встретил? Знал бы, что так меня ненавидишь, ни за что б не окликнул. Еще одну гадость на душу повесила. Оказывается, Валерка умер. А я как бы виноват. Тоже причастен. Теперь еще и с этим жить!.. Может, действительно, как советовал Слыч, самому в петлю? М-гу! И что этим исправишь?.. Сука! Ни-че-го! Ровным счетом… Ладно уж, надо как-то дальше…»
Стармос вздохнул, наклонился, подобрал ключи.
— Ну что, Стервочка! — негромко сказал вслух, поднял ключики над головой, рассматривая на свет. — Думала, до последней нитки обчистила? Нет, тварь, ошиблась! Про гараж-то, небось, ничего не знала? А?.. Не зна-а-ала! Я с ним бизнес начинал, когда тебя и в помине не было. Поэтому и не знала… Сука!
Стармос встал со скамейки, сунул ключи в карман и, ссутулившись, шаркая каблуками грязных ботинок, поплелся в другой конец города, к своему гаражу.
Шел медленно, ощупывая в кармане ключики на колечке, иногда позвякивая ими, пока не вцепился и не зажал крепко в кулаке. До него не сразу дошло, что, оказывается, все еще обладает имуществом куда большим, чем может поместиться в одном вещевом мешке. Его собственным имуществом. Когда осознал, поневоле ускорился, заспешил вступить во владение. Под конец пути чуть ли ни бегом, задыхаясь.
Гаражное общество «Стартер». Лабиринт длинных серых стен под плоскими крышами с рядами разноцветных железных ворот по обе стороны проездов, с нарисованными краской номерами. Поворот. Такие же длинные ряды. Еще поворот и еще. И вот в самом конце, в углу, — его гараж, высотой заметно выделяющийся среди остальных, под номером 169. Давненько сюда никто не заходил. Перед воротами сквозь щели в бетоне — поросль травы и кустарника. На удивление, оба замка открылись легко. Но вот створки из-за растительности не поддавались. Пришлось повозиться. Найденной рядом железякой подрубил под корень кустики, подмороженные травяные кочки, и только тогда смог со скрипом чуток приоткрыть створку. Просочился в щель, включил свет.
Сразу за воротами — корма их грузового автофургона «рено» белого цвета, сейчас всего темно-серого от слоя пыли. Не ожидал его здесь увидеть. Этот фургон-двухлетку они на пару с Валеркой купили в Германии в девяносто втором — товары возить через границу. Их гордость и чванство перед коллегами по челночному бизнесу. Потом, когда делили имущество, автофургон отошел Валерке. Может, Танька забыла про него, может, еще по какой причине, но после смерти мужа почему-то не продала и оставила здесь, в гараже, в который, похоже, с тех пор так ни разу и не заглянула. Получалось, вместе с гаражом Танька передала ему и этот автофургон. Как-то неудобно вышло. Но отказываться от такого приятного бонуса человеку, у которого пару часов назад вообще ничего не было?.. Пожалуй, это будет верхом чистоплюйства, которое сейчас просто не по карману. Этим и успокоил совесть.
Внутри гаража по периметру стен — сплошные стеллажи в четыре яруса. На тех, что напротив входа — инструменты. Остальные — для товаров — вразнобой заставлены картонными коробками. Проверил каждую — почти все пустые. Только в нескольких сложены беспорядочной кучей бракованные кофточки, блузы, джинсы, куртки и прочее. Все, что осталось от Валеркиного бизнеса — торговли на рынке. Открыл дверцу фургона. Ключи в замке зажигания. Грузовое отделение пусто. На консоли приборов стоит граненый стакан. Рядом, на пассажирском сидении, пустая бутылка из-под водки «Белый орел» да открытая банка из-под шпрот, внутри покрытая ровным слоем черной плесени. Эти улики указывали, что двенадцать лет назад, в один из дней, Валерка заехал на фургоне в гараж, в одну глотку приговорил целую бутылку, закусывая шпротами. Потом закрыл ворота и пошел пьяный домой. Быть может, в тот же день Валерка по дороге и умер. Вот, как-то так… Скотство!
В грузовом отсеке фургона имелась откидная кровать, которой пользовались для ночевок во время их челночных поездок. Один спал на передних сидениях. Другой — более комфортно, на этой кровати. В рундуке за сидениями хранились одеяла и подушки. Открыл. Постельные принадлежности на месте. Но и затхлый дух плесени от них. Однако это лучше, чем ничего. За столько-то лет привык к гораздо худшему. Еще фургон оборудован автономной печкой на соляре. Специально такую установили, чтоб на ночевках в холода не гонять движок впустую. Аккумулятор давно сдох, и печку не запустить. Но это ничего. В гараже имелось зарядное устройство. Немного побегал с удлинителем и проводами. Подсоединил. Тут же в радиоприемнике фургона заиграла музыка какой-то передачи. Исполнялась колыбельная Эллы Фиджеральд и Луи Амстронга «Summertime». Видать, тогда, хряпнув бутылку водки, Валерка ушел из гаража, позабыв выключить приемник. Вот и сейчас, получив питание, он заиграл на той же волне, что двенадцать лет назад. Джаз. Гребаный джаз! Аж слезы навернулись. Стало жаль Валерку и себя. Себя — больше. Потому что Валерке уже все равно.
Фургон прогрелся быстро. Дабы не угореть от печки, оставил чуть приоткрытыми ворота и завалился спать. В кои-то веки засыпал, раздевшись, в тепле, с чувством полной безопасности, зная, что это его собственное помещение, находиться в котором имеет полное право. Никто посреди ночи не разбудит, не пнет ногой, не разорется, не потребует убраться. Ведь теперь это его дом! Собственный дом!
С неделю Стармос почти безвылазно провел в гараже. Ничего не делал, слушал радио и наслаждался чувством собственника, постоянно подтверждая себе: «Это моё! Это всё моё!» Несколько раз бегал в магазин за продуктами. Насчет выпивки… Не-е-ет, хватит! Судьба подарила шанс выбраться, начать новую жизнь. А продолжая пить, не то что в гараже, но и во дворце свиньей останешься. Второй раз зарекся. Завязал. Крепко завязал, помня, как сорвался после первого раза, когда умерла Сетка. Дал себе слово, окончательное слово, что больше ни капли, никогда. Уж коли не умеешь — не пей. Деньги на еду добывал себе здесь же, в гаражном обществе. Продавал инструмент, хранившийся в гараже. Тогда, в девяносто втором, к ним с Валеркой частенько подходили мужички, предлагали купить инструмент и оборудование: наборы ключей и головок, микрометры и штангенциркули, плашки и метчики, резцы и сверла, сварочный аппарат и прочее. Отдавали за сущие копейки, чтоб на бутылку хватило. Поэтому и покупали, думая, в хозяйстве все сгодится. Вот и сгодилось спустя столько времени. Сейчас здесь, в гаражном обществе, появилось с десяток мини-автосервисов, организованных в гаражах. Автослесари, особо не торгуясь, охотно брали приглянувшийся инструмент. Попался один, который выкупил свой же. Так что деньги на пропитание пока имелись.
За неделю Стармос привел себя в порядок. Отмылся, отстирался, прикупил в «сэконд-хенд» кое-что чистенькое из одежды, сбрил бороду и даже подстригся в парикмахерской. Зеркало на стене у входа отражало уже не убогое бородатое создание в грязной одежде со спутанными волосами, красным носом и слезящимися глазами, а вполне нормального мужика с уже глубокими залысинами на поседевшей голове. Правда, лицо от предыдущего пьянства все еще одутловатое, с нездоровым румянцем, мешки под глазами. Но и это, надеялся, скоро пройдет, если не пить и… не курить. С этим тоже завязал.
К хорошему привыкаешь быстро. Но также быстро всё и надоедает. Каждый день один и тот же вид из распахнутых ворот: серые длинные стены с рядами таких же ворот напротив. Был бы, как раньше, все время пьяный в дрова, так любая коряга казалась бы икебаной. Но на трезвую голову… На трезвую голову пейзаж вскоре приелся и стал раздражать своей однообразной невыразительностью. Плюс люди туда-сюда шастают мимо, иногда подходят, чего-то спрашивают. Люди почему-то, раздражали еще больше, чем обстановка. Поневоле пришлось задумываться, как быть дальше. Жить в гараже, конечно, можно. Это куда лучше и комфортнее его предыдущих мест обитания. Но че-то день ото дня казалось всё тоскливее.
Однажды во вторник, морозным солнечным днем, в приоткрытые ворота постучали. Стармос только прилег переварить нехитрый обед: пельмешки с юшкой, приготовленные на электрической плитке. У входа в гараж стоял мужчина в офицерской потертой шинели и каракулевой папахе. Высок, худощав. Несмотря на солидный возраст, все еще чувствовалась военная выправка. Бледное лицо с глубокими складками на щеках. Большая бугристая бородавка на подбородке. Очки в роговой оправе.
— Это кто мене тут в сто шестьдесят девятом шастает? А?! — громко и строго спросил он, заглянув в ворота.
— Здравствуйте, Алексей Родионович! — поздоровался Стармос, выйдя на свет, признав в визитере председателя гаражного общества. — Всё председательствуете?
— Кто ж тут, кроме меня, справится?! — благодушно ответил тот и тут же сменил тон на командный. — Так, отставить! — под очками сощурил глаза и вытянул шею, вглядываясь. — Э-э-э, чего-то не признаю. Кто таков?!
— Совсем не узнаете?
— Нет… Разве должен?
— Вообще-то, должны. Вспомните: кто обществу кабель и трубы для водопровода доставал?
— Водопровода?.. Для мойки?.. Скажешь тоже! Когда это было? В девяносто третьем, кажись, проложили… Постой-постой… Никак, Колька?!
— Ну.
— Колька Окопов?! — от удивления Алексей Родионович скривил рот и выпучил глаза под очками.
— Да, — еще раз подтвердил Стармос, улыбнувшись.
— Да иди ты! — удивление на лице председателя не проходило. — Во, эким стал! Ни за что б не узнал! А говорили, помер давно.
— Как видите, пока нет.
— Хэ! — наконец председатель улыбнулся. — Тогда долго жить будешь! Ну, здорово, что ли, пацан!
— Еще раз, здравствуйте, дядя Леша!
С хлопком сцепились в рукопожатии и еще долго трясли друг другу руки.
— Где ж тебя носило все это время? — спросил Алексей Родионович, когда с формальностями приветствия было закончено.
— Так… Везде, — уклончиво ответил Стармос. — По миру шастал.
— Долго же… А дружок твой где? Как его?..
— Валера.
— Да, Валерка. Тоже давненько не видно.
— Вот он действительно умер.
— Умер?! Вот это да! От чего?
— Не знаю. Умер — и все.
— Давно?
— Двенадцать лет как.
— Да-а-а, жалко. Совсем молодой пацан был… Тут ведь какое дело… — председатель сменил тему. — Мы чуть было твой гараж не продали.
— С чего это?
— Как это — с чего?! Считай, с девяносто четвертого, тринадцать лет взносов не платишь. Гараж заброшен. Вот на правлении и решили продать в счет долгов. Устав общества позволяет. Хотели еще в позапрошлом. Так не до того было. Объявились ушлые одни, азербайджанцы. Требовали выделить участок. Тот, что слева от въезда… Где сейчас эстакады и мусорки… Знаешь?
— Ну.
— Хотели там что-то построить. Деньги предлагали. Но я-то таких знаю. Их только впусти. Вмиг свои порядки наведут. Двоих из правления подкупили. Но остальные трое нормальные оказались, не поддались. Так эти айзеры решили власть в обществе поменять: своего председателя поставить. Подсунули какие-то липовые протоколы собраний, хотели здание правления захватить. Их сюда целая орава нагрянула. Штурмом уже брали. Хорошо, у Валентина, зама моего, брат в ментовке служит. Сразу вызвали ОМОН. Всех быстренько рожей в землю положили. Эти заводилы бумажками в нос тычут. Говорят: они тут главные. А мы бумажки их не признаем. Тогда менты сказали, что с бумажками — только через суд. А коли еще раз по беспределу сунутся, запрут всех нафиг. Поняли, разбежались. Я потом их протоколы липовые в суде оспорил. Но не угомонились, гады! Не мытьем, так катаньем! Стали жалобы в прокуратуру писать о нецелевом использовании общественных средств. Проверка за проверкой. Больше года отбивались. Уже не до твоего гаража стало, забыли про него. А в этом январе назначил заседание правления по итогам года. Тут приходит один такой, Трахимович, из сто третьего гаража. У него там мастерская, машины чинит. Приносит требование включить в повестку вопрос о должниках, чтоб их гаражи за долги реализовать. По правде сказать, я и сам хотел вопрос поставить. В бюджете дыра. Трансформатор на подстанции менять надо. Сторожам уже шесть лет зарплату не повышали. А денег нет. Должников-то у нас человек восемьдесят. Из крупных — где-то с десяток. Это у которых гаражи больше пяти лет заброшены. У тебя, между прочим, самый большой долг. Кстати, Трахимович тот всё это затеял ради твоего гаража. Хочет себе под мастерскую оттяпать.
— И сколько у меня там долгов набежало?
— У-у-у, много! Вот считай! В девяносто девятом мы членские взносы подняли до двух тысяч четырехсот в год. До этого были тысяча восемьсот.
— Двадцать восемь двести, — Стармос выдал результат, мгновенно перемножив и сложив.
— Плюс дополнительно собирали на подъездную дорогу, чтоб заасфальтировали. По две с половиной тысячи. А то колдобины были такие, к обществу на танке не подъедешь. Три года уже прошло, как дорогу сделали, а я еще не со всех собрал.
— Всего получается тридцать семьсот. Больше штуки баксов. Однако!
— А чего ты хотел? За тринадцать лет накапало. Это еще без электричества. А вот как счетчики проверим? Там может вообще ого-го сколько накрутить!
— Нет, тут все было отключено.
— Ну, коли отключено… Завтра электрика пришлю проверить.
— Присылайте… Дядя Леша, скажите, вот сколько сейчас мой гараж стоит?
— Не знаю. По-разному. Прошлой осенью угловой по третьей линии продавался. Такой же большой, как у тебя. Так, вроде, за шестьдесят тысяч ушел.
— Рублей?
— Ну не тугриков же!
— Значит, этот Трахимович хотел за тридцать тысяч долга купить то, что стоит шестьдесят?
— Чего-о-о? — протянул председатель, не поняв, но тут же сообразил. — А-а-а, не-е-е! Мы еще сами не определили, почем. Пока только претензии всем направили об оплате до конца квартала. Кстати, претензию нашу получил?
— Нет! М-м-м… А в каком, говорите, гараже этот ваш Затрахимович обитает? В сто третьем?
— В сто третьем, в сто третьем. Тебе-то зачем?
— Хочу сделать предложение, от которого не сможет отказаться.
— Ишь ты какой! Этот Трахимович еще тот жук.
— Разберемся… Дядя Леш, я свою членскую книжку где-то посеял. Не могли бы новую выдать?
— Ты сначала взносы оплати!
— Оплачу-оплачу, не волнуйтесь.
— Ну, как оплатишь, обращайся.
На этом разговор закончили. Председатель продолжил обход своих владений, а Стармос вернулся в гараж, на койку в фургоне, обдумывать сложившуюся ситуацию. Ситуация, скажем, не очень. Требовалось срочно найти где-то тридцать тысяч для погашения задолженности перед обществом. Заняться перевозками на Валеркином автофургоне? Не вариант. Без документов на машину и водительских прав — до первого поста гаишников, которые такие вот фургоны проверяют охотнее всего. Так что особо не разъездишься. Слишком опасно. Продать фургон? Опять же, без документов — только на разборку. Баксов пятьсот, максимум, дадут. Уж лучше продать гараж, пока не конфисковали, рассчитаться с долгами, а на оставшиеся деньги отремонтировать фургон, который и станет ему домом на первое время. На эту мысль натолкнули воспоминания о будке-кунге на берегу реки, в которой прожил полтора года вместе с философом Васей. Не самое плохое было время. Из Валеркиного фургона получится такое же жилище, даже комфортнее, которое будет не просто вечно стоять на одном месте, а сможет само перемещаться, куда пожелает. Вот только бы починить еще. Движок никак не хотел заводиться.
Трахимович Олег из сто третьего гаража действительно оказался мужиком непростым. Плотного телосложения, с солидным брюхом, выпирающим под заляпанной спецовкой. Широкое лицо с бородкой, открытый взгляд. Но за добродушной внешностью скрывались недюжинные хитрость и жадность. Известие, что объявился хозяин давно заброшенного гаража, воспринял внешне равнодушно, хотя было видно: чуть ли не зубами скрежетал с досады. Он готов был купить гараж, но далеко не за рыночную цену. Предлагал всего пятьсот долларов — и заберёт вместе с долгами. В торговле сцепились не на шутку. В конце концов ударили по рукам, сойдясь на восьми тысячах рублей наличными, но при условии, что Трахимович погасит все долги перед обществом и, вдобавок, за неделю починит движок фургона, еще переоборудует его, установив дополнительную боковую дверцу, люк и два окошка в грузовом отсеке.
Пока мастер возился с закисшими форсунками и насосами подачи топлива, менял масло и ремни, врезал люк, окошки и боковую дверь, Стармос тоже не сидел без дела: приспосабливал автофургон под полноценный дом на колесах, в котором предстояло жить. Перво-наперво составил эскиз освоения восьми квадратных метров внутреннего пространства, в котором надо было много чего разместить: и спальное место, и кухоньку, и зону отдыха, и дополнительные аккумуляторы, и освещение, и бак для воды, и шкафчики для одежды, и много чего другого. Для начала оклеил внутри утеплителем, искусственным войлоком, большой рулон которого обменял на комплект ацетиленовой сварки с баллонами, хранившимися в гараже. Потом смастерил и установил кухонный столик с двухкомфорочной плиткой под газовый баллон. Больше ничего не успел, так как мастер закончил оговоренные работы и предъявил их к сдаче. Пришлось работы принять, оставив недоделки на потом. В правлении подписал документы о передаче гаража и тут же вручил радостному автослесарю ключи, с которыми расстался почти без сожаления.
В четверг, двадцатого марта, в день весеннего равноденствия, в полдень, из гаражного общества «Стартер» выехал белый автофургон «Рено». Небольшие окошки и дверца сбоку не делали его похожим на фирменные дома на колесах. Как выглядел автофургоном, так и остался. Отъехал недалеко, припарковался на обочине. Передвигаться по дорогам Стармос решил исключительно после полуночи, когда вечерние облавы у гаишников уже закончатся, а утренние еще не начнутся. Так безопаснее. А уж коли поймают, на безлюдье проще откупиться.
Первым долговременным местом стоянки, куда этой ночью отправится, Стармос выбрал место на побережье, между Балтийском и Янтарным, недалеко от флотского полигона. Почему именно туда? Так еще с другом, философом Васей, мечтали пожить у моря. Необжитые и неосвоенные обширные пустыри, местами поросшие кустарником и рощицами невысоких деревьев, широкой полосой в пару километров тянулись вдоль берега моря. Ни поселков, ни гостиниц, ни турбаз. Когда-то, в прошлой жизни, частенько ездил туда на пикники и просто позагорать на пляже, подальше от людей. Синоптики по радио обещали, что этот день станет последним морозным в марте. Уже ночью область заденет край циклона с сильным порывистым ветром, а с субботы установится ясная, по-настоящему весенняя погода. Не самый плохой вариант — оказаться на берегу моря, да на солнышке, после стольких-то лет скитаний по сараям, грязным подвалам и чердакам на городских задворках. Там, подальше от людских глаз, можно будет без суеты заняться обустройством фургона под полноценный дом на колесах. Материалами для этого уже запасся. И продуктами на две недели.
В три ночи Стармос завел двигатель, тронулся в путь. Поначалу ехал неспешно, осторожно и очень аккуратно. Отвык за столько-то лет. Но уже через час, когда подъезжал к месту, так освоился, будто с рулем никогда и не расставался. Руки, ноги и, главное, голова вспомнили старые навыки.
С шоссе свернул на проселок, по которому до пляжа еще с пару километров. Думал, будет проще. Проселочная дорога оказалась почти непроезжая, особенно для его фургона. Замерзшая грязь в колеях, оставленных, наверное, внедорожниками, превратилась в жуткие ухабы, на которых трясло и мотало из стороны в сторону. Тащился еле-еле, осторожно переваливая через твердые, как камень, замерзшие грязевые кочки, опасаясь повиснуть на одной из них на «брюхе». Но такая ужасная дорога настроение не испортила. Наоборот, появилось радостное возбуждение, азарт преодоления — во что бы то ни стало добраться до цели. Как ни был осторожен, но, переваливая очередной холмик, на спуске-таки напоролся на гребень замерзшей грязи: удар о бампер, противный скрежет о днище. Вроде проскочил. Облегченно выдохнул. Продолжил путь. Пятьдесят километров от Калининграда до поворота на этот проселок проделал за час. А на эти два по ухабам да колдобинам ушло столько же.
Наконец фары дальнего света высветили авандюну, за которой — сразу пляж. Метров сто пятьдесят осталось. Развилка. Свернул направо, так как там колея помельче. Но и дорога через пару десятков метров закончилась. Дальше шли песчаные холмики, поросшие пожухлой травой, с островками зарослей кустарника. Подмерзший песок — что асфальт: ровный, и колеса не вязнут. Поэтому поехал дальше. Получилось совсем недалеко. Движок внезапно завибрировал, загрохотал нарастающим стуком. Не успел толком испугаться, как заглох. Попробовал завестись. Стартер натужно гудел и никак не мог провернуть. «Блин, приплыли! — сказал вполголоса. Потом более эмоционально: — Да твою ж мать! Заклинило!»
Стармос не был профаном в технике. Как-никак, когда-то владел и управлял транспортной компанией. Сразу догадался, в чем дело. Вообще-то, в его практике подобного еще ни разу не случалось, но от мастеров и бывалых водителей не раз слышал, что такое «стуканул движок». Чтоб проверить подозрения, взял фонарик и прошелся назад по дороге, по которой ехал. Ну, точно! Метров через пятьдесят заметил посреди колеи отчетливые пятна остатков масла, вытекшего из двигателя. Тот наезд днищем на гребень замерзшей грязи не прошел даром. Пропорол-таки поддон. Все масло и вытекло. Лишившись масла, движок стуканул, его заклинило. Всецело занятый колдобинами на дороге, не обратил внимание на упавшую стрелку давления и загоревшийся красный сигнал тревоги. Вот что значит давно не водить машину. Отвык держать в периферийном зрении еще и показания приборов. Теперь движку либо капиталка, либо другой покупать. В обоих случаях — большая проблема, особенно в этих местах, особенно с его средствами, которых осталось не так уж и много. С досады выругался во все горло, плюнул, пнул ногой колесо, будто машина в чем виновата.
Причитать и убиваться о запоротом движке? Винить себя? Толку-то! Надо действовать. Но что тут поделаешь в потемках да на таком адском ветру? Синоптики не обманули. Еще когда выезжал из Калининграда, задул ветер, с каждой минутой крепчавший. Сейчас вообще превратился в настоящий шторм со шквалами. Невидимое за авандюной море мощно грохотало прибоем. «Глянуть на волны, что ли? — раздосадованный, подумал он. — Давненько не видел приличного шторма. А здесь, пока полностью не рассветет, все равно делать нечего». Оставив фургон, пошел взбираться на авандюну.
Предрассветные сумерки. Рокот волн и вой ветра. Низкое небо в сплошной облачности еле светится утренним серым, сливаясь там, впереди, в маревой дымке, с черно-свинцовым морем, всём в белых барашках. Светлая полоса широкого пляжа тянется на много километров в обе стороны. Спустился с дюны, встал у самой кромки прибоя. Большие и частые волны, подходя к берегу, вздымались, закручивались и с шумом обрушивались в брызгах и пене, накатывая далеко на песок пляжа. Стармос стоял, подставив лицо ветру, любуясь этим широким простором, где ничто не заслоняет взор. Один посреди разбушевавшейся стихии, от невероятной мощи которой чуть ли не захлебывался от восторга и совсем позабыл о насущных мелочах, вроде стуканувшего движка.
Большая волна, обрушившись в пене, далеко накатила на пляж. Пришлось спасаться бегством, чтоб не промочить ноги. Отбежав, тут же вернулся назад поджидать следующую. Так и бегал взад-вперед, как мальчишка, играясь с волнами. Догоняя очередную отступающую волну, заметил: после нее на песке остались комки тины и водорослей, мелкие палочки, ракушки. Следующая волна вынесла еще больше, и еще. Куча водорослей и прочего донного мусора с каждой волной росла все больше, растянувшись по пляжу неровной черной дугой метров на сто. Убегая от очередной волны, заметил в этой куче какое-то желтое пятно. Подошел, поднял, глянул… Сразу дыхание перехватило, и сердце зашлось радостью. Вот оно, «золото Балтики»! Кусок янтаря размером с кулак аж светился в утренних сумерках. Впервые нашел такой! Раньше доводилось собирать на пляже янтарики. Но все мелочь, не крупнее ноготка. А этот — огромный, прозрачный, с «клубами» белой матовой дымки внутри, словно кусочек солнца в руке.
Налюбовавшись, сунул янтарь в карман и внимательнее присмотрелся к куче донного мусора, на которой стоял. На черном фоне то тут, то там светились еще такие же желтые и красноватые пятнышки. Сразу бросился собирать, разгребая руками водоросли и мусор. Один кусок, другой, третий! Забив янтарем карманы куртки, снял вязаную шапку, собирал в нее. Когда и туда уже не лезло, отбежал подальше от кромки прибоя, вытряхнул все на песок, сразу вернулся. В нем проснулся какой-то бешеный азарт старателя, наткнувшегося на золотую жилу. Не обращая внимания, что весь уже мокрый от набегающих волн, все ползал и ползал на четвереньках, копаясь в водорослях. Еще кусок, еще и еще! Раз пять бегал освобождать карманы и вытряхивать шапку. Там, на песке, уже образовалась солидная горка камней разных цветов, форм и размеров — от кулака до фаланги большого пальца. Мельче просто не брал, хотя такого было полно. Весь промок, в ботинках хлюпает, пальцы от холода окоченели и уже не слушаются. А он, позабыв все на свете, продолжал рыться в вынесенных морем кучах водорослей, выискивая кусочки солнечного камня, радуясь каждому.
На мгновение остановился перевести дух, как увидел слева, вдали, группу людей, бегущих по пляжу в его сторону. Уже достаточно рассвело, чтобы их можно было разглядеть. Человек шесть. Все в непромокаемых комбинезонах или гидрокостюмах. У каждого в руках сачок на длинной палке с большой прямоугольной рамкой. Глянул направо. С той стороны еще человек восемь, но гораздо дальше, тоже бежали сюда. Че-то эти две ватаги доверия не внушали, показались подозрительными. Тут же бросил рыться в кучах, снял куртку, расстелил на песке и быстренько переложил на нее всю свою добычу. Застегнул пуговицы, взялся с двух сторон, чтоб не высыпалось, поднял и, прижав к груди, понес от греха подальше за авандюну, к своему фургону. Объемный и увесистый мешочек получился.
В фургоне Стармос освободил от продуктов пакеты, переложил в них янтарь. Получилось два полных. Несколько позже взвешивал. Аж на четырнадцать с половиной килограммов потянуло. Ничего не скажешь, богатый улов получился. В далеком девяностом они с Валеркой начинали свой челночный бизнес с того, что таскали на продажу в Польшу не только золото, водку и электроприборы, но еще и янтарь. Партии небольшие, килограмма по три-четыре. Здесь камень скупали от одной до полутора тысяч еще тех, советских рублей за килограмм. А на толкучке Эльблонга продавали уже по сто пятьдесят-двести долларов. Навар втрое. Но то было в начале девяностых, восемнадцать лет назад. Сколько сейчас это может стоить, даже предположить не мог.
Спрятав янтарь в рундук, Стармос надел мокрую куртку и поспешил обратно на пляж. Взобравшись на авандюну, увидел там уже полно народа. Еще и два внедорожника на песке стоят. Его кучу водорослей, вынесенную морем, облепила толпа мужиков, человек двадцать. Все в непромокаемых комбинезонах или гидрокостюмах. Они ползали на коленках, копались, выискивая кусочки янтаря. Каждый застолбил себе место, обозначив лежащим сачком, и отгонял других, которые на него покушались, что было видно по выразительным жестам. Еще человек шесть, видать, припозднившихся, залезли в море. Там, метрах в десяти от берега, по пояс в воде, накрываемые с головой волнами, они тралили у дна своими большими сачками, собирая водоросли и мусор, который приносило волнами. Набрав полную дель сачка, вытаскивали свои «тралы» на берег, вытряхивали и рылись в выловленных водорослях и мусоре, выискивая кусочки янтаря. Выбрав всё, снова возвращались в воду тралить.
Стармос подумал, что в таком столпотворении ему делать нечего. Его находку оккупировали и распределили другие. Уже не сунешься и не станешь доказывать, что это всё твое, что первый нашел. Пошлют куда подальше, а то и сачком огреют. К тому же только сейчас почувствовал, как сильно замерз. Ветер холодный, пронизывающий. А он мокрый насквозь, всего трясет, руки-ноги деревянные, не гнутся. Еще раз окинув взглядом пляж, вернулся в фургон отогреваться. Благо, печка автономная, работает не от двигателя, и есть газовая плитка, чайку вскипятить.
На пляж вернулся часа через три, отогревшись, отдохнув, чуток подсохнув и позавтракав. Там уже никого. Только какой-то мужичок в непромокаемом костюме все еще ползал по песку, копаясь в растасканных по всему пляжу черных кучках водорослей. Ветер заметно ослаб. Сплошная облачность стала выше и в ней кое-где виднелись голубые разрывы. Море еще гремело и бушевало пенными валами, но уже не с такой яростью, как на рассвете.
— Доброе утро! — поздоровался Стармос, подойдя к мужичку.
— Здравствуйте! — ответил тот и поднял голову. — Какое ж сейчас утро? День давно.
Весьма пожилой, далеко за шестьдесят, невысокий, полноватый. Раскрасневшееся от ветра лицо с недельной седой щетиной, губами жамкает так, будто зубов совсем нет. Взгляд добродушный, с улыбкой. Непромокаемые оранжевые штаны-комбинезон заправлены в высокие, с отворотом, резиновые сапоги, и такая же оранжевая куртка с накинутым капюшоном, под которым шапка-балаклава. Рядышком, на песке, брезентовый рюкзак и сачок с большой прямоугольной рамкой на длинной палке, с намотанной вокруг нее делью.
— Что вы тут ищете? — спросил Стармос, разговор завязать.
— Янтарь, — охотно ответил пожилой мужик, продолжив копаться в водорослях.
— Янтарь? — переспросил Стармос, изобразив удивление. — В водорослях?
— Где ж еще?
— Он что, в них растет?
— Ну вы скажете — растет! Это же камень. Вернее, окаменелая смола деревьев. Не знали?
— Знал. Но при чем здесь водоросли?
— Чудак-человек! Янтарь — камень особый. Легкий совсем. Чуть больше плотности воды. Такой же, как у водорослей, палочек и ракушек, что на дне. Весь этот мусор вместе с янтарем волнами и течениями по дну мотает, пока в какую-нибудь яму не сгонит. Там это и лежит до хорошего шторма. А шторм вдарит, да с приливом, так этот мусор из ям выдавливает и несет куда-нибудь. Может в другую яму занести. Может и на берег бросить. Вон, как сегодня. Видишь, сколько накидало? Но на берег редко когда выбрасывает. Чаще вдоль берега, на мелководье крутит. Потом опять в море утягивает. За этим только в воду лезть да сачками брать. Такими вот, — показал на свой сачок.
— Значит, где водоросли на берег выбросило, там и янтарь?
— Нет, не обязательно. Больше пустого бывает. Ни крошки не найдешь.
— А в этом, есть? — спросил Стармос, указывая на разбросанные по песку водоросли, палочки и ракушки.
— Был. Да всё подчистили. Синоптики, сволочи, накололи. Обещали ветер северо-запад. Поэтому у Синявино все и собрались, броса ждать. Другие с той стороны, ближе к Балтийску, ждали. Поначалу так и было: северо-запад дул. Но ближе к утру резко поменялся на чистый север. А там это вдоль берега. Некоторые сразу двинули сюда, к полигону. Я ж еще с час ждал, думал, опять переменится. Потом плюнул, потащился за всеми. Пока дотопал. А тут брос вон какой был! Да прям на берег. Успел к шапочному разбору. Пятно опять в море утянуло.
— Какое пятно?
— Вон, глянь! — мужик указал на море. — Видишь, там, вдали, чайки вьются?
Стармос посмотрел, заметил стайку чаек. В том месте вздымающиеся волны были другого цвета. Не зеленоватые, а темно-коричневые.
— Увидел? — спросил мужик. — Так это и есть пятно. Темное от мусора и водорослей, что волнами подымает. Смотри, как далеко отнесло. А тот, что на пляж выбросило, уже весь перебрали. Кто первый успел, килограммов по пять хапнули. Витька, сосед, хвастал.
— И часто такие бросы здесь бывают?
— Такие крупные — редко. На моей памяти штук десять подобных было. А так — больше по мелочи, максимум кило за раз. Вот помню, в девяносто четвертом брос был. Всем бросам брос! Аккурат с седьмого на восьмое марта. В районе Хмелевки ночью так давануло! Пляж на полкилометра весь в мусоре был. Мы тогда с Федькой, зятем моим, на двоих сорок два кило взяли! Им с дочкой за раз на квартиру в Калининграде хватило. Одной только спички двадцать пять кэгэ получилось.
— Спички?! — удивился Стармос.
— Размер камня. Его тут спичечными коробками меряют. «Спичка», «полспички», «полторы». А что больше двух — уже оковалок. У Витьки был сегодня один такой, с ладонь, — мужик показал ладонь с сомкнутыми пальцами. — Повезло ж ему!
— Значит, есть еще треть спички, четверть?..
— Нет. Все, что меньше полспички, — уже мелочь. А если совсем мелкая… вот такая, — он разворошил водоросли, достал и показал на подушечке указательного пальца крохотный кусочек молочно-желтого янтаря. — То это крошка. Всё, что тут осталось. Остальное уже выбрали. А крошка, она такая. Не всякий возьмется собирать. Потому что замучаешься. Чтоб килограмм набрать — весь день на карачках ползать. Но я неленивый. Поползаю.
— И на что нужна такая крошка?
— Как на что? Она, между прочим, по двести рублей за кэгэ идет. Но я не продаю. Шкатулки делаю. Дома крошку жене отдам. Она переберет, по цветам рассортирует. А я пока шкатулки точу. Станок у меня по дереву. Из обычных чурок за день штук двадцать заготовок наделаю. Такие, знаешь, небольшие, круглые, с крышечкой, для драгоценностей. Потом те шкатулки такой вот крошкой оклеиваю, вроде мозаики. Узор какой или птичку. Оклеил всю, щели эпоксидкой залил. Как застыло, шлифанул, полирнул — и готово. Вечерок — пара шкатулок. Еще вечерок — столько же. На каждую чуть больше пятидесяти граммов такой вот крошки уходит.
— Зачем вам столько шкатулок? — этим глупым вопросом Стармос хотел показать заинтересованность, чтоб поддержать словоохотливость пожилого мужика.
— Продаю! — живо и с радостью ответил тот. — Лотошники, что сувенирами из янтаря торгуют, по двести рублей за штуку с руками забирают. А сами продают уже по триста. У меня с килограмма такой крошки четыре тысячи получается. Считай, еще одна пенсия. Это как столько же сырца-полспички продать. Некоторые еще картины из крошки делают. Но не я. Больно уж муторно. И крошки больше уходит, и времени. А цена такая же.
Стармос сунул руки в карманы все еще мокрой куртки и в одном нащупал камень размером с грецкий орех. Видать, когда вытряхивал последнюю партию, один кусок янтаря впопыхах не заметил. Достал из кармана, зажав в кулаке, присел на корточки и другой рукой тоже стал ковырять водоросли. Действительно, на них виднелись мелкие кусочки янтаря разных оттенков.
— Да-а-а, — протянул он, — чтобы такого килограмм набрать, долго надо возиться.
— А ты как думал? Без труда, как говорится… Но это лучше, чем ничего.
Стармос незаметно сунул свой кусок янтаря в кучку водорослей, прямо перед носом у мужика, чтоб обязательно наткнулся. Тут же встал.
— Во-о-о какой! — вскоре радостно завопил мужик, подняв и рассматривая на свет желтый с зеленоватыми разводами матовый камень. — Пропустили раззявы! Эть какой! С зеленью!
— Ого! — притворно удивился Стармос. — Ну-ка, ну-ка, покажите! — потянулся за камнем.
Мужик отдернул руку.
— Э-э-э, не трожь! Так смотри! Каков красавец! А?!
— Да, красивый.
— Глянь — форма! Идеально под шарик. Почти дюймовый получится.
— Под какой шарик?
— Хе! — усмехнулся мужик. — После больших оковалков янтарные шарики — самый выгодный товар. До двух тысяч баксов за килограмм доходит, в зависимости от размера. Некоторые крупные куски выгоднее на шарики распилить, чем так, сырцом продавать.
— И для чего эти шарики?
— Раньше бусы делали. Сейчас китайцы партиями скупают для браслетов. Модно это у них там. Янтарь такой, говорят, богатство притягивает. Ровно год браслет поносят, потом выкидывают, чтоб никто не нашел. Новый покупают. Им много таких шариков требуется. Население — миллиард. Все богатыми хотят быть. У меня уже граммов триста шариков дома наточено. Еще до полкило доберу — и сдам. Крупными партиями выгоднее сдавать, чем по мелочи.
— Кому сдаете?
— Ишь ты какой! Свои люди имеются. А так, в Приморске есть вроде рыночка. Там каждый день с утра и до обеда перекупщики толкутся.
— И как, бизнес на янтаре выгодный?
— Так любой бизнес выгодный, если стараться… Хотите попробовать?
— Отчего бы и нет. Интересно.
— Многие пробовали. Думали, сейчас как хапнут — озолотятся. А тут надо каждый день к морю выходить, пятнышки выискивать. Сутками ждать, когда к берегу прибьет. Энтузиазма на месяц хватает. Потом либо бросают, либо в копатели идут.
— Что за копатели?
— Янтарь в голубой глине залегает. В некоторых местах эта голубая глина близко к поверхности подходит. Возле Филино, в основном. Там и копают.
— Шахты, что ли, роют?
— Хе, шахты! — усмехнулся мужик. — Полметра прокопал — и уровень моря уже, вода. Они ямы роют, в них и копаются. Раньше лопатами. Сейчас помпы используют. Струей размывают. Но там только свои. Чужим не сунуться. Либо сами голову проломят, либо ментам сдадут. Потому что нельзя, запрещенный способ добычи.
— А в море сачками ловить — незапрещенный?
— Как тут запретишь? Хотели — да ничего не вышло. Море постоянно янтарь выносит. Люди отдыхать приезжают, на пляже янтарики собирают. Всех замучаются штрафовать. А вот копателей, перекупщиков и тех, кто на сбросах Янтарного комбината промышляют, трясут. Там только своим можно, блатным.
— Как у вас тут все сложно.
— Чего тут сложного? Бери сачок и лови янтарь в море. Слова никто не скажет. Только не лезь копать на янтарный карьер и в перекупщики. Те места все заняты. Обязательно огребешь по полной.
— Спасибо за науку.
— На здоровье. Меня, кстати, Вениамином, дедом Веней зовут.
Стармос задумался: как представиться? Вернувшись в цивилизацию из мира бомжей, не будешь же представляться кличкой. Свое настоящее имя называть опасался. Хоть уже и не ищут, но все равно до сих пор числится в розыске. Назваться Ромой Аброськиным, чей просроченный паспорт все еще хранил? Тоже не вариант. Слишком много людей уже знает, кто скрывается под этим именем.
— Валера, — Стармос представился именем бывшего друга и протянул руку для рукопожатия.
— Валера? Ну что, Валерий, будем знакомы?! — дед Веня, не вставая с коленок, пожал протянутую руку.
— Будем!
Стармос не абы с чего назвался именем умершего бывшего друга. Автофургон зарегистрирован на Валерку. По номерам определить имя владельца — раз плюнуть. Если кто подойдет, станет расспрашивать или потребует документы, можно отбрехаться, что потерял где-то здесь, в песке. Попробуй докажи, что это не так.
«Ну вот! Теперь я Валера, — думал Стармос, возвращаясь к фургону. — Машина сама выбрала, где ей стоять. Тут и останусь. Случай подсказал, чем дальше заниматься. Янтарем. Может, получится? Что я, хуже других? Сегодня вон сколько нечаянно хапнул. Так новичкам же везет! Часть улова продам, чтоб было на что обустроиться здесь. Потом начну копить. Как скоплю достаточно, обращусь за помощью в легализации к адвокату Николаевой, рекомендованной отставным судьей Варташом Федором Ивановичем. Все сроки уже выдержал. Три с половиной года прошло. Пора бы! Ну а потом… Потом видно будет».

Глава 3. Чита, Сенатор и китайская лапша

Ших-ших-ших… Ау-ау-ау-ау!.. Ших-ших-ших… Р-р-р, тяв!.. Снаружи собачка скребла лапами дверь, подскуливала и, недовольно порычав, негромко тявкала, деликатно требуя от хозяина немедленно проснуться, как бы говоря: «Валерик, Валерик! Вставай! Светло уже! Солнце скоро взойдет!» Валера, не открывая глаз, повернулся на другой бок, натянул на голову одеяло. Не хотелось просыпаться. Вроде, только уснул, а уже утро. И снов никаких. Давненько ничего не снилось. Вернее, что-то эдакое регулярно являлось. Но стоило открыть глаза — тут же забывал, что именно. В дверь опять заскребли, уже настойчивее: «Ших-ших-ших… Ау-ау-ау-ау!.. Ших-ших-ших… Р-р-р, тяв!» «М-м-м!» — через нос промычал он, перевернулся на спину, рывком сорвал с себя одеяло, от души потянулся, вытянув руки, сладко зевнул во весь рот и открыл глаза. Прозрачный затонированный люк над головой уже светился утренним светом. Глянул на часы: четверть шестого. Через час солнце взойдет. «Валера, подъем!» — с улыбкой скомандовал себе, сбросил одеяло и встал.
За последние пять лет имя «Валерий» было шестым, каким его называли. Когда-то, в уже такой далекой прошлой жизни, звался Николем Анатольевичем Окоповым. Забыл это имя настолько, что и не обернулся бы, если б кто окликнул. В бригаде артельщиков, когда в Приуралье из озера Борода добывал ценный лес, все называли его «Шеф». Но не потому, что главный. А потому, что все время кашеварил на кухне и числился за шеф-повара. От Федора Ивановича, отставного судьи, в мир бомжей уходил под именем покончившего с собой бедолаги Аброськина Романа Антоновича. Там, на дне общества, ему в наследство досталось неблагозвучное прозвище «Бабасук», с которым прожил полгода. Когда повстречал Философа Васю, тот перекрестил другой кличкой, «Стармос». Ну а как обосновался здесь, на берегу моря, в грузовом фургоне, переоборудованном в домик на колесах, недвижимом из-за стуканувшего движка, вот уже полтора года назывался именем давно умершего бывшего друга — Валерием Даниловичем Мирониным.
«Р-р-р… тяв! Тяв! Тяв!» — снаружи снова послышалось требовательное тявканье Читы, собачонки дворовых кровей черно-белой масти, учуявшей, что хозяин уже проснулся. Чита прибилась к нему в прошлом году, через месяц, как здесь обосновался. Тогда, апрельским вечерком, накрыл себе ужин на улице, на складном столике у входа в фургон. Только взялся за вилку, как из кустов, припадая на переднюю лапку, вышла собачка. Небольшая, вся черная, с широкой белой полосой на груди и белыми «гольфиками» на передних лапках. Жалкая, трясется, шерсть спутанная, тусклая, сосульками, от чего казалась грязной и облезлой. Острые ушки. Если навострит, то торчком. А так, когда расслабленные, кончики загибались и обвисали. Собачка остановилась в пяти шагах, села и посмотрела на него, свесив кончики ушей. Ее зеленоватые глаза казались большими на сравнительно небольшой, острой мордочке. Выразительный взгляд и уши, то навостренные, то обвисшие в кончиках, придавали ей какое-то особое обаяние. Невозможно было ужинать под этим взглядом. Кусок не лез. Пришлось идти в фургон еще за тарелочкой и делить поровну свою порцию макарон по-флотски. Чтоб не боялась, поставил ей тарелку на песок в сторонке. Вылизав все дочиста, собачка подошла, села рядом и благодарно улыбнулась. Именно улыбнулась. Ведь как иначе воспринять поплывшие кверху кончики ее пасти. Позволила себя погладить. Худая, тощая, под спутанной шерстью — кожа да кости. Он ее не прогонял. Сама убежала в кусты. А утром вышел — вылазит из-под фургона. Снова этот выразительный взгляд собачьих глаз, и уши вострит по очереди: то одно, то другое. Вот как тут не умилиться?! Пришлось завтрак готовить на двоих. Так и осталась. Долго не мог придумать ей имя. Когда совсем измучился, перебирая клички, присел перед собачкой на корточки, погладил и спросил:
— Как же тебя величать?
— Чи! — чихнула собачка, щурясь на солнце.
— Что «чи»? — переспросил он. — Чи как-то по-корейски звучит. Может, лучше Чита?
— Гав! — радостно тявкнула собака и завиляла хвостом, подтверждая, что имя ей понравилось.
Через пару недель Чита отъелась, шерсть заблестела и стала шелковистой, ушиб передней лапки прошел — уже не прихрамывала. Собачка оказалась на редкость сообразительной. Команды запоминала со второго-третьего раза и с радостью их исполняла. Вот только на команду «Охранять!» всегда строила недовольную и очень грустную морду. Это когда ему надо было отлучиться в город за продуктами или еще куда. К такой команде приучал долго, привязывая ее на длинной веревке к фургону, чтобы не бежала за ним. Чита рвалась следом, лаяла, жалобно скулила так, что сердце кровью обливалось. Но с собой не брал. Десять километров туда и столько же обратно за велосипедом собачка просто не выдержит. К тому же, на шоссе запросто могла попасть под машину. В конце концов приучил оставаться без веревки и без собачьих истерик. Только жалобное поскуливание и тоскливый взгляд вослед. Зато столько радости, когда возвращался!
Чита никогда не претендовала на место в фургоне и вовнутрь никогда не заходила. Там и без нее тесно. Жила на улице, в утепленной будке, устроенной в углублении под фургоном. Из нее получился хороший охранник. Всегда предупреждала рычанием, если кто приближался. А уж коли подойдут совсем близко, с яростным лаем бросалась на незваного, клацая зубами, готовая вцепиться, невзирая на габариты. Еще никто не рискнул без разрешения пройти на территорию, которую Чита считала своей. Если хозяин позволял, тут же умолкала и пропускала. Но в присутствии гостей уши всегда торчком, следила за каждым их шагом.
Щетка в кружке, зубная паста, мыло в мыльнице, полотенце. Взяв все это, в одних трусах и сланцах, Валерий открыл дверь фургона, вышел наружу. Прохладно. Обрадованная Чита запрыгала, вертясь у ног, подставляя спинку, чтоб погладили. Присел, свободной рукой погладил, обнял, почесал за ушком. Приветствие неизменно завершалось поцелуем. Собака лизнула его в губы и нос. Теперь можно и умыться. Чрез авандюну — на пляж, к морю. Штиль. Почистил зубы, умылся, снял трусы, голышом зашел в воду и нырнул плашмя на мелководье. С тех пор, как здесь поселился, всегда завершал утренний моцион купанием, в любой сезон и погоду. Полезная вещь. Бодрит, заряжая энергией на весь день. Да и закалка хорошая.
Возвращаясь обратно, Валерий заметил синюю палатку, стоящую на пляже чуть в стороне, под авандюной. То последние туристы в этом сезоне, рискнувшие заночевать у моря в уже такие прохладные ночи сентября. Летом, в хорошую погоду, особенно на выходные, их тут было полно. Сущее столпотворение. На протяжении многих километров палатки в ряд. Целый палаточный город растягивался по пляжу вдоль моря. Везде громкая музыка, одна перебивает другую. Дымки десятков костров сливались в единый устойчивый запах шашлыков, который стал казаться приторным. Народ на берегу отрывался по полной: неизменные пьянки и гулянки по ночам. Странные люди. Ведь с палаткой на природу выезжают в поисках уединения, чтобы отвлечься от суеты, полюбоваться закатами и восходами, увидеть звездное небо. Сюда же народ ломился из одного человеческого муравейника в столпотворение другого. По этой причине Валерий разлюбил лето и хорошую, ясную погоду. С нетерпением ждал, когда все это безобразие закончится. Сильно уж раздражали понаехавшие «туристы», почти все поголовно пьяные. Крики, громкая музыка и суета вносили дискомфорт в его размеренную жизнь отшельника, живущего в фургоне у моря.
Но не все так плохо было в такие периоды. Случалось и… В общем, вечерами, в сумерках, хмельные девицы покидали свои компании и бродили в окрестностях в поисках приключений. Иногда набредали на его фургон. Издали кричали, звали, требовали успокоить собаку. Потом подходили, спрашивали закурить или водички. Увидав, что это не просто фургон, а внутри — весьма комфортный дом на колесах, и что в нем мужчина совсем один, без компании, недвусмысленно намекали на приятное совместное времяпрепровождение или, сразу в лоб, на немедленную близость. Откровенно говоря, не всем отказывал. Иногда пользовался слабостью подвыпивших дам. Ну а что здесь такого? Хоть и отшельник, но вполне нормальный мужик, холостой и свободный, которому верность хранить некому. Да и дамы, большей частью, после оставались довольны. Вот только Чита нервничала и ворчала, когда запирался в фургоне с гостьей.
К концу августа палаток вокруг поубавилось. На побережье стало спокойнее. А к середине сентября вообще не осталось. Вот только одна, из наиболее стойких, все еще стояла на пляже. Народ, естественно, к морю еще приезжал. Но только днем: погулять или на пикник. К пляжу пробирались далеко стороной, по тропинке, и уже никак его не беспокоили. Через месяц пойдут осенние шторма, и сюда перестанут ездить вообще. Скорей бы уж!
Вернувшись к фургону, Валерий не взялся тут же готовить завтрак. Имелись еще дела. Оделся в спортивный костюм, поверх натянул непромокаемый полукомбинезон, штаны-сапоги на лямках, вытащил из-под фургона небольшую надувную лодку, взял садок, два весла и со всем этим вернулся к морю. Спустил лодку на воду и погреб в сторону горизонта. Чита осталась сидеть на берегу, вытянув морду и нервно перебирая лапами. Метрах в ста от берега из воды вытащил двадцать балбер (рыболовная снасть: поплавок из пластиковой бутылки, тяжелое грузило, леска, крючки с наживкой — не совсем законная). Устанавливал вчера, вечером. Сегодня улов так себе: пара средненьких угрей и кумжа. На берегу выпотрошил, сложил в бак, засыпал солью просолиться перед копчением, сверху — крапиву, чтоб не стухло. Бак убрал в ледник — глубокую яму в песке, закрытую пенопластом, в которой даже самую жару температура не поднималась выше десяти. На часах полвосьмого, солнце уже взошло. Теперь можно и позавтракать. Тем более Чита, вертясь у ног, уже вся слюной изошлась.
После завтрака — за работу. Складной столик у входа в фургон. На нем шлифовальный станочек с горизонтальным кругом, тисочки, лобзик, напильники, наждачка, войлок — вот и все рабочее место. Завел бензиновый генератор, установленный в фургоне на месте пассажирского сиденья, сел на табурет и приступил к работе — обтачивать кусочки янтаря под негромкое тарахтение генератора и музыку из радиоприемника.
В час пообедал, немного передохнул — и снова за работу. Закончил в пять, убрал инструмент, облачился в штаны-сапоги, взял бинокль, сачок с большой прямоугольной рамкой на длинной палке — и опять к морю. К вечеру поднялся ветерок, разогнавший небольшую волну. Дул северо-запад. Значит, ему налево. В сопровождении Читы километра три вдоль кромки прибоя в одну сторону, развернулся и обратно. По пути встречались еще такие же, в непромокаемых костюмах и с сачками. Здоровались, обменивались парой фраз, шли дальше. Сегодня у всех пусто. У берега ни одного пятна. В бинокль видел: в некоторых местах над волнами кружат стайки чаек, обозначая скопление донного мусора, но так далеко, что до утра вряд ли что-нибудь подтянет к берегу.
Вернулся пустым: ни кусочка янтаря. Даже не расстроился. Четыре раза из пяти таким приходил. Переоделся в «домашнее», приготовил ужин. Поели с Читой под красно-желтые разливы заката и взошедший на востоке молодой месяц. В море помыл посуду и сам умылся. Чита забралась к себе в будку, а он — в фургон. Разделся, лег. Роман Маркеса «Сто лет одиночества» на сон грядущий. Часик почитал, выключил свет, уснул.
Вот уже полтора года Валерий ежедневно придерживался подобного расписания, с некоторые вариациями в зависимости от погоды. Рыбачил только в штиль. Даже при небольшом волнении выходить в море опасно. Легкую надувную лодочку запросто может перевернуть. А со спиннингом с берега в волну делать нечего. В такие дни патрулировал пляж, в бинокль выискивая в волнах пятна донного мусора, ожидая, что какое-нибудь прибьет к берегу. При благоприятных ветрах не только днем, но и ночью дежурил, делая многокилометровые марши вдоль кромки прибоя, подсвечивая фонариком набегающие на песок волны. А то и сутками мог не покидать пляжа в надежде на хороший брос янтаря. Однако такого, какой случился в первый его день, больше не было. В основном так, понемногу. С полкило мелочи и десяток-другой кусочков по полспички. Ну а если пару кусков со спичку выловишь, то, считай, уже удача. Большие оковалки же — так вообще редкость. За все время только трижды попадались. Правда, один аж на триста граммов тянул.
За время, что здесь промышлял, достаточно хорошо изучил розу ветров и расписание приливов. Знал, при каких направлениях можно надеяться на удачу, а при каких — и не стоит к берегу соваться. В штиль и при неблагоприятных ветрах южных и восточных направлений точил янтарь под шарики. Янтарь — камень податливый, легко обтачивается. Но тем не менее не терпит спешки, требует терпения. За день работы получалось максимум по двадцать шаров наточить. Отходов много, больше половины. Но это все равно в два раза выгоднее, чем сырцом продавать. Результатом кропотливой работы стало около семи килограммов янтарных шариков, которые тянули аж на девятнадцать тысяч долларов. Плюс имелись с пяток оковалков еще на две. После кризиса прошлого, 2008 года, янтарь вновь стал котироваться только в долларах.
Работал ежедневно, без праздников и выходных. Если б в городе устроился куда на стройку, каменщиком там, бетонщиком-арматурщиком или штукатуром, то, проживая в фургоне, не тратясь на жилье, за полтора года смог бы скопить столько же с гораздо меньшими усилиями, работая по двенадцать часов в день, имея стабильный выходной раз в неделю, еще и праздники. Но эта суровая жизнь отшельника на берегу моря ему нравилась. Считал гораздо лучшей, чем однообразное бытие работяги — от звонка до звонка. Здесь сам себе начальник, причем куда более строгий, чем любой прораб на стройке. К тому же здешние виды никогда не приедаются. Всегда всё по-разному: то штиль, то шторма, то солнце в синеве, то сплошная серость низких облаков, звездные ночи, золотистые рассветы, багряные закаты. И никто в душу не лезет. Да еще азарт добытчика с надеждой на солидный куш, вынесенный морем на берег, подобный первому его разу.
За полтора года обжился, обустроился. Фургон внутри отделал рейкой, и сейчас он стал напоминать каюту яхты. Все удобства: кровать, кухонька с газовой плитой и мойкой, шкафчики, отопление и даже выносной душ с теплой водой. Вот только туалет на улице. Продав часть янтаря, который набрал в первый день, купил себе гидрокостюм, непромокаемую одежду и большой сачок для ловли янтаря, резиновую лодку и снасти для рыбалки, шлифовальный станочек и прочий инструмент для обработки камня, велосипед для поездок в магазины близлежащего городка, бензиновый генератор, чтоб электричество было. Еще смастерил коптилку, рыбу коптить. Море давало ему все необходимое для существования. На жизнь зарабатывал, продавая некондиционный янтарь, который не подходил для шариков, да сдавал в кафе или торговцам копченую рыбу, что сам выловил.
Одиночество ничуть не тяготило. Наоборот, испытывал некоторое неудобство, если к нему на огонек заглядывал кто из коллег-янтарщиков чайком согреться. В гостеприимстве никому не отказывал, но и радушие не выказывал. В диалоги не вступал, отмалчивался. Головой не кивал в знак согласия с излияниями собеседника или, хотя бы, что понимает сказанное. На вопросы отвечал кратко: «да», «нет», а чаще лишь пожимал плечами с выражением лица «ноль эмоций». Поэтому гости никогда долго не задерживались. Высказав свое, не получив в ответ и слова, выпив чайку или крепкого кофе, быстренько собирались и уходили. За это янтарщики меж собой прозвали его «Угрюмый».
Для общения Валере хватало Читы, беззаветно преданной собачонки. Вот ей мог свободно излить душу, что-нибудь рассказать, поделиться мыслью. Псинка всегда слушала внимательно, не отрывая взгляда, и, казалось, понимала все сказанное. Ее он тоже понимал. Обаятельная мордочка, выражение глаз, ушки, то обвислые, то навостренные, позы и движение тела лучше слов говорили о ее радостях, грусти и желаниях.
Здесь, на берегу моря, он окончательно избавился от постоянных терзаний прошлого, смирился с потерями того, чего уже не вернуть никогда: ни своих капиталов, ни имущества, ни даже собственного имени. О той, которая всего этого лишила, почти не вспоминал. Если бывшая жена и всплывала в памяти, то как какая-то далекая, случайно встретившаяся на жизненном пути. В нем давно перестал полыхать мучительный пожар той яростной, бессильной ненависти и жажды изощренно-жестокой мести. Перегорело все, оставив в душе лишь серый пепел разочарований и затянувшиеся рубцы на сердце. Почти полное равнодушие к женщине, которую когда-то любил и которая так коварно предала. Уж коли и вспоминал о ней, то без прежних злобных эпитетов: «стервочка», «тварь», «мразь», «паскуда». Теперь — просто «Света». Даже испытывал к ней нечто вроде жалости из-за устойчивого предчувствия неизбежной расплаты, которая непременно ее постигнет за все то ужасное, что сотворила. Сотворила не только с ним, но и с другими, в частности, с его главбухом Антонычем. Эта расплата придет сама собой, без его участия, и будет страшной. Может, это вовсе не предчувствие, а его желание, пробивавшееся из глубины подсознания. Однако и в том, и в другом случае какая-то необъяснимая жалость к Светлане все-таки имела место.
Хоть Валерию и нравилась такая жизнь, чувствовал себя здесь в своей тарелке, но волей-неволей приходилось задумываться о будущем. Годы идут. Скоро сороковник стукнет. А он — все еще беглый преступник без документов, живущий под чужим именем, надеющийся лишь на милость моря, собственные руки и чтоб здоровье не подвело. Хочешь–не хочешь, а надо выбираться в цивилизацию и пытаться начать все сначала, попробовать замутить бизнес, что когда-то у него весьма неплохо получалось. Не Бог весть какой, но начальный капитал для этого имелся: аж семь кило янтаря в шариках. Еще бы легализоваться, выправить документы. Ведь без бумажки ты…
«Ших-ших-ших… Ау-ау-ау-ау!.. Ших-ших-ших… Р-р-р, тяв!..» — Чита скребла дверь снаружи, поскуливала и потявкивала, требуя от хозяина проснуться. Но Валерий уже не спал. С полчаса назад его разбудил лай собаки, видать, учуявшей рядом постороннего. Лай скоро прекратился, а он так и не смог больше заснуть. Лежал на спине, руки за голову, смотрел в оббитый рейкой потолок, обдумывая план действий на сегодня. Предстоял хлопотный денек с поездкой в Калининград. Наконец-то решился навестить адвоката, Николаеву Тамару Артемьевну, к которой рекомендовал обратиться отставной судья Федор Иванович Варташ за помощью в легализации. Где находится ее офис, выяснил по справочнику. Деньги на оплату ее услуг и накладные расходы на поддельные документы, надеялся, сегодня у него появятся. Ведь перед этим там же, в Калининграде, в кафе «Причал», что на Верхнем озере, в одиннадцать назначена встреча с Лю Синь, китайцем, специально приехавшим в эти края за янтарем.
Этого контакта Валерий искал долго, исподволь изучая конъюнктуру подпольного российско-китайской рынка торговли солнечным камнем. Уже более-менее точно знал сложившиеся там цены. Оказывается, наши барыги скупали у работяг-янтарщиков камень и изделия на четверть, а то и треть дешевле, чем перепродавали китайцам. А зачем ему барыги? Сам с усам. Тоже в науке купи-продай знал толк. Контактов с китайскими скупщиками искал без спешки, не задавая прямых вопросов, не выказывая заинтересованности, больше слушая коллег-янтарщиков и барыг на рыночке янтаря в Приморске.
Однажды, в начале сентября, приехал на велосипеде в Приморск, на рыночек, продать полтора килограмма мелочи. Сторговался с Лехой, одним из перекупщиков, с которым частенько имел дело. Леха — ровесник, разговорчивый и суетливый мужик с хитрой рожей. Худющий, лицо желтушного цвета, небрежно одетый, и глаза такие, словно все время под кайфом: блестят, зрачки расширены. Когда взвешивали пакет с янтарем, пристроив маленькие бытовые электронные весы на ящике, Леха мельком глянул в сторону и пробормотал еле слышно, говоря сам с собой: «Во! Никак, Лю?.. И че ему тут?..» Валерий расслышал и усек сказанное, но виду не показал, типа, мимо ушей пролетело. А сам украдкой покосился в направлении, куда посмотрел Леха. Там увидел невысокого, весьма упитанного молодого человека азиатской внешности. Сразу видно, что китаец: круглое лицо, пухлые щеки, как у хомяка, и узкие глаза-щелки. Одет туристом: легкий серый пиджак, под которым белая футболка с эмблемой Пекинской олимпиады, джинсы, пестрые кроссовки. На правом запястье заметил браслет из крупных янтарных шариков. Китаец разговаривал с каким-то пожилым мужиком в костюме, активно жестикулируя руками.
Сдав Лехе янтарь, получив деньги, Валерий отошел в сторону и стал наблюдать за китайцем, поджидая, когда останется один. Наконец тот наговорился, пожал собеседнику руку и долго ее тряс, слащаво улыбаясь и щурясь так, что и щелочек глаз почти не осталось. Закончив с прощаниями, китаец направился к такси, поджидавшим на обочине дороги. Валерий двинул наперерез.
— Hello! Mister Liu? — обратился по-английски, встав на пути. — Can I have a word with you?
— Сё? — удивленно спросил китаец, остановившись, и щелки его глаз чуть расширились, а жиденькие брови выгнулись.
— I have a batch of good goods that you might be interested in.
— Сё?.. — переспросил узкоглазый, в улыбке распахнув рот. После паузы перешел на русский с сильным акцентом. — Поосисе! Я вас не понимать.
— Do you speak English?
— Я?.. Не-не!
— Sprechen Sie Deutsch? — спросил по-немецки.
— Не!
— Блин! — разочарованно буркнул Валерий, так как из языков знал еще польский. Но не очень, да и вряд ли бы здесь помог.
— По-люсськи мало говоить, — пришел на помощь китаец.
— Уф-ф-ф! — с облегчением выдохнул Валерий, так как язык коммуникации был найден. — Меня зовут Валерий.
— Лю Син, — в ответ представился китаец, протянув руку, продолжая улыбаться с открытым ртом. — Осень пьятна!
Валерий пожал протянутую влажную ладонь, и они еще долго трясли руками в рукопожатии, улыбаясь друг другу.
— Господин Лю, — продолжил Валерий, когда с ритуалом приветствия было закончено, — у меня есть партия хорошего товара, который может вас заинтересовать.
— Какая товаи? — тон у китайца сразу стал деловой, но улыбка с открытым ртом осталась.
— Янтарь в шариках. Таких вот, — указал китайцу на его браслет.
— Осень хоосё. Многа?
— Семь килограммов.
— О-о-о! Хоосё-хоосё! Посём за килё?
— Цена разная. В зависимости от размера. У меня от дюйма до сантиметра. Все рассортировано по калибрам и цвету.
— Осень хоосё! — китаец явно был рад.
Далее Валерий объяснил Лю, какого качества его товар, какого размера и цветов шарики и какую цену хочет получить за килограмм каждой партии. Узкоглазый только слушал и кивал, улыбаясь с открытым ртом, иногда говоря: «Хоосё!» или «Осень хоосё!» Договорились встретиться послезавтра, в воскресенье, на этом же месте, показать образцы. Прощаясь, попросил у китайца визитку. Тот полез в бумажник и долго в нем рылся.
— Осень зяль, консился, — улыбка стала виноватой. — В отель есё есть. Послезявта пьивизти.
На этом расстались. Через день опять встретились. С полчаса торговались о цене за килограмм каждой партии по размерам и цвету. Наконец, ударили по рукам, назначив сделку через десять дней, двадцать второго сентября, в одиннадцать, в кафе «Причал», что в Калининграде, на Верхнем озере. Место предложил Лю. Валерий не стал возражать, посчитал разумным. Ведь в ранние часы там не слишком людно. К тому же, имеется охрана. Для обоих более-менее безопасное место и насчет целостности товара, и насчет денег. Паузу в десять дней Лю взял потому, что всю имеющуюся наличность уже потратил на закупку камня. Ему требовалось смотаться в Китай за пополнением средств. Прощаясь, Лю передал визитку. На золотом фоне надписи красным с обеих сторон. С одной — китайские иероглифы, а с другой — по-английски: «Лю Син. Старший менеджер ювелирной компании «А Хуа». Шанхай». Когда рассматривал иероглифы, первый показался знакомым. Видать, только показался, потому что в китайской грамоте вообще ни бум-бум.
Чита опять заскребла лапами дверь и несколько раз гавкнула, уже настойчивее, требуя от хозяина проснуться. Резко сбросил одеяло, встал, взял всё для утреннего туалета, вышел из фургона. Чита тут же к нему, подпрыгивая от радости и вертясь волчком. Традиционные обнимашки-целовашки. Потом вдвоем перевалили дюну и к морю через пляж. Прохладный юго-западный ветер разогнал небольшие волны с кое-где вспенивающимися барашками. В море умылся, почистил зубы, голышом окунулся, обтерся полотенцем, пошел обратно. Пляж по обе стороны, куда ни глянь, пуст. Ни одной палатки не осталось. Теперь уж точно всё — до следующего сезона никого не будет. Ну и слава Богу!
Позавтракав, взял короткую саперную лопату и направился к зарослям кустарника, что в метрах двадцати от фургона. Там у него тайник. В песке закопан ящик, в котором хранил свои сокровища: крупный янтарь-сырец и шарики. Откопал, открыл, достал пластиковый черный мешок, с которым вернулся к фургону. Забрался внутрь, на всякий случай заперся, еще раз проверил шарики на предмет брака, чтоб ни сколов, ни трещин, чтоб размеры и цвет в каждой партии одинаковые. Взвесил расфасованное в пакетики, записав до грамма. Достал гидрокостюм, в котором выходил на промысел в холодные шторма, расстелил на кровати и сложил внутрь весь свой товар, все семь килограммов сто двадцать три грамма шариков и четыре из пяти оковалка-сырца. Гидрокостюм, в свою очередь, сложил и упаковал в рюкзак. Это сделал из предосторожности, если по пути, вдруг, кто—то, облеченный властью или ножом, захочет поинтересоваться, что в рюкзаке. Потребуют открыть, а там гидрокостюм. И на ощупь с боков тоже гидрокостюм. Вытаскивать весь, вряд ли, настаивать будут.
Пока со всем этим возился, стукнуло восемь. Однако! Через сорок минут пройдет автобус до Приморска. Оттуда, в девять двадцать, электричка в Калининград. А до шоссе еще два километра топать. Спохватился, быстренько переоделся в свой парадно-выходной: серая футболка, летняя спортивная куртка, джинсы, кроссовки. Рюкзак за спину. Вышел, закрыл фургон, приказав Чите: «Охраняй!» У той ушки свесились, кончики пасти выгнулись вниз, и в глазах тоска. Аж жалко стало. Потрепал за ушком и еще раз сказал ей уже не таким приказным тоном: «Ну, всё-всё! Не грусти! Вечером буду. Охраняй!» Сказав, пошел в сторону проселка, затылком чувствуя собачий взгляд.
Погода хорошая: легкий ветерок, голубое небо, перистые облака, и сквозь них солнышко восходит. Настроение приподнятое. Идет бодрым шагом по проселку, насвистывая. Недалеко осталось. Уже шоссе видать. На автобус успевает. Впереди дорога делает полупетлю, огибая заросли высокого кустарника. Только обошел, как справа заметил желто-синий капот милицейского уазика, выглядывающего из-за кустов. Сердце ёкнуло, заколошматило. Не ожидал здесь встретить ментов, да еще в столь ранний час. Тут же ускорил шаг в надежде быстренько проскочить мимо. Не успел. Хлопнула дверца. На проселок вышел человек в милицейской форме с расстегнутым кителем и встал на пути. Среднего роста, обычной комплекции. На вид около сорока. Но, скорей всего, меньше, под тридцать. Возраста добавляли усы и короткая, аккуратная бородка, прикрывавшая сильно запавший подбородок. С подобной растительностью на лице выглядел несколько непривычно для стража порядка. Скорее, смахивал на добродушного учителя географии — объект шуток и издевательств старшеклассников. Увидав вышедшего навстречу милиционера, Валерий перевел дух, признав в нем Сенатора, местного участкового. Причем, Сенатор, вовсе не кличка, а фамилия такая.
Со старшим лейтенантом Сенатором Валерий познакомился в прошлом году. Июльский вечер. Солнце к закату, но все еще жарко, особенно здесь, за авандюной. Песок горячий, аж ступни обжигает. Только закончил работу с янтарем, убрал инструмент, столик, зонтик от солнца, выключил генератор и уже собрался вытащить из-под фургона надувную лодку, выйти в море, ставить балберы, как Чита зашлась лаем. Метрах в десяти увидел человека в летней милицейской форме, без кителя, в рубашке с коротким рукавом и галстуке. Милиционер остановился и не решался подойти ближе из-за заходившейся грозным лаем собаки на пути.
— Чита, фу! — скомандовал Валерий. — Ко мне!
Собака тут же прекратила лаять и не спеша затрусила к хозяину, все время оглядываясь на стража порядка.
— Ишь, какой грозный! — с усмешкой сказал милиционер, подойдя. — Думал, сейчас как вцепится!..
— Это сука.
— А, ну-ну! Хорошая псина. Как? Не укусит?
— Нет. Она у меня послушная. Если приказал…
— Очень хорошо… Здравствуйте! Старший лейтенант Сенатор, — представился милиционер и взял под козырек.
— Простите, не расслышал. Как?! — удивился Валерий.
— Что — как?
— Мне показалось: сенатор?
— А-а-а, об этом! — старлей небрежно махнул рукой и заулыбался. — Вы не первый переспрашиваете. Сенатор — это моя фамилия такая. Белорусская. Все думают: от слова «сенат». На самом деле от слова «сено», в смысле, косец. Хотя, «сенат» мне нравится больше.
Своим манерой общения, простым, открытым, добродушным взглядом, искренней улыбкой старлей вовсе не походил на суровых стражей порядка. Сразу вызывал расположение.
— Простите, как к вам обращаться? — спросил он.
— Валерий.
— А по отчеству?
— Данилович.
— Очень приятно, Валерий Данилович. Я местный участковый… М-м-м… Скажите, как вы умудрились на этом сюда проехать? — кивнул в сторону фургона. — Я б даже на своем бобике не рискнул в эти пески лезть. Увязнуть можно. А вы…
— Так… Э-э-э… — Валерий замялся и сменил тему. — А что, здесь стоять нельзя?
— Почему же, можно. Там, — указал на авандюну, — на пляже нельзя. Но всё равно выезжают на джипах, гоняют туда-сюда по берегу. Чё им? Штраф-то небольшой: триста рублей всего. Вот хотят до трех тысяч поднять. Тогда за эдаких и возьмутся. Но это уже не моя епархия. Берегозащита занимается. Кстати, вы долго уже здесь отдыхаете?
— Э-э-э… Недели две, — соврал Валерий.
— Очень хорошо! Я, собственно, вот по какому вопросу. Три дня назад, в ночь с субботы на воскресенье, тут, на пляже, напротив вас, — указал на авандюну, — драка была. Не видали?
— Не видел. Что, такая серьезная драка? Кто-то пострадал?
— Да нет! — старлей брезгливо поморщился. — Побои. Пара синяков и носы расквашены. Две компании расположились в палатках рядом. Вечером напились, че-то не поделили. Мужики сцепились, трое против двоих. Бабы визжат, дети орут. Помутузили друг друга и успокоились. В воскресенье разъехались по домам. А в понедельник одновременно пошли в прокуратуру жалобы друг на друга строчить. Все блатные — не отфутболишь. Прокурор спускает в отдел. Начальник отписывает мне. Теперь разбирайся с этим. А все свидетели уже разъехались. Так как? Может, слыхали че?
— Нет-нет, ничего такого не видел и о драке не слышал.
— Жаль!.. Ну, не видели — так не видели. Вы здесь вообще надолго?
— Не знаю. Как получится. На весь отпуск планировал. До конца августа.
— Хороший у вас отпуск! Один здесь, что ли?
— Нет, с друзьями. Они в Приморск, в магазин пошли.
— Прям-таки, пошли? Это ж десять километров.
— На автобусе.
— Тогда ладно. Не буду отвлекать. Хорошего вам отдыха! До свидания! — старлей взял под козырек.
— Спасибо! До свидания!
Милиционер развернулся и пошел обратно.
Другой раз старшего лейтенанта Сенатора повстречал полтора месяца назад, в начале августа. В тот день штормило. Кстати, неплохо тогда хапнул. Днем — с пару килограммов хорошего янтаря, ночью — еще с полтора. Только вернулся с промысла поужинать, только снял гидрокостюм и разложил на песок просушиться, как Чита лаем предупредила о приближении постороннего. Увидав мелькающую в кустах милицейскую фуражку, тут же схватил гидрокостюм, скомкал и сунул под фургон. Туда же — сачок. Успел. Из-за кустов вышел старлей в форме. Остановился. На пути Чита яростно лаяла на него, припадая на все четыре лапы. Дал команду, отозвал собаку. Милиционер подошел.
— Здравствуйте, Валерий Данилович! — поздоровался он, козырнув.
«Надо же, имя мое запомнил!» — подумал Валерий и ответил на приветствие:
— Здравствуйте…! Э-э-э… Товарищ… Э-э-э… Простите, позабыл ваше имя-отчество.
— Вы и не знали. Я вам его не называл… Егор Гаврилович Сенатор.
— Спасибо! Здравствуйте, Егор Гаврилович.
Повисла пауза. Оба смотрели друг на друга. Валерий — с настороженностью, а милиционер — с добродушной улыбкой.
— Че-то у вас отпуск затянулся, — старлей прервал молчание.
— Так это…, — Валерий замялся. — Уезжал, потом опять вернулся.
— А-а-а, ну-ну! Конечно! — Егор Гаврилович несколько раз кивнул головой, но как-то недоверчиво. — Снова с друзьями? Они, разумеется, опять в магазин уехали?
— Нет, сейчас без друзей.
— Так вы один? И вам не скучно?
— Нет, не скучно.
— Чем же вы тут занимаетесь?
— Я… — Валерий запнулся, пытаясь придумать хоть какую правдоподобную версию. — Книжку пишу, — вдруг само сорвалось с языка. — О море.
— Так вы писатель?
— Да, пытаюсь. Еще рыбу ловлю.
— Небось, сети ставите? Или на перемет?
— Нет-нет, только на спиннинг.
— Да вы, прям, как этот… Как его?.. Забыл… Писатель американский, тоже рыбу ловил?
— Хемингуэй?
— Ага, Хемингуэй. Надеюсь, книжка будет такая же интересная?
— Не знаю, как получится.
— Дадите почитать?
— Непременно, если опубликуют.
— А как насчет янтаря? — старлей задал неожиданный вопрос.
— Что — «янтаря»?.. — Валерий изобразил непонимание. — Иногда находил на берегу кусочки. Волнами выносило. Подбирал. Разве нельзя?
— Почему же, можно, уж коли волнами выносит!.. Ну что ж. С вами все понятно. Не буду отвлекать от творческого процесса. Как книгу напишете, не забудьте дать почитать. Вы мне обещали. До свидания, Валерий Данилович, — старлей приложил руку к козырьку.
— До свидания, Егор Гаврилович.
«И че приходил?» — подумал Валерий, когда старший лейтенант Сенатор скрылся из вида.
Те две встречи с участковым прошли для Валерия благополучно, без последствий. Ему даже не пришлось врать насчет потерянных документов. Их просто не спрашивали. Поэтому сейчас, признав в вышедшем на дорогу милиционере старого знакомого, ёкнувшее сердце забилось ровнее, но внутреннее напряжение осталось. Как-никак за спиной нес семь кило весьма ценных янтарных шариков — результат полутора лет тяжелой кропотливой работы.
— Старший лейтенант Сенатор Егор Данилович, — не поздоровавшись, официальным тоном представился старлей, взяв под козырек. На сей раз ни тени улыбки, лицо серьезное, губы кривит, брови нахмурены, но выглядит все тем же рохлей-учителем, недовольным от того, что ученики-проказники кнопку ему на стул подложили. — Предъявите документы!
— У меня… — растерялся Валерий. — Я это… Не взял.
— Очень плохо. Документы следует носить с собой.
— Но-о-о… это же не нарушение, если без документов?
— Нет, не нарушение. Тогда представьтесь, пожалуйста.
— Товарищ старший лейтенант, вы же меня знаете!
— Я сказал — представиться! — громко и грубо приказал старлей.
— Валерий Данилович Миронин.
— Куда направляетесь, Валерий Данилович?
— В город.
— Что у вас в рюкзаке?
Холодок прошелся по спине.
— Гидрокостюм, — поспешно ответил он.
— Только гидрокостюм? — переспросил старлей.
— Да. Несу в мастерскую, заплатку поставить. Порвался.
— Покажите!
— Зачем? — он почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Наверное, побледнел.
— Хочу глянуть.
— На каком основании?
— На том основании, что сейчас проходит рейд под названием «Конопля». Тут кое-кто в районе травку на укромных заимках выращивает. Всех проверяем.
— Но я ничего не выращиваю!
— Я сказал: снимите, пожалуйста, рюкзак и предоставьте для досмотра! — старлей произнес с нажимом и как бы случайно отодвинул полу кителя, показывая кобуру на поясе.
— Без понятых? Вы не имеете права!
Тут Валерий услышал, как сзади клацнул затвор, и кто-то скомандовал высоким, юношеским голосом: «Снял и передал! Быстро!» Повернул голову, покосился назад. За спиной стоял долговязый, под два метра, милиционер с укороченным калашом, направленным ему в спину. Худой, узкоплечий дрыщ с тонкой шеей и выпирающим кадыком, вытянутое прыщавое лицо с пушком на верхней губе. Погоны без лычек. Рожа злая, раскрасневшаяся, глаза пучит и аж трясется от возбуждения. Вообще не заметил, как подобрался.
Валерий стал озираться, пытаясь сообразить, что можно сделать. А сделать можно… Ни-че-го! От автомата не убежать. Дернешься не так — и этот нервный сзади может и шмальнуть сдуру.
— Рюкзак дал сюда! — рявкнул старлей. — Быстро!
Пришлось подчиниться. Снял рюкзак, бросил менту под ноги. Тот присел на корточки, развязал, расслабил веревку, открыл.
— Миха, у него, и впрямь, гидрашка! — воскликнул он, покосившись на напарника с автоматом.
У Валерия еще была надежда, что мент на этом успокоится и дальше не полезет. Но тот ухватил и потянул гидрокостюм из рюкзака, сказав:
— Тяжеловатый. Что ж в нем такое?
Не ответил, сжав челюсти и губы.
Старлей извлек гидрокостюм, развернул, разложив на земле. У черного плоского силуэта человеческого тела выпирал «живот».
— Да ты погляди: костюм-то «беременный»! — скривив губы, без улыбки пошутил старлей. — Че так неаккуратно, гражданин Миронин? Предохраняться надо было… Ладно, сейчас сделаем ему кесарево. Поглядим, что он там вынашивает.
Прожужжала молния, расстегивая гидрокостюм и открывая содержимое внутри — большой черный пакет.
— Это что? — спросил старлей, глядя на Валерия снизу вверх.
— …
— Я спрашиваю: что это?!
— Янтарь, — от подступившего к горлу комка с трудом, еле слышно выдавил Валерий.
— Янтарь? Интересно. Ну-ка, ну-ка, глянем!
Старлей опять склонился над пакетом. Развязал веревочку, которой тот был завязан. Раскрыл, запустил руку во внутрь, покопался, перебирая содержимое.
— Действительно, янтарь, — сказал он, подняв голову. Губы расплылись в широкой, неприятной улыбке и глаза заблестели. — Да все в шариках, по пакетикам. Еще несколько оковалков сырцом. Это мы удачно так…
Валерий было дернулся к пакету, как почувствовал дуло автомата, упершееся между лопаток, а сзади послышалось: «Стоять! Не рыпаться!» Тут же напрягся, сжал кулаки, но через секунду обмяк, свесил голову, поняв, что сопротивление бесполезно — сделать ничего нельзя. Старлей поднялся, достал сигареты с зажигалкой, закурил.
— Что ж ты мне все время врешь? — с ехидцей спросил он, выдохнув дым после затяжки, и перейдя на «ты». — Говорил, книжки пишешь. А сам, вон, незаконным промыслом янтаря занимаешься.
— Это не незаконный, — тихо, хриплым голосом ответил Валерий. — Я его в море ловил.
— Ну да, в море! Все так говорят. На самом деле, с карьера Комбината таскают или в Филино копают. Никто ведь не хочет срок мотать.
— Какой такой срок? Что вы мне шьете?
— Статья сто шестьдесят семь, два. До трех лет.
— Я вам говорю, это все в море выловил.
— С удовольствием поверил бы. Так ты уже обманул разок. Вот как тут определить: морской это камень или нет? На нем же не написано. Ну а даже если морской, то скажи, зачем тебе столько шариков? Жене на бусы?
— …
— Не великоваты ли получатся? А? Или у тебя много жен?
— …
— Такие партии только на продажу. Кому нес сбывать?
— Никому.
— Опять заливаешь. Продавать ты его нес. Продавать. А это уже незаконное предпринимательство. Так что придется конфисковать.
— Вы не имеете права! — сквозь зубы процедил Валерий, с ненавистью глядя на мента. — Это произвол!
Улыбка старлея съехала вбок. Подошел вплотную, затянулся сигаретой и выдохнул дым прямо в лицо.
— Какой же это произвол? Произвол — это когда полтора года здесь янтарем промышляют, рыбку копченую продают, а налоги не платят, — старлей говорил медленно и внятно, акцентируя каждое слово. — А присвоить имя другого и его имущество — это разве не произвол?! Владелец автофургона «рено» с госномером триста двадцать восемь, гражданин Миронин Валерий Данилович, скончался тринадцать лет назад. Что, не знал?
Такого оборота Валерий вообще не ожидал. Опять напрягся. На сей раз из-за другого. Видать, это было заметно, так как мент хмыкнул и похлопал его по плечу.
— Да расслабься! — старлей отошел на шаг, снова широко заулыбался и сменил тон на добродушный. — Если хочешь, и дальше оставайся Валерием Даниловичем. Я не буду докапываться, кто ты есть на самом деле. Живи себе там, на берегу, в фургоне. Никто тебя не тронет. Но только при условии… За то, что здесь промышляешь, будешь теперь платить мне. Половину шариков, что сделаешь. Это, м-м-м… По пятьсот баксов в месяц.
— По пятьсот?! — Валерий возвысил голос и вытаращил глаза. — Мне тогда что останется?
— Это твои проблемы. Старайся лучше! А если вздумаешь еще раз меня надуть или без моего разрешения слинять отсюда, то угон фургона уже имеешь. Я его в розыск поставил. Еще от себя что-нибудь добавлю. Висяков в отделе много. Мокруху, к примеру, не желаешь? А?
— …
— То-то! — констатировал старлей. — Будем считать, договорились. Ровно через месяц навещу. Пятьсот баксов чтоб были! И пару штук угорьков копченых приготовь. Говорят, у тебя вкусно получается. Усек?..
Злоба душила, ненависть так и перла наружу, туманя разум. Хотелось броситься и вцепиться в глотку этой сволочи в милицейской форме. Однако сдержался, благоразумие победило. Чтоб не показывать эмоций и лица, наливающегося краской, склонил голову и исподлобья покосился на старлея. Как же обманчиво оказалось первое впечатление! Это уже был не тот добродушный мужик в форме, более похожий на учителя географии с интеллигентской бородкой, прикрывающей безвольный, запавший подбородок. Перед ним стоял жестокий и беспринципный бандюга-мент, упивающийся властью.
— Вижу, усек. Тогда, свободен!
Старлей повернулся, подобрал с земли мешок с янтарем, направился к машине. Долговязый дрыщ-милиционер с автоматом за ним. Хлопнули дверцы, завелся двигатель. Желто-синий уазик выехал из-за кустов на проселок и, набирая скорость, двинул в сторону шоссе, оставляя за собой пыльный шлейф, сносимый ветерком.
Свесив голову, ссутулившись, Валерий медленно тащился по проселку, шаркая и цепляя носками кроссовок дорожную пыль. За ним по земле волочился пустой рюкзак, который держал за лямку. Черный гидрокостюм свешивался через плечо, подобно безжизненному телу с болтающимися руками. Даже сквозь бронзу загара его лицо казалось бледным. Впереди на дороге показалась черная точка, которая быстро приближалась. Это Чита со всех ног неслась ему навстречу. Подбежав, остановилась перед ним. В глазах тревога, пасть раскрыта, язык высунут и свешивается, дышит часто. С тех пор, как приучил команде «Охранять!», она впервые ослушалась и без разрешения оставила свой пост. Видать, учуяла, что с хозяином случилась беда, и бросилась ему на помощь. Но вот как это у нее получилось? Непонятно. Ветер с моря, в его сторону. Да и расстояние приличное. Ни запахов, ни звуков уловить никак. Но все-таки примчалась. Непонятно.
Валерий даже не глянул в ее сторону. Обошел стороной, будто не заметил. Чита догнала, забежала вперед, заглянула ему в глаза, сглотнула и жалобно заскулила, словно заплакала. Хвост поджала, ушки свесила. Ведь в глазах хозяина не увидела ничего, кроме бездонной пустоты и отчаяния. Так, с поджатым хвостом, склонив голову к земле, тихонько и пошла за ним.
Возле фургона Валерий сбросил на песок гидрокостюм, а лямка волочившегося следом рюкзака сама выскользнула из руки. Сел на короткое бревнышко, служившее ступенькой на входе, склонился, свесил голову, уперев локти в колени. Чита неуверенно приблизилась, лизнула руку, улеглась. Лежала так и с печалью косилась на него снизу вверх, не зная, как помочь беде хозяина.
Валерий долго так сидел с неподвижным взглядом расширенных глаз, смотрящих в никуда. Его уже однажды грабили. То было пять лет назад, в собственном доме: собственная жена и его юрист с двумя подельниками. Тогда, сразу после, в нем вскипели ярость и страстное желание немедленно покарать негодяев с абсолютной уверенностью, что непременно это свершит. Сейчас же — полнейшая апатия от бессилия, так как отчетливо понимал, что не в состоянии сделать ровным счетом ничего. Никому не пожалуешься, заявления о произволе и вымогательстве не напишешь. Ведь сам вне закона, в розыске: живет без документов под чужим именем, в чужом фургоне. Тварь, прав не имеющая.
Из отупелого состояния полнейшей безысходности вывела Чита. Она приподнялась на передние лапы, задрала голову и громко завыла, словно зарыдала, деля с хозяином его горе. От этого воя вздрогнул, поднял голову, взглядом зацепив часы на руке. Без четверти одиннадцать. Через пятнадцать минут в Калининграде, в кафе «Причал», его будет ждать китаец. Но какой, к черту, китаец?! Не с чем к нему идти. Ограбили. Менты-суки весь товар забрали! Полтора года трудов! «Где ж это я так лопухнулся?» — подумал он, обвиняя в случившемся прежде всего себя. Эта мысль возникла не просто так, а из-за подступившего ранее чувства, что в чем-то крупно прокололся.
Пытаясь сосредоточится, вскочил на ноги и стал вышагивать по песку взад-вперед перед фургоном, сцепив за спиной руки, глядя себе под ноги. Чита перестала выть, тоже поднялась и ходила за ним следом, повиливая хвостом, обрадованная, что хозяин, наконец-то ожил. После долгих размышлений разрозненные пазлы начали складываться в логическую картину. Появилась полная уверенность в неслучайности сегодняшней встречи с ментами. Никакой операции под названием «Конопля» у них не было. Да и кому придет в голову выращивать травку здесь, в песках? Поджидали именно его.
Участковый Сенатор знал, что сегодня он понесет продавать янтарь. Знал и точный вес партии шариков. Этот вывод сделал из простого арифметического вычисления. Мент затребовал отдавать ему половину месячной выработки, то есть пятьсот баксов. Столько дают перекупщики за двести граммов шариков. У него в среднем за месяц получалось наточить где-то четыреста. А если семь сто разделить на восемнадцать (количество месяцев, что здесь промышлял), получим те самые четыреста граммов.
Ухватившись за эту нить, Валерий стал мысленно раскручивать клубок событий, приведший его к такому плачевному результату. Та летняя встреча с участковым действительно была случайной. Старлей на самом деле приезжал сюда выяснять обстоятельства драки. Увидав фургон, стоявший под авандюной, не поверил, что он приехал всего две недели назад. Туда по сухому песку на этом не проедешь. Да и по мокрому вряд ли. Вот только если подморозит. Поэтому заинтересовался. О том, что он точит шарики, знали многие. Коллеги-янтарщики видели, когда заходили чайком согреться. А перекупщики с рынка доложили: он никогда не сдавал шарики, а лишь мелочь-сырец да крупные плоские камни, не подходящие для шаров. Из этой информации участковый сделал вывод, что у отшельника, живущего у моря, должно скопиться некоторое количество янтарных шариков. С обыском не полез, так как предполагал: янтарь хранится не в фургоне, а в тайнике. Решил выманить с товаром, подсунув китайца. Только от узкоглазого старлей мог узнать вес шариков и когда понесет их продавать.
«Лю Син», — вслух произнес Валерий, остановившись. Достал из кармана визитку. Глянул на иероглифы. И снова они показались знакомыми. Нечто подобное уже видел, причем здесь, у себя в фургоне. Решил проверить. Ключом открыл дверь, вошел внутрь. Сразу к шкафчику, что с сухими продуктами. На полках, среди прочего, картонная коробка с пакетиками китайской лапши быстрого приготовления. Достал один. Сравнил надпись на нем с визиткой. Начертание иероглифов точь-в-точь.
Теперь все окончательно прояснилось. Как бы ни был осторожен в поисках выхода на прямые контакты с китайскими купцами, слухи об этом таки дошли до участкового. Тот через скупщика янтаря, наркомана Леху, и подсунул ему фальшивого Лю Сина. Для убедительности разорился на визитки с английским и китайским текстом. Над иероглифами решили не заморачиваться: скопировали первую же попавшуюся надпись с упаковки с полной уверенностью, что эту китайскую грамоту никто разобрать не сможет.
«Еще назвал Женьку дураком. А сам!..» — произнес Валерий, вспомнив своего зама Евгения Дорезу, как тому какой-то узбек предложил заняться цветочным бизнесом, а потом подставил на границе с партией сухоцвета, в котором якобы была маковая соломка.
Да, его развели грамотно и без спешки. Даже для убедительности взяли паузу в десять дней, чтобы псевдокитаец типа за деньгами съездил. У них случился лишь один прокол, который обязан был заметить, но не заметил. Только сейчас дошло. Но уже слишком поздно. «Какой же я идиот! Элементарного не заметил. На китайца указал барыга Леха с рынка. А перекупщик никогда не выдаст того, кому перепродает товар. Даже случайно. Ведь это его хлеб», — подумал Валерий и плашмя грохнулся на кровать лицом вниз. Чертовски захотелось напиться. Если б магазин был поблизости, тут же пошел бы и нажрался в умат.

Глава 4. Русалка

«Ших-ших-ших… Ау-ау-ау-ау!.. Ших-ших-ших… Р-р-р, тяв!..» — Уже который раз Чита снаружи скребла лапами дверь, поскуливала, рычала, тявкала, требуя от хозяина немедленно проснуться и выйти к ней. Утро давно настало, а Валерий всё лежал на кровати, глядел в потолок и никак не реагировал на призывы собаки. Не хотелось вставать. После вчерашней встречи с участковым Сенатором ничего не хотелось. Не осталось ни желаний, ни надежд, ни перспектив. Навалилась усталость, да такая, руки не поднять. Усталость от всего: от тщетности трудов, от людской подлости, от самой жизни, такой бессмысленной, бесплодной и бесправной.
«Гав, гав, гав!» — послышалось снаружи. Это Чита громко залаяла, нервничая, что хозяин долго не выходит. Только из-за нее заставил себя шевелиться. Кряхтя, встал, взял мыльницу с мылом, пасту, кружку, зубную щетку, полотенце и вышел из фургона. Чита, обрадованная его появлением, запрыгала, завертелась у ног, подставляя спинку, чтоб погладили. Равнодушно, мельком глянул на нее и пошел к авандюне. Собака застыла на месте, не понимая, чем так разгневала хозяина. Ушки свесились, кончики пасти выгнулись вниз, а глаза такие, что, казалось, вот-вот расплачется. «Собака-то в чем виновата?» — подумал Валерий, вернулся, присел перед ней на корточки, погладил, почесал за ушком. Чита тут же повеселела, оживилась и, как обычно, лизнула его в нос и губы, приветствуя.
В сопровождении собаки поднялся на авандюну, огляделся. Малиново-красные разливы восхода; западный ветерок разогнал на море рябь; чайки, собравшись в стайки, с беспокойными криками кружат над водой — то верные приметы надвигающегося шторма, который и поставит точку этому затянувшемуся бабьему лету. С авандюны спустился вниз. Через пляж к воде. Умылся, почистил зубы, голышом окунулся с головой. Но все это так, без удовольствия, только следуя ежедневному ритуалу. Вернулся к фургону, облачился в спортивный костюм, уселся на холодный песок, вытянул ноги, облокотившись спиной о бампер. Ничего не хотелось делать. Просто сидел и смотрел в блеклое небо, в котором крохотная, серебристая точка самолета чертила белую полосу. «Самолет, — думал он, — забери меня отсюда! Пожалуйста! Куда-нибудь, хоть к черту на кулички! Только бы подальше!»
Из состояния отрешенной прострации вывела Чита. Она выдернула из-под фургона весло от надувной лодки, ухватив его зубами за лопасть, подтащила к нему и села рядом, в нетерпении перебирая лапками. «Да, ты права, — вздохнув, сказал он и погладил собаку. — Надо бы балберы снять, а то штормом все унесет». Балберы поставил вчера вечером. После встречи с участковым вернулся опустошенным и буквально, и морально. Весь день провалялся на кровати, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации. А ситуация, мягко говоря, совсем хреновая. Мало того, что лишился всех накоплений, с которыми рассчитывал начать новую жизнь. Так еще и стал данником местного участкового. Выбраться бы отсюда куда подальше, заняться другим делом! Но как? Фургон из этих песков без трактора не вытащить. Да и далее, со стуканувшим движком, только на буксире. К тому же фургон уже по всем базам числится в угоне. Если уйти так, оставив его здесь?.. Так этот хапуга-мент пригрозил, что объявит в розыск, повесив на него вдобавок чужие нераскрытые дела, типа убийства. Этого ему еще не хватало! И так столько ждал, пока утихнет суета с его прежним розыском. Ждал, пока все забудут, скрываясь в бомжах. Теперь придется хорониться по новой. А в бомжах уже не спрячешься. Слишком многие знают, кто он есть на самом деле.
«Что делать?» — мучаясь этим вопросом, Валерий так и провалялся весь день. Извечный вопрос русской интеллигенции засел в голову и без ответа вертелся там, как заевшая пластинка, повторяясь снова и снова: «Что делать?.. Что делать?..» Пробовал сменить тему, подумать о другом. Не получалось. К вечеру так извелся, что готов был головой о стенку биться, чтоб выкинуть этот чертов вопрос из головы. Решил отвлечься. Собрался, взял лодку, отнес к берегу. На мелководье «пауком» наловил мелочи для наживки, отплыл подальше, расставил балберы, вернулся, убрал лодку и весла под фургон. Вроде помогло. Назойливые мысли покинули, а вместо… Вместо них — ничего. Пустота. Ну и слава Богу! Ужин себе готовить не стал. Не хотелось. Лишь покормил Читу сухим. Забрался в фургон, разделся, лег, выключил свет и быстро уснул, измученный сегодняшним кошмарным днем.
Расставленные вчерашним вечером балберы оказались урожайными. Притащил в садке четырех приличных таких метровых угрей, три кумжи, две средненьких камбалы и лосось под три кэгэ. Хороший улов, ничего не скажешь. Но радости никакой. Наоборот, почувствовал досаду. Ведь с этим надо еще возиться: выпотрошить, просолить, сложить в бак, чтоб завтра еще и закоптить. А не хочется. Хандра и апатия. Все валится из рук. Пришлось вновь себя заставлять. Покончив с рыбой, покормил Читу. Сам же завтракать не стал. Аппетита никакого. Лишь кофе сварил, выпил и опять на кровать. Завалился лицом к стене, ладошки под щеку.
«Гав! Гав! Гав! — совсем близко послышался громкий голос Читы. — Гав! Гав! Гав!» Лай какой-то необычный, с паузами, нервозный, непохожий на тот заливистый, каким встречала незваных гостей. Нехотя разомкнул глаза, повернулся на другой бок, посмотрел в сторону открытой двери. В проеме Чита. Стоит снаружи на задних лапах, уперев передние в порог, заглядывает в фургон и отрывисто лает, словно зовет. Мордочка кажется какой-то встревоженной. Увидав, что хозяин обратил на нее внимание, умолкла и исчезла. Через некоторое время ее лай послышался чуть в отдалении. Валерий так и не понял, в чем дело. Глянул на часы: почти три. Хотел повернуться обратно, лицом к стенке, как в дверном проеме опять появилась мордочка Читы. Раза три гавкнула, исчезла и снова в стороне повторился ее лай. «Вот че ей надо?» — с досадой пробурчал Валерий, не спеша встал, вышел из фургона. Чита бросилась к ногам, несколько раз оббежала вокруг и помчалась в сторону авандюны. Метров через пятнадцать остановилась, обернулась на него и опять пару раз призывно гавкнула. Похоже, нервничает, из-за чего-то беспокоится, требует идти за ней. Вздохнув, Валерий поплелся за собакой к авандюне.
Взобравшись, осмотрелся. Пляж пуст. Никого. Ветер окреп. Море разгулялось волнами с пенными барашками. Чита дождалась, пока хозяин подойдет, вновь сорвалась с места и помчалась с авандюны вниз, наискосок влево через пляж, к кромке прибоя. Посмотрел в этом направлении. Не сразу заметил в волнах человека. То и дело накрываемый с головой, он барахтался метрах в пятидесяти от берега. Видать, уже выбился из сил. Неудачное место выбрал для купания. Полез там, где отбойное течение. Коварная это штука, многих погубила. Образуется в местах, где набегающие с боков волны откатывают назад, в море, утягивая все за собой. В таких местах намного глубже, и их можно определить по отсутствию барашков у волн. Уж коли неважный пловец попадет туда, то выбраться сможет, если будет плыть не к берегу, а вдоль него, пока не окажется в обратном, прибойном течении, которое само вынесет на отмель. Многие купальщики этого не знают, пытаются выплыть кратчайшим путем, теряют силы, тонут. Вот и этот из последних сил бьется со встречным течением, тщетно пытаясь добраться до берега.
«Да твою ж мать!» — в сердцах воскликнул Валерий и побежал вслед за Читой к морю, срывая на ходу одежду. В воду бросился в футболке, которую снять не успел. Поплыл брассом, подныривая под встречные волны, что есть силы работая руками и ногами. Иногда останавливался оглядеться, с вершины волны определить направление, надеясь, что у того человека хватит еще сил оставаться на поверхности. Ведь если уйдет под воду, то шансов быстро найти его в этой мешанине волн почти нет. Тогда всё. Через день-другой опухшее тело вынесет где-нибудь там, ближе к Янтарному. Уже видел здесь несколько таких.
Доплыл. Осталось с пару метров, уже смог разглядеть, кто там. Молодой парнишка. Слава Богу, еще держится. Но сил осталось чуть высунуть из воды перекошенное лицо для судорожного вдоха. Парень уже потерял ориентиры и барахтался не в сторону берега, а в противоположную, в открытое море. Подплыл к нему сзади, левой рукой обхватил под горло, прижал к себе спиной, приподняв его голову над водой, чтоб мог дышать. Парень тут же в панике задергался, стал вырываться, брыкаться ногами, царапаться. «Держу! — проорал ему в ухо. — Не дергайся! Плывем к берегу!» Парнишка не слушал, продолжал брыкаться. Вдобавок больно вцепился зубами в мякоть изгиба локтя. «Ты че, *блин*! — рявкнул Валерий, поднял над водой свободную руку и подушечкой кулака сверху вниз ударил парня по темени. — Пусти! А то ща вместе потонем!» Тот тут же разжал зубы, перестал дергаться, брыкаться, позволяя себя спасти. Но сознания, вроде, не терял. Это чувствовалось, как обеими руками судорожно вцепился в его локоть. Теперь можно и плыть. На спине, с парнишкой сверху, которого держал, обхватив под горло, загребая одной рукой и помогая ногами, Валерий поплыл вдоль берега, поперек набегающих волн. До отмели плыть-то метров тридцать всего. Но какими долгими и трудными показались эти метры. Сил уже нет, мышцы забиты, да еще и ногу стало сводить. Наконец нащупал дно. Встал. Воды по горло, и волны накрывают сверху. Дальше уже проще. Часто перебирая по дну ногами, подпрыгивая на волнах, пошел к берегу, таща за собой парнишку. Когда стало по пояс, повернулся к спасенному, поднять его на ноги, чтоб дальше сам. Ведь сил уже не осталось, задыхается. Только сейчас увидел, что это не парнишка, а молодая женщина. Обознался из-за ее короткой, мальчишеской стрижки. Еще и потому, что была топлес, без лифчика, в одних лишь черных узких плавочках. Не красавица. Округлые груди со сморщенными сосками. Остановившийся взгляд из-под полуприкрытых красных век. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Лицо белое, в застывшей гримасе ужаса. Нос лиловый, губы синие. Тело пошло все бледными пятнами, и темные вены видны сквозь кожу. Еще бы! Вода холоднющая! Самого трясет, зуб на зуб не попадает. А она пробыла в море куда дольше.
Перехватил ее за подмышки, поднял, поставил на ноги, чтоб дальше шла сама. Вроде, уперлась, вроде, стоит. Но стоило отпустить, как колени подогнулись, и осела в воду, не в состоянии держаться. Пришлось поднять на руки. Ростом невысокого, да и, вроде, нетолстая, но какой же тяжелой показалась! С трудом вынес на берег, споткнулся и почти выронил на песок. Чита, высунув язык, нервно вертелась рядом. То ее обнюхает, то его лизнет. Склонился ухом к губам, проверить, дышит ли. Вроде, да, хрипит еле-еле. Выпрямился и влепил ей несколько несильных пощечин — в чувство привести. Не реагирует. Все так же в обмороке, взгляд застывший, и словно одеревенела. Еще и пятна по телу стали синеть прямо на глазах. На дворе, чай, не май месяц. Песок холодный, ветер пронизывающий. Надо бы ее срочно согреть, пока совсем не околела. Ухватил за талию, приподнял негнущееся тело и с натужным: «Ы-ы-ыть!» — взвалил на плечо, словно мешок с картошкой. Придерживая ноги, понес к фургону. Возбужденная Чита следом.
Стемнело так внезапно, что глаза еще некоторое время привыкали к сумраку. Это полоса сплошной низкой облачности накрыла солнце, отчего прозрачный люк и затонированные окошки разом «погасли», еле пропуская внутрь размытый серый свет. За бортом ровный, тяжелый бас прибоя, и сквозь него из угла — легкий гул автономной печки. На газовой плитке ожил пузатый чайник. Несколько раз прошипел, плюнул брызгами и пронзительно засвистел струйкой пара из колпачка носика. Валерий, не вставая с места, выключил газ, взял чайник, вытащил свисток, налил кипятка в две алюминиевые солдатские кружки. Сразу запахло мятой и зверобоем. Он сидел на табурете, спиной к двери, напротив кухонного столика с газовой плиткой и миниатюрной мойкой. На нем — джинсы, на голое тело — желтовато-серый джемпер грубой вязки с вырезом, весь в застиранных пятнах и дыркой сбоку, сланцы на босу ногу.
Не вставая, включил свет, чуть приподнял задницу и передвинул себя вместе с табуретом левее, поближе к кровати, на которой, свернувшись калачиком, лежала женщина, укутанная с головой одеялом. Похоже, отогревается. Начала дрожать крупной, амплитудной, конвульсивной дрожью. Склонился к ней, завел руку под плечи и приподнял скрюченную. Отодвинул краешек одеяла, открывая лицо. Синева ее губ почти прошла, и нос уже не лиловый, а ярко-красный. Припухшие веки закрыты. Но щеки все еще бледные, ни кровинки, как у покойника. Другой рукой взял со столика кружку, поднес к ее губам.
— Попей! — сказал ей. — Ну, попей!.. Осторожней, горячо. Не обожгись.
— Ве-ве-ве-ве-ве, — трясясь, в ответ издала тоненько блеющий звук.
Краешком кружки дотронулся ей до губы. От горячего вздрогнула, чуть отпрянула. Опять поднес кружку. Не открывая глаз, вытянула трясущиеся губы и стала пить мелкими глотками, с хлюпанием всасывая чай вместе с воздухом. Несколько глотков, отдышится, еще несколько глотков. Долго так пила. Когда в кружке остались лишь заварка да листики трав, уложил ее обратно, прикрыл лицо одеялом, взялся за свой чай.
Прошло полчаса. Женщина на кровати, похоже, согрелась. Одеяло на ней стало трястись меньше, меньше, пока вообще не перестало. Вроде, уснула. На улице ветер вовсю разгулялся, море мощно гудит. А здесь тепло и уютно, как в каюте яхты посреди бушующего океана. Устав сидеть сгорбленным на табурете, Валерий пересел на кровать, с краю, в ногах у спящей женщины, откинулся на стенку и уставился в маленький плафон, неярко светивший под потолком. И снова в голове вчерашний вопрос: «Что делать?» Возник и втесался, словно здоровенный кол посреди плоской глади бесконечного поля. Никаких идей, никаких мыслей… Нет, одна-таки возникла: «И какого черта она одна полезла купаться?! Да еще в волны и такую холодную воду!..»
Сияющий восход. Чистое, голубое небо. Ветер. Море. Стоит на берегу, а перед ним стеной вздымаются волны, огромные, подобные горам. Их вершины изгибаются, закручиваются и с мощным грохотом обрушиваются в пене. Вода зеленоватая, до того чистая, что сквозь валы видно солнце, восходящее над горизонтом. Страха перед стихией нет. Наоборот, восторг, аж дух захватывает. Вдруг почувствовал: у ног что-то шевелится. Посмотрел вниз. Здоровенная змея бьется на песке в конвульсиях, сплетая в узлы свое тело с ромбовидным рисунком чешуи. Рядом — ее отрубленная голова. В бессильной злобе пасть раскрыта, показывая два взведенных ядовитых зуба и узкий язык, раздвоенный на кончике. Голова еще злобно шипит, но лютый блеск в вертикальных зрачках зеленых глаз уже медленно угасает. «Коля! — услышал сзади. — Коленька!» Обернулся. Мать. Такая же, какая была до болезни, до смерти отца. Красивая, стройная, дородная. Синее платье в горошек перетянуто пояском по талии. Туфли-лодочки, белые носочки. Русая коса свешивается через грудь до пояса. Взгляд добрый, приветливый, ласковый. Несколько раз с улыбкой кивнула ему, подняла руку и перекрестила, благословляя. Обрадованный, потянулся к ней руками, хотел подойти, обнять, как…
Толчок в бедро. Вздрогнул. Встрепенулся. Видение исчезло. Видать, задремал и увидел сон. Какой же чудесный сон! А эта, что рядом, на кровати, не дала досмотреть, разбудила, брыкнув ногой. И сразу навалилось безответное: «Что делать?» Какая ж зараза! Вот зачем разбудила?!
Женщина на кровати зашевелилась, повернулась на спину и резко села, скинув одеяло, обнажив себя до пояса. «Нормальные у нее соски, — подумал Валерий, уставившись на ее грудь. — Это тогда от холодной воды их так сморщило».
— Чего вылупился?! — сердито воскликнула она и прикрылась одеялом.
— Ничего, — недовольно буркнул в ответ, не отводя взгляда.
Ее щечки порозовели, губки заалели, припухлость век прошла. Когда отогрелась, личико показалось вполне симпатичным. Округлое такое, с аккуратным носиком, нешироким лбом и правильным подбородком. Можно сказать, милое, если бы не взгляд темно-карих глаз. Взгляд сердитый, гневный, и губки упрямо поджаты.
— Где я?! — резко спросила она.
— Здесь.
— Где «здесь»?
— У меня, в фургоне.
— В каком, нафиг, фургоне? И… — запнулась, немного оттопырила у груди одеяло, глянула на себя. — Почему… — тон повышенный, возмущенно-удивленный, глаза расширились и полезли из орбит. — Что ты со мной делал?!
— Ничего я с тобой.
— Тогда почему я в таком виде?!
— Откуда я знаю. В каком достал из воды, в таком ты и виде.
— Как из воды?.. — возбужденно переспросила и умолкла, уставившись перед собой. Сидела так секунд десять, вспоминая. Вспомнив, заерзала, повернулась, свесила ноги с кровати, двумя руками придерживая одеяло под горло. — Так я что, на самом деле тонула?!.
— …
— Думала, приснилось… — сказала полушепотом и тут же спохватилась: — Ой! А моя одежда! Она же там, на берегу осталась!
— Не было на пляже никакой одежды.
— Как это не было? Должна быть! У тропинки, где спуск, на бревнышке раздевалась. Там еще моя сумка! В ней документы и ключи от машины!
— Угу! — согласился он, кивнув головой.
— Чего «угу»?! Сходи и принеси!
— О-о-ой! — вздохнул и пробурчал: — Ей еще одежду подавай… Сама сходи и принеси!
— Как я пойду?! В таком виде?!
— И че? Ходила же так купаться.
— Там не было нико… — запнувшись на полуслове, покосилась на потолок, услыхав, как по крыше редко забарабанило. — Это что…? Дождь?! — вскричала она. — Э-э-э, там же сейчас все промокнет! Принеси одежду! — наклонилась вперед и беспардонно толкнула его ладонью в плечо. — Быстро! Мужик ты или нет?!
Валерий вспомнил, что и сам оставил на пляже штаны, олимпийку, кроссовки, которые сбросил с себя на ходу, когда бежал к воде.
— Вот именно, мужик, — проворчал Валерий, поднимаясь. — Свалилась тут на мою голову! А где «пожалуйста»? — этот вопрос задал, когда уже вышел из фургона.
Порывистый ветер гнал со стороны моря низкие, свинцово-серые тучи. Начинался дождь. Косые, редкие капли падали на сухой песок, тут же скатываясь в темные, мокрые шарики. Чита, услыхав, что хозяин вышел, вылезла из своей будки под фургоном. Потянулась, зевнула и посмотрела на него. Взгляд любопытный и как бы спрашивает: «Ну как? Как она там?» «Все нормально, — ответил ей. — Очухалась. За одеждой отправила. Пойдем, поищем! Где-то там, на пляже». Чита сразу все поняла и первая побежала взбираться на авандюну.
— Сильно промокло? — спросила женщина, когда Валерий вернулся.
— Немного, — недовольно пробурчал он и бросил на кровать охапку одежды, свою и ее вперемешку. Туда же — белый пакет да женскую сумочку. На пол грохнулись кроссовки, все в мокром песке, и спортивные женские тапочки.
— Аккуратнее никак?! — возмущенно воскликнула, выбирая из кучи свои вещи. — Зачем было так комкать?
— Уй! — Валерий в ответ поморщился и поежился от холода. Пока ходил, успел продрогнуть на ветру.
Уселся на табурет, из ящичка достал спички, зажег конфорку, поставил на плитку чайник.
— Черт, мокрая вся! — плаксиво воскликнула она, раскладывая на кровати белую кофточку, подбородком придерживая одеяло.
— Зато джинсы почти сухие. Они под кофтой лежали.
— Вот именно — почти! — осмотрела джинсы, держа их за пояс. Разложила рядом с кофтой. — Вот как теперь в этом ехать?
— Вы-ы-ысохнет, — недовольно протянул он. — Есть хочешь? Лапшу из пакетика заварю.
— Не хочу твою лапшу! Домой хочу!
— На машине?
— Не пешком же я сюда!
— И где она?
— Там, на дороге, у авандюны.
— Рядышком. Тогда ничего — и мокрая доедешь.
Женщина взяла пакет, полезла в него, достала синее махровое полотенце и белую, сложенную тряпку, которая, развернувшись, оказалась комбидрессом.
— Уф, хоть белье сухое! — облегченно выдохнула. — Выйди! Я переоденусь.
— Еще чего! Дождина такой. Сама иди туда.
— Да!.. — вскричала она, сверкнула глазами и поджала губки. — Ну и черт с тобой!
Решительно оголилась, скинув с себя одеяло, встала, повернулась к нему спиной. Валерий отвернулся. Но взгляд, словно магнитом, притянуло обратно. Вот че бы не посмотреть на красивое тело женщины, особенно когда не видит, что за ней подглядывают? Стройненькая. Ножки ничего. Бедра не узкие и не широкие. Как раз такие, чтоб подчеркнуть талию. Спинка… э-э-э… ровная. Попка округлая такая… упругая. Когда наклонилась, снимая плавки, дыхание перехватило на вдохе и спазм в горле. Непроизвольно сглотнул слюну, да так громко, что она услышала.
— Нравится? — сердито спросила, не оборачиваясь.
— Нравится, — смутившись, честно признался и, вроде как, покраснел. Но взгляда не отвел.
— Так женись! Тогда это всё твое будет.
На эту шутку не знал, что ответить, растерялся, лишь протянул растерянно:
— Э-э-э…
— А-а-а, не хо-о-очешь?! — язвительно протянула она. — Я так и знала. Все вы такие! Идешь по кают-компании, а они пялятся вслед. Жопу от взглядов аж через юбку припекает! И слюну, сволочи, сглатывают, как ты сейчас.
— Так я это… Как его?.. — Валерий совсем растерялся.
— Чего это?! У вас только одно на уме! Думаешь, почему я в море полезла?! — спросила нервно, на повышенных тонах, натягивая комбидресс.
— …
— Грязь с себя хотела смыть! Двадцать четыре мужика — и я одна! Понятно?!. Да ничего тебе не понятно! Сегодня прилетела, чемоданы в общаге оставила — и сразу сюда. Тут людей нет. На море волны, холодно. А я все равно полезла в воду. Грязная вся. Обратно плыву, а меня все дальше относит. Замерзла, руки-ноги сводит, сил уже нет. Чувствую: тону! И тут сразу как-то тепло стало, спокойно. Ну, думаю: «Всё, амба! Отмучилась. Вот и хорошо!..» И зачем ты меня спас?! Зачем?! Тебя кто просил?!
— Об этом разве спрашивают?
— Спрашивают!
— Так ты определись: хотела грязь смыть или утопиться?
— Одно другому не мешает. И че ты лезешь не в свое?!
— Никуда я не лезу.
— Я только сегодня из Сингапура прилетела, — она уселась на кровать, стала поспешно надевать джинсы, путаясь в штанинах. Говорила зло, эмоционально, с вызовом. — В море хожу, буфетчицей на контейнеровозе. Знаешь, как меня в экипаже называют..? Знаешь..?
— …
— БэКа! И это не боекомплект вовсе. Это *шлюха* капитанская! Потому что только с кэпом трахалась. Другие хотели бы, да кэпа боятся. У них только и сплетен, в какой позе он меня ночью драл… Пришли в Сингапур. Стоим в порту, подменку ждем. Задерживаются. В Москве — нелетная. Кэп, сука, вечером по внутреннему к себе вызывает. Думаю, как обычно, приспичило *чудаку*. Захожу к нему в каюту — а там еще четверо. Почти весь комсостав. Пьяные уже. День рождения стармеха праздновали. Наливают целый стакан вискаря, требуют тост сказать имениннику. Я сказала, выпила полный. Сразу наливают еще. Отказываюсь, хочу уйти. Не пускают, гады, встать не дают. Тут голова закружилась, все поплыло. Это наш Пилюлькин, наверное, че-то в вискарь подсыпал. Всё понимаю, чувствую — а тело как ватное, рук не поднять. Стармех, этот жирный ублюдок, поднял меня, бросил на койку и трахнул при всех. Это от кэпа, типа, подарок ему такой на день рождения. Потом остальные трое по очереди трахнули. А кэп, козел, на это смотрел и лыбился. Когда все ушли, и он меня еще трахнул. От просмотра возбудился, скот. Потом говорит: «Не вздумай кому пикнуть! Все равно не докажешь. Сама пьяная была и на всех бросалась. Если вякнешь, такую характеристику выдам — в бордель не примут. Еще за клевету привлеку и недостачу повешу — век не рассчитаешься». Вот так вот, взяли и, как свинью какую, толпой трахнули! Теперь понятно, почему в море полезла?! Понятно?! — это она уже выкрикнула истерично, встав и застегивая молнию на джинсах.
— Ха-ха-ха! — Валерий начал негромко смеяться, раскачиваясь взад-вперед на табурете и глядя в пол. — Ха-ха-ха! — смех крепчал, становился громче, пока не превратился в заливистый, безудержный хохот. — И-и-иа-ха-ха-ха, — надрывался он, давясь и задыхаясь, грудью склоняясь к коленям.
— Тебе смешно?! — гневно выкрикнула она. — Скотина! Смешно?!
— А-а-а-ха-ха-ха! — хохотал он, держась за живот. — Ее трахнули, ха-ха-ха! Уй, не могу! Ха-ха-ха! И это она называет… Ха-ха-ха! Трахнули!.. Ха-ха-ха! Да ты… ха-ха-ха!.. Да ты еще не знаешь, что такое трахнули! Ха-ха-ха! Полтора… Ха-ха-ха! Полтора!.. Ха-ха-ха!.. Полтора года пахал! — говорил сквозь смех, задыхаясь. Но смех какой-то невеселый, злой, припадочный. — Ха-ха-ха! Янтарь здесь ловил… Шары точил… Вот, посмотри! — сунул ей под нос обе руки с расставленными пальцами. — Видишь?! Ха-ха-ха! Все пальцы о наждак сточены! Отпечатков вообще нет! Ха-ха-ха! Вчера понес продавать. Так мент, участковый… Ха-ха-ха! По дороге подловил. Всё, падла, забрал! Всё! Ха-ха-ха! Говорит: промысел незаконный. И не пожалуешься… Вот он меня… Ха-ха-ха! Действительно… Ха-ха-ха! У-у-у, ха-ха-ха! Тра-а-ахнул! Как сучку какую трахнул! Кучу удовольствия, *скот*, получил! Ха-ха-ха!
Женщина стояла и с испугом смотрела на его припадок, не зная, что делать.
— А до этого!.. Ха-ха-ха! — продолжил надрываться, задыхаясь. — Пятнадцать лет… как проклятый!.. Ни праздников, ни выходных… Бизнес создал, миллионером стал. В долларах, бдеть, между прочим! Ха-ха-ха! Уехал в командировку. На восемь месяцев! Возвращаюсь… У-у-у-ха-ха-ха! Меня в собственном же доме *избили*, ограбили, в багажник запихнули, вывезли и в грязь выкинули. Ха-ха-ха! Сунулся в ментовку, заяву писать. Так сам же и виноватый оказался. В карцер, сучары, посадили. Ха-ха-ха! Через двое суток выпустили. А у меня!.. О-о-ой, ха-ха-ха, не могу! — схватился за живот. — Ха-ха-ха! У меня ни денег, ни дома, ни компаний, ни магазинов. Всё! Всё жена-стерва себе захапала! Одни долги оставила, тварь! Ха-ха-ха! Так ей и этого мало! Пришить меня хотела. Бандюг ментовских наняла. Вздернуть хотели! Как… как… как пса какого… Ха-ха-ха! Еле вырвался. Прикинь, в розыск объявили! Три статьи повесили. Ха-ха-ха! Чтоб, когда поймают, в камере удавить. Даже вознаграждение за мою башку назначили. Ха-ха-ха! Три… Ха-ха-ха! Три, сука, года от них в говне прятался, бомжом был. И сейчас, видишь, где живу?! Видишь?! — последний вопрос прокричал, взвизгнув.
Истеричный смех резко прекратился. Бешеный блеск в глазах угас. Свесил голову, сник.
— Вот это называется — трахнули, — говорил уже негромко, глухо и мрачно. — Трахнули так трахнули… По-настоящему. Моя бывшая во все дыры меня отымела, во всех позах и… Столько лет такой вот оттраханный хожу… — поднял голову, посмотрел на нее. Губы кривятся, дрожат. — А ты полчаса в кровати полежала, чуток потерпела — и уже топиться лезешь. Оттрахали, мол, ее!.. Подумаешь!.. Всех нас кто-то трахает. Кого больше, кого меньше. Жизнь такая, сука!
Умолкли. Женщина стояла и смотрела на него испуганным взглядом. Лицо, казалось, побледнело. А он сидел, склоненный, уставившись в пол, свесив кисти между ног. Не отрывая от него взгляда, она присела на краешек кровати, нащупала на полу свои спортивные тапочки, обулась, взяла мокрую кофточку, сумочку, пакет, поднялась и стала бочком пробираться к двери. На ней джинсы, тапочки, верх прикрыт обтягивающим белым комбидрессом с кружавчиками. Когда была уже у выхода, он резко встал с табурета, сделал шаг, загородив ей дорогу. Вздрогнула, отшатнулась, инстинктивно подняла сумочку, прикрываясь. Дотянулся мимо нее до шкафчика, открыл, достал легкую, под камуфляж, куртку с капюшоном. Молча протянул ей. Помедлив, нерешительно взяла, чуть кивнула, опять бочком протиснулась к двери и вышла на улицу под штормовой, порывистый ветер с дождем.
Женщина ушла, а он все стоял у двери, ссутулившись, глядел под ноги, размышлял о… Да, собственно, ни о чем. Себя жалел. Опомнился от свиста чайника. Вздохнул, выключил, достал из коробки в шкафчике пакетик чертовой китайской лапши, из другого — глубокую тарелочку. Надорвал, вытряхнул, залил кипятком. Уселся на табурет перед столиком, подождал, пока размякнет и, склонившись, стал не спеша есть, наматывая лапшу на вилку. А по небритым щекам текли слезы.
В пятидесяти километрах отсюда, в Калининграде, тоже плакали. Светлана сидела у разбитого зеркала, смотрела на осколки, в которых многократно, фрагментами отражалось побледневшее даже под макияжем лицо. Нижняя губа не накрашена. Слезы текут, оставляя на щеках черные, неровные следы от туши. Сидит, подперев щеку рукой. На ребре ладони глубокая рана, с которой по капельке стекает кровь. Не замечая раны, не замечая крови, Светлана плакала, сама не зная, отчего.
С полчаса назад она уже заканчивала наводить макияж для свидания, надеялась, романтического, которое назначил ей импозантный мужчина атлетической внешности. С ним познакомилась сегодня днем в фитнес-центре на тренажерах. С личиком уже закончила, остались только губки, которые взялась подводить яркой помадой. Сердце, вдруг… Нет, не закололо, не заболело, и не тахикардия. Оно просто оборвалось куда-то глубоко, словно в бездонную пропасть. Ей показалось: из души выдрали кусок, и кусок не самый худший. Несколько секунд в оцепенении… Внезапная беспричинная ярость заставила вскочить, одним широким движением смахнуть со столика все свои макияжные причиндалы. Прорычав что-то нечленораздельное, размахнулась и что есть силы вдарила подушкой кулака по своему отражению. Звон стекла. Руке больно. Опомнилась. Постояла чуток и грохнулась обратно, на пуф, склонилась над столиком, подперев щеку кулаком. Глянула на свои отражения в осколках и беззвучно заплакала, не обращая внимание на кровоточащую рану на руке.
Сегодня на час опоздала. Но импозантный мужчина таки дождался. Пришла к нему с забинтованной рукой. Свидание, можно сказать… Ай! Романтикой там и не пахло. По крайней мере, для нее. Так, заурядный тоскливый вечерок, и утром проснулась не дома.

Глава 5. Морская

Какой бы ни была хреновой, но жизнь, сука, таки продолжается. Утром проснулся рано, утер сопли — и далее по сложившемуся распорядку. Встал, сразу к морю. Не так холодно, градусов двенадцать. Низкая облачность, штормит, но ветер ровный, без порывов. Умылся, почистил зубы, голышом окунулся в волнах. Потом сразу облачился в гидрокостюм, взял сачок — снова на берег. В сопровождении Читы несколько километров вдоль кромки прибоя вправо, до маяка. На обратном пути заметил: пятнышко донного мусора прибило к берегу. Врезаясь боком в волны, залез по грудь, с полчаса тралил сачком. Пусто. Одни водоросли. Ни крошки янтаря. Вернулся к фургону, разогрел завтрак. Консервы, гречневая каша со свининой. Сварил в турке кофе. Чите в миску сухого и косточку. Поел на улице, на складном столике, поставив от ветра ближе к стенке фургона. Покончив с едой, помыл посуду, убрал. Достал из ледника бак с рыбой, вчерашний и поза-позавчерашний улов, уже просоленный. Тушки угрей, кумжи и камбалы перевязал бечевкой, развесил в коптилке (небольшой стальной бочке с крышкой), которую, в свою очередь, поставил на кирпичи в сторонке. На дно — опилок и нарубленных веточек дикой сливы. Под бочкой развел костер. Вот и все, дальше само закоптится. Лосося же коптить не стал. Он и так, слабосоленый, вкусный. Лишь разделал на филе, которое в фольгу, в пакет — и в шкафчик. Хребет с головой оставил Чите на ужин. Покончив возиться с рыбой, установил на столике шлифовальный станочек, достал инструменты, завел генератор и стал обтачивать шарики из янтаря, что еще остался. А после хапуги-участкового осталось-то не так уж и много: с полкило рабочего сырца, трехсотграммовый молочно-желтый, дымчатый оковалок да штук десять отполированных кусочков с инклюзиями — древними букашками, замурованными в окаменевшей смоле. Сидел так, обтачивал, думая о вчерашней утопленнице, ругая себя за истерику и что наговорил ей гадостей. Лицо белое, как у мельника, всё в янтарной пыли, а также руки, рабочая куртка, штаны.
За трудами время пролетело быстро. Всего восемь шаров наточил, а уже скоро обед. Чита, лежавшая рядом, вдруг подняла голову, навострила ушки, принюхалась, резко вскочила и без лая помчалась в сторону дороги, к кустам. Вскоре из-за них показалась головка с мальчишеской стрижкой черных волос. Еще через пару секунд показалась вся, его вчерашняя гостья. Короткая черная кожаная куртка. Красная трикотажная обтягивающая юбка выше колен. Черные колготы и сапожки. Алый шелковый шарфик под горло. В одной руке — серая дорожная сумка. В другой — белый пакет с чем-то. Ее появлению не удивился. Будто ждал. Вернее, чувствовал. Только увидел — сердце зашлось радостью. Но, как малолетний болван, застеснялся показывать эмоции, спрятав их за тупой маской равнодушия. Подошла, остановилась напротив. Личико смугловатое, чего не заметил вчера. Бровки подведены и глазки, тени, румяна — все в меру. Вот только яркая темно-красная помада выделялась, делая ее ротик чуть больше и выразительнее. В ушах золотые сережки-колечки. Выглядела потрясающе. Он сидел и смотрел на нее с тупой и пресной миной, почти не мигая.
— Не ждал? — спросила она и улыбнулась.
— Ждал, — ответил, и маска серьезности на его лице, не в силах сопротивляться, стала расплываться в улыбке до ушей.
Давно так, во все зубы, не улыбался. Но тут спохватился, что показывает дырку от переднего, выбитого. Смутился, прикрыл верхней губой свою щербатость. От этого лицо стало еще глупее.
— Обманываешь, — она улыбнулась шире.
— Нет. О тебе думал.
— Небось, всякую гадость?
— Почему гадость?
— Ну, там… Ни здрасьте, ни до свидания. Ушла… Не поблагодарила.
— Нет, ничего такого не… А ты сегодня такая… очень красивая.
— Значит, вчера была страшная? — ее личико стало в шутку сердитое.
— Нет-нет… Это… Как его?.. — смутился и покраснел.
Она рассмеялась. И он за ней.
— И чего застыл?! — спросила, насмеявшись. — Сумку возьми! Тяжело же!
Тут же вскочил, к ней, взял сумку. Действительно, тяжеловатая.
— Что это там у тебя?
— Ты уже обедал? — вместо ответа задала вопрос.
— Нет пока.
— Очень хорошо! Я тут тебе обед принесла. А то ты своей лапшой из пакетиков желудок себе посадишь, — подошла ближе к столику, осмотрела, что на нем. — Это ты тут янтарь обтачиваешь?
— Мгу.
— Такие шарики делаешь? — взяла из баночки готовый матовый шарик, подняла и посмотрела на свет.
— Их еще отполировать надо.
— Красивые получатся… — положила шарик обратно. — Где ты обычно ешь? Здесь, — кивнула на столик, — или в фургоне?
— Когда дождь, в фургоне. А так, в основном, здесь, за столиком.
— Тогда быстренько с него убери, умойся и садимся обедать! А то все остынет. И эту, — указала на его куртку, всю в янтарной пыли, — сними!
Он и не думал возражать. Сразу послушался. Поставил сумку в проходе открытой двери фургона, быстренько убрал со столика шлифовальный станочек, инструмент, вытер пыль, взял мыльницу с мылом, полотенце и в сопровождении Читы — трусцой к морю. Вернулся умытый, с голым торсом. Конечно, не Аполлон, но перед дамой показаться не стыдно. Поджарый и загорелый. Столик уже был накрыт белой скатертью и весь заставлен: блестевшая металлом кастрюлька, из-под крышки которой торчала ручка половника; глубокая тарелка; нож, ложка и вилка; блюдце с нарезанным хлебом; баночка со сметаной; стакан с соком. Ну, как в ресторане. Мельком глянул на это, сглотнул слюну, хотел зайти в фургон надеть майку и олимпийку, но она остановила его жестом. Достала из пакета серый свитер средней вязки в прозрачной упаковке.
— На, надень! — протянула ему. — Должен подойти. Его можно так, без майки. А то ходишь, как…
— Нет-нет, — сконфузившись, отнекивался он. — Спасибо, не надо!
— Надень, говорю! — настаивала она.
— Ну-у-у… зачем? Не нужно. Это ж дорого!
— Не дороже моей жизни, — ее лицо стало серьезным. Посмотрела ему в глаза.
По этому взгляду догадался: это не просто подарок, а такая благодарность за вчерашнее спасение. И от этой благодарности нельзя отказываться. Взял упаковку, развернул, надел. Свитер с открытым горлом пришелся в пору и сидел на нем свободно, не в обтяжку.
— Закатай рукава! — потребовала она, и сама взялась помогать закатывать. — Так будет лучше.
Ее прикосновения приятны. Давненько за ним никто не ухаживал. Как же это хорошо, черт возьми, когда о тебе... Закончив, она отступила на несколько шагов, окинула его с ног до головы взглядом, опять заулыбалась и показала большой палец, удовлетворенная результатом.
— Всё! Теперь быстренько к столу! — скомандовала она.
Послушно сел на табурет. Она встала с другой стороны стола, открыла крышку кастрюльки, в которой парил красный борщ с масляными кружками на поверхности. И сразу запахло… Давно забытый запах дома, уюта. Половником налила в тарелку, поставила перед ним. Добавила белоснежный островок сметаны. Села напротив, на складной табурет, локоть на стол, щекой оперлась на ладонь, смотрит на него, слегка улыбаясь, как добрая хозяйка. Не успела устроиться, как всполошилась:
— Ой, че это я?! Забыла совсем! Рюмочку для аппетита… Будешь? У меня есть чекушка. Специально взяла. Там, в сумке.
— Нет-нет! — замотал головой. — Спасибо, не пью.
— Как, совсем?
— Совсем.
— Отчего же?
— Свою цистерну уже выпил. Хватит. Завязал.
— Тогда приятного аппетита! — снова подперла щеку ладонью и, показалось, облегченно выдохнула.
— Спасибо! А ты что, со мной есть не будешь?
— Ай! — махнула рукой. — Пока готовила, напробовалась. Не хочу уже. Кушай сам!
Он взялся за ложку и с жадностью набросила на борщ, от запаха которого уже давно текли слюнки. Как же это вкусно! И не передать. Вмиг вычерпал тарелку до дна. Попросил добавки.
Наливая еще, предупредила:
— Ты так на борщ не налегай! Оставь место для второго. Котлетки с пюре. Правда, котлеты у меня, наверное, не очень… Так и не научилась правильно…
— Подожди! — воскликнул он, вспомнив о рыбе, что с утра в коптилке. — Я тебя тоже хочу угостить. Наверняка, такого еще не пробовала.
Вскочил. К коптилке, под которой огонь давно погас. Достал одного угря — и с ним в фургон. Вскоре вышел с тарелочкой: кусочки белого мяса угря под золотистой кожицей и бледно-красные пласты лосося. Поставил тарелку перед ней, положил вилку. Вернулся на место и снова накинулся на борщ. Отправил в рот несколько ложек, поднял на нее глаза. Она сидит и смотрит на тарелку с рыбой. Улыбка исчезла и взгляд недоуменный.
— Что же ты?! Попробуй… Ну, попробуй же!
Нерешительно взяла вилку. Ковырнула угря, отправила кусочек в рот, прожевала и опять застыла. Как на зло, угорь сегодня получился на редкость вкусным. Сочный такой, с ароматом копчения. Ее губы начали кривиться, подбородок задрожал, и в глазах заблестели слезы, вот-вот потекут.
— Я думала… — пролепетала жалобно. — Думала… Ты только лапшой из пакетика… А я тут со своим дурацким борщом… Я… — всхлипнула и медленно встала. — Я…
Сейчас она казалась такой растерянной и обиженной, как ребенок, у которого отняли игрушку. Тут же вскочил, бросился к ней, обнял за плечи, прижал к себе.
— Что ты! Что ты! Не надо! У тебя очень вкусный борщ!
— Не ври! — плаксиво воскликнула, уперлась ему в грудь руками, отстраняясь.
— Нет-нет! Клянусь: безумно вкусный! Тысячу лет не ел домашнего!
— Правда?!
Слезинка таки появилась с краешка ее глаза и вот-вот готова скатиться. Кончиком носа аккуратно вытер ее. От прикосновения вздрогнула, медленно подняла голову. Встретились взглядом и смотрели глаза в глаза, не мигая. Оба задышали чаще. Его губы как-то сами потянулись к ее губам. Чуть отклонила назад голову, не давая.
— Нет… Нет… Нет… — шептали ее губы.
А глаза, бедра, подавшиеся ближе, руки, обвившие его талию, говорили: «Да! Да! Да!» Дотянулся. Уста к устам. Робкое и легкое, подобно крылу бабочки, прикосновение. Еще одно, еще, еще.
— Что ж я делаю?! — продышала она. — Что же я… Мы с ума сошли! — закрыла глаза и прильнула губами в ответ.
В захлестнувших обоих желаниях исчезло всё: и земля, и небо. Остались только вдвоем посреди этой огромной вселенной. Но и в ее бесконечности с миллиардами и миллиардами галактик, их чувствам, казалось, было тесно. Поэтому понеслись дальше, в другую, неизведанную, где нет ни пространства, ни времени.
Часа через полтора… Ну да, через полтора! А что здесь такого? Может, даже больше. Завидуйте молча! Так вот, часа через полтора их вселенная полыхнула новым «Большим взрывом», неимоверно ярким, взаимным, дающим начало всему сущему.
Разомкнув объятия, он откатился набок, оставив руку у нее под головой. Дышит часто, порывисто и улыбается с открытым ртом. Лицо красное, мокрое от пота. Она, все еще вздрагивая в неге, лежит на спине с закрытыми глазами и тоже часто дышит. Другой рукой нежно, едва касаясь кожи, провел пальчиками ей от шеи до живота. «А!» — чуть вскрикнула на вдохе и выгнулась спинкой. Прильнул, коснулся губами ее виска. Пахла яблоком и чуть-чуть — какими-то приятными духами. Повернула к нему голову. Улыбается. Ее глаза сияют и светятся в этом полумраке фургончика. Долго так смотрели друг на друга, переводя дыхание.
— Ненавижу себя! — прошептала она.
— …?
— Мы второй раз видимся и уже…
Не дал договорить. Прижал палец к ее губам. Но она отвернула лицо и продолжила уже более эмоционально:
— Что ж мы делаем?! Что ж мы… Вот зачем?.. Зачем?..
Опять приложил палец к губам.
— Тс-с-с!
Заулыбалась.
— А ты колючий.
— Прости, не побрился. Не ожидал…
— Как не ожидал?! Ты же сказал, что… Обманул?
— Нет-нет! Ждал тебя! Честно. Просто не думал, что у нас может так… Сегодня же побреюсь.
— Не надо! Мне приятно, когда ты колешься. Не надо. Так оставь.
— Хорошо, не буду. А-а-а… Э-э-э…
Хотел назвать ее по имени и запнулся. Имени-то ее не знает. А спрашивать сейчас, после того, что случилось… Вот конфуз так конфуз! Даже растерялся, не зная, как быть в такой ситуации. Заметив его смятение, она пришла на помощь:
— Марина, — шепотом представилась и улыбнулась.
У него сразу отлегло, заулыбался в ответ.
— Мари-и-ина, — протянул он, повторяя. — Очень приятно познако… — его фразу прервал звонкий, ее заливистый хохот.
Расхохоталась весело, искренне, мотая головой из стороны в сторону и суча ногами. И он поддался, тоже начал смеяться после того, как, наконец, дошла вся глупость и нелепость его фразы.
— У-у-у-ха-ха-ха! — заливалась она в безудержном веселии. — Ну и повод мы нашли!.. — сквозь смех с трудом выговаривала. — Еще не слышала, что так кто-то… Ха-ха-ха! Только в анекдотах. Ха-ха-ха!
Насмеявшись вдоволь, до колик в животе, оба утихли. Опять друг другу глаза в глаза и насмотреться не могут.
— Морска-а-ая, — шепотом протянул он, ладошкой поглаживая ее по щеке.
— Ты сказал: обо мне думал. А как в мыслях называл меня? Ведь имени же не знал.
— Русалка.
— Русалка?! — переспросила, удивленно. — Хм! Не-е-е! Русалки сами спасают или на дно утягивают. А я…
— И ты меня утянула.
— Куда это?
— В омут. В омут твоих глаз.
— Фу! — поморщилась. — Как это пошленько! Прошу, не будь, как другие! Не говори так больше!
— Прости! Хотел красиво, как Васька. Да вот, че-то… А он мог еще и стихами. Больше не буду. Прости!
— Что за Васька?
— Друг мой. Поэт. Погиб.
— Жалко…
Умолкли. Лежат в обнимку и смотрят друг на друга.
— А тебя, как зовут…? — спросила Марина и, не удержавшись, прыснула смехом, зажав себе рот.
Вздохнул, повернулся на спину, уставился в потолок.
— Даже уже не знаю. За последние годы как только не назывался. Столько имен было. И все ненастоящие.
— Как тебя мама называла?
— Коля.
— Коля, — повторила Марина. — Николай… Вот видишь, как все просто.
— Да не очень-то.
Николай опять повернулся к ней, обнял, поцеловал. Снова умолкли.
— Ты, наверное, меня презираешь? — вдруг ни с того ни с сего спросила она совершенно серьезным тоном.
— …? — чуть отстранившись, задал немой вопрос, не понимая, о чем это она.
— Считаешь меня шлюхой? Да?!
— С чего ты взяла?!
— Нет-нет, презираешь! Второй раз тебя вижу и уже… — говорит эмоционально, с надрывом, казалось, вот-вот расплачется. — После того, что вчера наговорила, должен считать меня шлюхой, потаскухой. Но я…
Не дал продолжить, закрыв ей рот губами в поцелуе.
— Ты необыкновенная! — прошептал, оторвавшись.
— Какая?!
— Необыкновенная!
— Обманываешь!
— Не умею.
— Повтори еще!
— Ты самая необыкновенная женщина на свете.
— С чего это — самая? Еще скажи: влюбился.
— Влюбился.
— Когда успел?
— Как только увидел. Но кажется, всю жизнь люблю.
— Так не бывает.
— Бывает.
— Не бывает.
— Бывает.
— Нет!
— Да!
— Нет!
— Да!
— Нет… Нет… Нет…
Еще через полчаса Чита, лежавшая на песке, вскочила, испуганная громким женским криком, донесшимся из фургона. Криком апофеоза страсти. Поэтому сразу успокоилась, уселась, ушки свесила, голову склонила на бок и издала звук удивления: «М-м-м-ну-у-у!»
Вечер. Стемнело. За бортом ровный гул моря, и снова дождь забарабанил по крыше. Маленький кухонный столик, у которого, добавляя пространства, мойка закрыта разделочной доской. По центру горит свечка-таблетка, освещая тесную комнатку фургончика мягким, уютным мерцанием. Николай с голым торсом, с одним лишь полотенцем вокруг бедер, сидит на табурете и с аппетитом наворачивает из тарелочки пюре с котлетками, политые соусом. Рядышком, слева, на кровати сидит Марина в его серой футболке, которая на ней как свободное короткое платьице. Вполоборота повернулась к столу и также с аппетитом уминает со своей тарелки угря и тоненькие пласты лосося. Меж их тарелками еле втиснулись две алюминиевые кружки с чаем.
— Зря на себя наговаривала, — сказал Николай, отправив в рот очередной кусок. — Котлеты у тебя обалденные.
— Не подлизывайся! — кокетливо парировала Марина, накалывая вилкой очередной кусочек угря. — Котлеты как котлеты. Просто домашнего давно не ел.
— Да уж, давненько, — согласился он.
— Вот угорь у тебя — это нечто! Нежный такой, сочный. Ты всегда так ужинаешь?
— Не-а. Балую себя изредка. Сейчас угорь на нерест пошел. Еще недельку-другую — и всё. А лосось будет до конца осени. Еще треска. Но та, в основном, подальше, на глубине. Зимой сарган, салака. Весной калкан. Вот, как-то так.
— А я угря один лишь раз пробовала. Отца кто-то на работе угостил. Небольшой такой. Не то, что этот. На Новый год к столу подали. Мне вот такусенький кусочек достался, — показала пальцами. — Толком не распробовала, но помню, вкусный был. Это на первом курсе. Тогда последний раз с родителями Новый год праздновала.
— Потом где?
— По-разному. Разок компанией с курса собирались. Потом, в основном, в ресторанах, пока…
— В ресторан, небось, парни приглашали? — буркнул Николай, в шутку насупившись.
— Не такие уж и парни. Гораздо старше меня. А ты что, ревнуешь?
— Ревную.
— Дурачок! Молодая была, глупая, ветер в голове. Сначала с одним встречалась, потом с другим, третьим… Ничего серьезного. Так, свое наверстывала. Я ж в школе не красавица была. Тихая такая, скромная, отличница. Школу, между прочим, с серебряной медалью закончила. Никто из парней внимания не обращал. У девчонок к восьмому классу уже грудь второго размера. А у меня до десятого — ровное место. Стеснялась, под лифчик вату подкладывала. Почти все одноклассницы на выпускной с парнями были. Я же… Весь вечер в сторонке простояла. Два раза на танец пригласили. Да и то из-за нашей классной: просила ребят уделить мне внимание.
— Болваны!
— Ты б меня тоже не пригласил. Не заметил б даже.
— Не знаю. Как такую можно не заметить?
— Потом как-нибудь фотографию выпускного покажу. Ни за что не узнаешь.
— Узна-а-аю.
— Хм! Посмотрим.
— Что заканчивала?
— Технический университет. Наш, в Калининграде. Факультет автоматизации производства. В две тысячи первом диплом получила. Кстати, красный. Да толку-то от него. В области ни одной вакансии по специальности. Хотя… не очень-то и искала. Сразу замуж выскочила.
— Так ты была замужем?
— Тебя это смущает? Может, девственницу хотел?
— Ну уж нет! Была одна.
— Это твоя бывшая жена?
— Она. На всю жизнь хватило.
— Да, была. Сходила разок, вернее, сбегала. У-у-у! — поморщилась. — По глупости всё. От родителей хотелось съехать поскорей. Мать постоянно зудела: «Замуж, замуж, замуж». Отец с ней заодно: «Хватит гулять, определись уже!» Нотации каждый день. Еще Андрей, брат, на два года младше, жениться собрался. Вот я и решилась. Его Стас зовут. Познакомилась с ним на втором курсе. Он тогда на пятом был, диплом писал. Тоже с нашего универа. Так… с месяц повстречались и разбежались. Потом, когда уже я на пятом была, случайно пересеклись в одной компании. Снова стали встречаться. На выпускном… Мы его в ресторане отмечали. Так на выпускном при всех предложение сделал. Вообще не ожидала. Уже подвыпила, веселая такая. Взяла и согласилась сдуру. В сентябре свадьбу сыграли. Его отец квартиру нам снял, мне помог на работу устроиться. Учетчицей на складе. Это с моим-то красным дипломом! А Стас работал инженером сетей в небольшой компании. Газифицировали частные дома. Через год развелись.
— Из-за чего?
— Да не из-за чего… Тут другой вопрос: какого лешего я вообще за него пошла? Совсем разные люди. Нормально только первые три месяца жили. Я хотела ребенка. А он — нет. Всегда с презервативом. Типа, чтоб случайно не залетела. Не доверял. Говорил: сначала квартиру, машину купим. Потом началось. Постоянные придирки. Не то сделала, не там положила, не туда пошла. К каждому столбу ревновал. А сам… В общем, застукала его. У нас дома. С утра знобило, но на работу все равно пошла. К обеду температура до тридцати восьми поднялась. Начальник домой отправил. Прихожу — а Стас на нашем диване с какой-то шмарой в коленно-локтевой стоят. И оба на меня смотрят, глазами лупают. Я как увидела, ржать начала. Не могла остановиться. Сразу вещи собрала, что в чемодан влезли, и ушла. Он потом бегал за мной, прощения просил, уговаривал. Такой жлоб оказался! Когда заявление на развод подавали, потребовал отдать все подарки, что мне дарил: украшения, шубу, еще что-то. Судом грозил, придурок. Всё отдала и имущество делить не стала. Пусть подавится, урод! Вернулась к родителям с одним чемоданом. А у них там… Ой! — вздохнула. — Андрюшка, брат, жену привел, Анжелу. Ребенок у них, Святослав, племянник мой. Годик ему. Ребенок постоянно орет, брат с Анжелой друг на друга тоже орут, мать с ней на кухне ругается, отец все время в туалете прячется. И я еще тут. С месяц в этом дурдоме пожила и съехала. Комнату сняла. Когда со Стасом развелась, думала: «Ай, ерунда! Нового найду. Не такого урода». Да вот че-то не везло. Одни козлы попадались. То содержанкой предложат, то просто любовницей. С одним почти год прожила. Думала, этот нормальный. В квартире его поселилась. Уже о свадьбе размечталась. Оказалось, женат. И квартира съемная. У него жена — медик, на год в Африку уезжала. Как вернулась, сознался, предложил дальше просто так встречаться. Сказал, что квартиру мне будет оплачивать, деньги давать. Послала его куда подальше. Ну не могу с кем-то делить того, к кому привязалась! Либо только со мной, либо пошел нафиг… Я, наверное, какая-то *долбанутая*?! А?
— Нет. Я тоже так.
— Да? Посмотрим.
— Не волнуйся, увидишь.
— Мгу… В общем, ушла я от этого оленя. А тут на работе сократили. Устроилась на другую. Там зарплата в полтора раза меньше. Половина уходила на съем комнатки в тринадцать квадратов. В позапрошлом году встретила одноклассницу. В пароходстве работала. Буфетчицей на сухогрузе в море ходила. Тоже не замужем. За несколько лет на квартиру заработала. Мне предложила попробовать. Только говорит, там нюанс есть. На судне двадцать мужиков — она одна. Из порта в порт три недели в открытом море. Мужики за это время с ума начинают сходить, на всё, что шевелится, бросаться. Если с кем из комсостава не замутить, лучше с кэпом или старпомом, то проходу не дадут. Посомневалась немного и подписала контракт, пошла на курсы. Думаю, сколько можно так мыкаться? Заработаю хоть на квартиру. А что в рейсе придется с кем-то трахаться? Так какая разница, где. Здесь тоже сплошь и рядом одни козлы попадаются. Вот куплю квартиру, найду какого-нибудь самца-донора, рожу ребенка для себя. Мне, ведь, уже четвертый десяток пошел. В этом году разменяла. Скоро поздно будет.
— Как?! Тебе уже тридцать? — удивился Николай, вилкой дошкрябывая пюре с тарелки.
— Увы! — Марина пожала плечами и отодвинула от себя тарелку с очистками угря. — М-м-м, как вкусно!
— Давай, еще положу! — предложил он.
— Спасибо, не надо!
— Давай-давай!
— Не-е-е, хватит! А то сейчас лопну!
— Тогда чай?
— Угу.
Он сложил тарелку в тарелку, которые поставил на плитку. Придвинул ей и себе кружки с чаем.
— Ни за что б тебе тридцати не дал! — Николай продолжил разговор, прихлебывая чай. — Ты так выглядишь…
— Еще скажи, на шестнадцать.
— Нет. Лет на двадцать, ну, максимум двадцать пять. Это точно.
— Ой, льстец!
— Да правда же! Честное слово, ты на тридцать вообще не тянешь!
— Ну, спасибо!.. Брехня, конечно, но приятно. Так вот, пошла буфетчицей в море, на контейнеровозе. Китайцы на несколько лет в пароходстве зафрахтовали. Возили грузы из Сингапура в Европу. Обратно — пустые контейнеры. Рейс — три с половиной месяца. За это время два раза туда и обратно успевали сходить. Потом отпуск. Когда пошла в первый свой рейс, только из Сингапура вышли — в этот же вечер кэп к себе в каюту вызывает. Я уже догадалась, зачем. Стыдно, противно, дешевой проституткой себя чувствую. А куда деваться? Знала, на что шла. Но хоть потом другие из экипажа не лезли. Боялись, кэпу нажалуюсь. Когда от него в свою каюту вернулась, до утра блевала, завтрак накрывать не вышла. Сослалась на морскую болезнь. И так вот пять рейсов по три с половиной месяца с этим кэпом и отходила. Он в кадрах только меня буфетчицей на рейс запрашивал. Никого другого.
Марина вздохнула, задумалась, изредка отхлебывая чай. Николай тоже пил свой чай молча.
— Я еще весной купила по долевке в рассрочку квартиру, — продолжила мрачно. — Дом в апреле следующего года сдают. Когда была в этом рейсе, подумала: «Квартира скоро будет. И че мне какого самца искать, чтоб ребенка заделать? Вон, Борисыч, кэп наш, нормальный вроде мужик, еще не старый, сорок шесть всего. Занудный только. Знает с десяток анекдотов и постоянно рассказывает одни и те же. Достал уже. Ведь все равно с ним трахаюсь. Так пусть от него ребенок будет». Мне по контракту в рейсе залетать нельзя. Гинеколог прям на медкомиссии спираль поставил. Когда шли в Сингапур, предложила кэпу встретиться где-нибудь после рейса. Сначала, естественно, спираль сниму, чтоб залететь смогла. Сказала ему, что мне от него ничего не нужно, только ребенка зачать. После никаких претензий не будет. Даже расписку дам. Так он испугался, орать на меня стал, обзываться. В общем, отказался. Ну а как пришли в Сингапур… я тебе уже рассказала, что было. Половина комсостава меня трахнули. И весь экипаж об этом знает. Летим домой. На обратном пути, в Москве, пересадка. На рейс в Калининград кэп мне место в бизнес-классе рядом с собой заказал. Я не хотела с ним, видеть эту сволочь не могла. А других мест не было. И поменяться нельзя. Он стюардессе сто баксов сунул, чтоб не дала пересесть. Полтора часа, что летели до Калининграда, прощения вымаливал. Говорит: испугался, когда про ребенка сказала. Думал, что я прям там, в рейсе, спираль сниму, чтобы залететь от него. Можно подумать, это так просто. Ага! Кто мне там ее снимет? Моторист, что ли? Или матрос какой? Придурок… Вот и придумал стармеху на день рождения подарок сделать, заодно и другим из комсостава. Чтоб, если я забеременею, не он крайний оказался. В самолете пьяный уже был, в ногах валялся, прощения просил. Я весь полет молчала. Когда приземлились, стали выходить из самолета, влепила ему пощечину на прощание. Ублюдок! Вот и все. Эх-хэ-хэ!
Николай слушал, свесив голову. Взгляд в одну точку, зубы стиснуты и желваки перекатывают на скулах.
— Можно было бы этим козлам отомстить, — добавила она после паузы. — Всему комсоставу. Они контрабанду возят. В Сингапур — сигареты, выпивку. В Европу — телефоны, электронику. В шпангоутах, в твиндеке прячут. В порту по ночам в лодки перегружают. Да пошли они, сволочи!
Умолкли. Слышен гул волн близкого моря и шелест дождя по крыше. От ее рассказа тяжко на душе. У обоих. Но она хоть выговорилась. А у него пекло. Не нарушая молчания, Николай встал, помыл посуду, убрал. Здесь же, над маленькой мойкой, сполоснул лицо, почистил зубы. Дал ей свою щетку. Она тоже почистила. Выключили свет. Сняли с себя лишнее и легли под одеяло на узкую кровать, обнявшись.
— Теперь ты обо мне все знаешь, — вполголоса сказала Марина, прижимаясь к нему. Вроде, чуть улыбается. — Даже шантажировать уже нечем… Ну и как я тебе?
— Что — как?
— Как после этого? Все еще любишь меня такую?
— Еще сильнее, — прошептал он и поцеловал ее в лоб.
— Хм! Странный ты. Еще скажи: готов жениться.
— Э-э-эх… — вздохнул и мрачно повторил за ней: — Жениться…
— Ага, так и знала! Слова. Одни слова.
— Да я б с радостью, хоть сейчас. Только зачем я тебе такой вот нужен?
— Э-э-э! Позволь уж самой решать, какой мне нужен!
— Проклятый я какой-то. Одни беды от меня. Боюсь, и тебе достанется.
— А ты не бойся! Лучше расскажи о себе. Я ж про себя всё рассказала. И ты расскажи. Только всё. Мне интересно. Ведь если что-то не расскажешь, и я потом узнаю, то такую истерику закачу! Хочешь?!
— Мне кажется, ты не умеешь истерить.
— Это тебе так кажется. Желаешь попробовать?!
— Не-а!
— Тогда рассказывай!
— С чего начинать?
— С самого начала, с рождения.
— Думаешь, это так интересно.
— Конечно! Я ж о тебе ничего не знаю.
— Ладно уж… Значит, это… Родился я…
Не спеша и вдумчиво (торопиться-то некуда), последовательно, этап за этапом, Николай рассказал Марине о своей жизни: где родился, кто родители; о детстве и учебе; о службе в армии; как занялся бизнесом и преуспел в этом; о бывшей жене, Светлане, как познакомились, поженились и жили вместе; о кладе, схороненном в глухих приуральских лесах, о котором узнал от случайного собеседника, как его нашел, добыл и вывез; о своем возращении из длительной экспедиции и чем его тут встретили; об отставном судье Варташе Федоре Ивановиче, спасшим его; о том, как стал нищим бомжом и о трех с лишним годах скитаний по подвалам, чердакам, сараям; о бродячем философе-поэте Васе и девочке Сетке; как приехал сюда на фургоне и застрял в этих песках; об участковом Сенаторе, обобравшем его. Отвечая откровенностью за откровенность, не забыл упомянуть и о своих случайных связях: с Валюхой-крановщицей в далеком Северном порту, с Мадам Элеонорой в «Гвиане», с подвыпившими девицами уже здесь, на берегу, в сезон палаток. Марина не перебивала и не переспрашивала. Лежала тихонько под одеялом на боку, положив голову ему на плечо, поджав ножки, скрестив на груди руки, и слушала. Только когда рассказывал о женщинах, с которыми имел связь, поджимала губки и, издав недовольное: «М-м-м!» — несильно щипала его под одеялом за бок то ли в шутку, то ли всерьез. К подобным знакам внимания относился снисходительно, с пониманием. Ведь у самого в душе возникали неприятные чувства ревности, когда она рассказывала о своих любовных и вынужденных связях.
— Вчера лежу тут днем, тупо в стенку смотрю. Тут Чита загавкала. Морду в дверь сунула и лает. Настойчиво так, зовет куда-то. И так пару раз. Думаю: «Какого черта ей надо?!» Встал, пошел за ней. Забрался на авандюну и тебя в воде увидел. Вот, в принципе, и все, — Николай закончил свой рассказ.
Марина молчала. Через некоторое время шмыгнула носом, и он почувствовал капельку, капнувшую на плечо. Свободной рукой повернул к себе ее голову. Глаза и щеки мокрые от слез.
— Ну, чего ты? Чего разревелась?
— Не представляю, как… — сквозь слезы пролепетала она и еще раз шмыгнула носом.
— Ну-ну-ну! — вытер рукой ей щеки. — Чего сырость разводишь? Не надо, не плачь… Ой-и-и! Плакса ты моя маленькая.
Прерывисто, коротко вздохнула, ладошкой вытерла себе глаза. Вроде, перестала.
— Не представляю, как ты мог все это выдержать? — шепотом спросила она, чуть успокоившись.
— Понятия не имею. Вот рассказываю тебе, и вроде как не со мной это было.
— Ты сильно страдал?
— Так, — поморщился, — пустяки. Прошло уже всё.
— А бывшую свою сильно ненавидишь?
— Нет, вовсе не ненавижу.
— Как нет?! Это же из-за нее! Из-за нее все твои мучения!
— Раньше ненавидел. Люто ненавидел. Отомстить хотел. Постоянно в башке мысли о мести. Извелся весь. Казни ей всякие придумывал. Ну а потом… Потом, видать, перегорело. Понял: даже если ее найду и накажу каким-нибудь способом, то… Толку-то от этого?! Украденного все равно не вернешь. Ради удовольствия? И какое от этого удовольствие? Только еще раз изгадишься весь. Плюнул на нее и постарался забыть. Почти получилось. Давненько уже не вспоминал. Вот, тебе сегодня рассказал и вспомнил…
— Ты что, простил ее?! После того, что она сделала, простил?!
— Почему это простил?
— Если уже не ненавидишь, значит, простил?
— Не знаю. Может, и простил. Э-э-эх! — вздохнул. — Не думал об этом.
— Чего вздыхаешь? Ты к ней еще что-то чувствуешь?
— Ничего. Только как факт биографии в анкете.
— Но ты ж ее любил?
— Ой, а кто это у нас такой сердитый?! — изменив тон, спросил в шутку. — Никак, ревнуешь?
— Нет, ответь! Любил ее?
— Ну а как ты думаешь? Если б не любил, женился б я на ней? За кого ты меня считаешь?
— Противный! — пробурчала она и попыталась повернуться к нему спиной. Но он не дал.
— Хотя… — продолжил он, — может, это вовсе не любовь была. А так, что-то другое. Не знаю. Сейчас уж точно нет.
— Все равно, противный! — опять попыталась отвернуться.
— Почему?
— Потому что хочу, чтоб ты только ме… — умолкла на полуслове, смутившись.
— Чего — только?
— Ничего!
— Ну скажи! Чего — только? — его ладонь нежно прошлась по ее спине, спустилась ниже, куда нельзя.
— Убери руку! Не приставай ко мне!
— Я люблю тебя и только тебя! — прошептал ей в ушко и поцеловал.
— Не обманывай. Ты ее любил… Куда лезешь?! Пусти! Не надо… Не надо… Не… Не… А… на-а-адо…
Читу, спавшую в своей будке под фургоном, посреди ночи разбудил крик. Опять женский крик. От неожиданности вздрогнула, навострила ушки, огляделась и недовольно проворчала негромко: «Р-р-р-гав!» Что означало: «Э-э-э, там, на барже! Ну сколько можно?! Дайте ж наконец поспать!» Потом во всю пасть зевнула, положила голову на лапы, закрыла глаза и снова уснула, улыбаясь.

Глава 6. И снова один

Не спеша и потихоньку осень меняла цвет, чтобы однажды ненадолго предстать в своем золотом великолепии. Еще только вчера ветки кустов напротив лишь в некоторых местах пестрели пожелтевшими листьями, а уже утром на них свисали целые пряди таких. Дни заметно короче. Полуденные тени — длиннее. Воздух прозрачен и свеж. Птичьи клинья — на юг. Октябрь.
Медовый месяц пролетел, как мгновенье. Вдвоем и только вдвоем в фургончике на берегу моря, где никого рядом. Их внезапно вспыхнувшие чувства за это время не угасли. Наоборот, становились крепче, нежнее, глубже. Помимо плотских страстей, желания физической близости, обоих стало связывать нечто иное, куда более сильное, когда не только тела, но и души тянутся друг к другу, постепенно сплетаясь в единое целое. Случившееся казалось таким нереальным, что иногда, проснувшись, Николай начинал испытывать щемящее чувство тоски, если Марины не было рядом. Ему казалось, что все это было лишь сном и он опять вернулся в свою серую жизнь. Но, услыхав снаружи голосок играющей с Читой, тут же успокаивался, облегченно выдыхал и улыбался. Это была она, его женщина, та единственная, которую, наконец, нашел. Марине тоже не верилось, что с ней могло случиться подобное чудо. Постоянно требовала доказательств его чувств, спрашивая: «Ты меня любишь?» — подвергая сомнениям каждый утвердительный ответ. Сама же еще ни разу не призналась, что тоже любит. Стеснялась, что ли? Но это было видно по блеску глаз, по выражению лица, по прикосновениям и дыханию. Трепетные, предупредительные, взрослые отношения в познании друг друга с боязнью обидеть или даже огорчить ненароком чем-то неуместным.
С появлением Марины жизнь Николая поменялась кардинально. Не то что в плане хлопот прибавилось. Ведь теперь приходилось заботиться не только о себе, но и о ней, учитывать желания и потребности. Как раз в быту для него стало куда всё проще. Марина легко вошла в ритм спартанской жизни фургончика на берегу моря, добровольно взвалив на себя чисто женские обязанности: приготовить еду, убрать, постирать, проследить, дать указание. Закупка продуктов теперь тоже на ней. На то, что раньше у Николая уходило по полдня в неделю — съездить на велосипеде до магазинов близлежащего городка — теперь у нее занимало около часа. Могла себе позволить чуть ли не каждый день мотаться туда на своем стареньком «Фольксвагене Гольф», который купила еще после первого рейса. Иногда Марина уезжала на весь день в Калининград по своим делам да за кое-какими вещами, хранившимися в общаге пароходства. Николай всегда с нетерпением ждал ее возвращения, следя с высоты авандюны за проселком. Зато столько радости и нежностей от встреч! Словно год не виделись.
Своим появлением Марина привнесла в их тесный фургончик домашний уют и особенный порядок, определив каждой вещи свое место. Полевые цветочки в баночке, которые дарил ей ежедневно, коврик у входа, занавески на окнах и другие, на первый взгляд, мелочи. Если и случались меж ними размолвки, то только из-за порядка, который она навела (не то и не туда положил, не там оставил). Но то было, как говорится: «Милые бранятся — только…» Она не могла долго дуть него щечки и хмурить бровки. За любой ссорой, даже самой незначительной, следовало примирение… страстное.
Взвалив на себя весь быт, Марина дала Николаю возможность всецело заняться делом: добычей и обработкой янтаря, ловлей рыбы. Другого-то у него ничего и не было. Он по-прежнему ежедневно выходил на промысел или точил шарики в штиль, всегда вовремя накормленный, в чистеньком. Иногда она составляла компанию в патрулировании берега, на пару с Читой с беспокойством наблюдая, как он лезет с сачком в волны. Сезон выдался неудачный. За месяц наловил всего-то граммов триста рабочего, под шарики, янтаря да мелочи менее килограмма, выручки от продажи которой едва хватало обоим на жизнь. Из магазинов Марина привозила продуктов куда на большую сумму, чем брала у него. Тратила свои. Из-за этого Николай недовольно бурчал, испытывая неловкость.
Всецело занятый чувствами, Николай так и не придумал, как быть с участковым Сенатором, обложившим его данью. Не до этого гада было. А тем временем срок выплаты оброка уже совсем близко. Не имея других идей, решил на рожон не лезть, выиграть время, отдав хапуге, что требует. Ведь угрозы мента — объявить в розыск с чужой статьей — могли оказаться не просто угрозами. Втягивать Марину в эти дрязги считал непорядочным. Потом как-нибудь сам разберется. Поэтому пришлось продать перекупщикам почти все шарики, что наточил за это время.
Участковый Сенатор, как и обещал, появился в обед, ровно через месяц после их как бы случайной встречи на проселке. Предупрежденный лаем Читы о приближении чужого, увидав милицейскую фуражку, мелькающую за кустами, Николай попросил Марину запереться в фургоне и не высовываться.
— Надеюсь, не зря к тебе сегодня перся? — подойдя, высокомерно и властно спросил старлей, не поздоровавшись. — Приготовил?
Николай молча протянул ему пять сотенных зеленых бумажек.
— Молодец! — принимая деньги, мент ухмыльнулся одной стороной рта. — Теперь порядок. И-и-и… — о чем-то задумался, глядя в небо. — Ах да! Я ж тебе сказал еще пару угорьков копченых приготовить. И где они?
— В море.
— Да ты, сука, никак, борзеешь?! А?
— …
— Слушай, Валера, или как там тебя? Я ведь могу таксу и поднять.
— Кончился угорь, — хмуро буркнул Николай. — Отошел уже. До следующего сезона не будет. Есть пару камбал. Хотите?
— Камбал?.. Копченых?
— …
— Ну давай своих камбал!
Запавший, безвольный подбородок старлея под бородкой так и напрашивался на апперкот справа. Еле сдержался. Уняв подступившую ярость, Николай развернулся, зашел в фургончик, шепнув Марине сидеть тихо. Достал из шкафчика стола две вчерашних камбалы, завернутые в фольгу, сложил в пакет, опять вышел к старлею.
— А че рожа такая недовольная? — с ухмылкой спросил участковый, принимая пакет. — Хотел и дальше тут бесплатно промышлять? А?.. Не-е-ет, дорогуша, тут все платят. Даже я. Потому что порядок такой. Ты меня понял?
— …
— Не слышу!
— Понял, — еле выдавил из себя Николай.
— То-то! Через месяц в это же время. И чтоб деньги были! Смотри, вот ты у меня где! — участковый сунул под нос Николаю свой небольшой кулак, хмыкнул, поправил фуражку и зашагал по песку в сторону проселка.
Через минуту, как мент скрылся, из фургона вышла Марина. Выглядела встревоженной, озабоченной.
— Этот тот участковый, который тебя ограбил? — спросила она.
— Да.
— Зачем приходил?
— Так…, — Николай отвел взгляд, — ни за чем.
— Я в окошко видела: ты ему деньги отдал.
Промолчал. Виновато потупился, уставившись под ноги, и покраснел.
— Коля, за что это ему? За что деньги дал?
— …
— Ну, чего молчишь?
— Я тогда не говорил: этот подонок еще и данью обложил. Типа, на его территории янтарь ловлю. Платить должен. По пятьсот баксов в месяц. Шантажирует, гад. У меня ни паспорта, ни документов на этот фургон. А этот сказал, если платить не буду, то угон фургона на меня повесит и еще какие-нибудь чужие дела. И не уехать отсюда. Я ведь и так в розыске по трем статьям. Так он грозит еще в один объявить. За горло, гад, держит. Пока еще не знаю, как от этого избавиться. Поэтому приходится платить.
— И ты мне этого не сказал?! — ее голос дрогнул, губки скривились, глаза заблестели слезками. — Ты же обещал все рассказывать!.. Обманул?!
— Прости! — обнял за плечи, хотел прижать ее лицо к груди. Но она уперлась ладонями, отстраняясь. — Мариша, прости! Не хотел тебя в это впутывать. Думал, сам разберусь. Прости, пожалуйста!
— Мы же договорились! — воскликнула она. — Хм, пусти!.. — всхлипнув, вырвалась из его объятий и вся в слезах ушла в фургон, хлопнув за собой дверью.
Ее расстроил не сам факт шантажа и вымогательства участкового. И уж тем более не из-за денег. Ее расстроило то, что не рассказал об этом. Терпеть не могла неправды, всегда требовала честности и искренности. Тяжкими выдались эти полдня. Марина до вечера дулась на него, молчала, не отвечала на вопросы. А он, мучаясь чувством вины, не знал, как ее загладить. Иногда предпринимал робкие попытки успокоить, извиниться. Слушать не хотела, отворачивалась. Только за ужином, который накрыли на тесном столике в фургоне, Марина, наконец, прервала молчание:
— Не делай так больше! — тихо сказала она, еле ковыряя вилкой тушеную капусту. — Я не люблю, когда мне врут.
— Прости! — оживился Николай, обрадованный, что дело идет к примирению. — Я не говорил потому… Не хотел тебя расстраивать!
— Это тоже обман. Ты же обещал, что будем всё вместе! А сам… — губы скривились, подбородок задрожал, опять расплакалась.
Он бросился перед ней на колени, обнял, прижал к себе. На этот раз не сопротивлялась, тихо всхлипывала ему в плечо.
— Прости меня, пожалуйста! — с жаром прошептал, гладя ее по спине.
— Хм! Ты так больше делать не будешь? — жалобно лепетала сквозь слезы.
— Нет-нет, не буду!
— Не будешь меня обманывать?
Он обеими руками приподнял ее голову и осыпал заплаканное личико поцелуями: лоб, глаза, нос, щеки, губы, подбородок.
— Нет, не буду!
— Никогда?!
— Никогда! — с готовностью поклялся он.
Марина прерывисто вздохнула, ладошкой вытерла слезы. Успокоилась.
— Капуста хоть вкусная сегодня? — тихо спросила.
— Очень! — с готовностью подтвердил. — Очень вкусная!
— Тогда садись и ешь! А то остынет.
Окончательное, бурное примирение случилось после ужина.
Они лежали на кровати поверх одеяла, обнявшись, переводя дух.
— Мы завтра едем в Калининград, — твердо сказала Марина, отдышавшись.
— Зачем?
— Тебе нужно срочно сделать документы. Без них видишь, как? Любой урод может докопаться.
— Сам думал об этом. Вот только где их достать, эти документы?
— Ты ж говорил: есть адвокат, женщина. Тебе ее этот… Как его… Ну, судья, который спас тебя?
— Федор Иванович?
— Да, Федор Иванович. Он рекомендовал тебе обратиться к этой адвокатке… Тьфу ты! Адвокатше… Или?.. Не знаю, как правильно.
— Адвокатессе.
— Ага. К адвокатессе за помощью.
— А с чем к ней ехать? Адвокатам-то платить надо. Документы тоже денег стоят, и немалых. У меня ж сейчас… Все, что заработал, этот мент захапал. Еще и сегодня вот отдал.
— У нас были бы деньги, если б сразу все рассказал. И на эту адвокатессу, и на документы.
— Откуда?
— Расчет за рейс получила. Я тебе говорила. Сто шестьдесят восемь тысяч. Почти всё сразу перевела застройщику, взнос за квартиру. Знала б, что у тебя с участковым так, не стала бы вносить.
— Не говори ерунду! Правильно, что внесла. За просрочку могут договор и расторгнуть. Квартира важнее.
— Это уж мне решать, что важнее!.. Завтра едем в Калининград, к той адвокатессе!
— А смысл? Вот с чем?.. С чем мы туда поедем? Просто так, прокатиться?
— У меня еще тысяч четырнадцать осталось. На консультацию хватит. И документы делать — это ж не один день. Пусть начнет, а потом денег где-нибудь достанем!
— Нет-нет, не надо! Зачем ты будешь?.. Есть еще тот оковалок, трехсотграммовый. Помнишь, показывал? Где-то долларов на пятьсот потянет. В субботу съезжу на рынок, продам. Вот тогда на следующей неделе и…
— Нет, едем завтра! — перебила она. Тон жесткий, непреклонный.
Николай хотел бы возразить, вступить в полемику, но, все еще чувствуя за собой вину, не стал. Молча согласился.
Адвокатский кабинет Николаевой Тамары Артемьевны, о чем гласила небольшая вывеска, располагался на первом этаже пятиэтажки, в переоборудованной под офис квартире с отдельным входом по ступенькам. Место для подобного заведения удачное: весьма оживленная улица, недалеко от районного суда. Стало быть, с клиентами здесь проблем быть не должно. Единственная проблема — не припарковаться. На дороге — знак, а прилегающие дворы все забиты машинами. Пришлось парковку искать подальше, на боковой улочке.
В четверть десятого утра к адвокатскому кабинету подошла симпатичная пара, держащаяся за руки. Подтянутый, сухощавый, среднего роста мужчина лет сорока и миловидная женщина, на полголовы ниже его, выглядевшая чуть ли не вдвое моложе. В жиденьком людском потоке оба выделялись своим загаром, словно только вернулись с южного курорта. На Марине уже упомянутый наряд: черная кожаная короткая куртка, красная узкая юбка выше колен, колготы, сапожки, шарфик. Николай в своем парадно-выходном: темно-бежевая осенняя куртка нараспашку, под которой серый свитер на голое тело, джинсы, кроссовки. Свеженькая стрижка посеребренных волос с глубокими залысинами, на щеках перманентная седая небритость, которая вовсе не старила, а придавала лицу натуральной, просоленной ветрами мужественности.
Крошечный тамбур. Далее — небольшая приемная в деловых тонах: бледно-голубые стены, темно-коричневая офисная мебель, белые вертикальные жалюзи на окне наглухо закрыты. Напротив входа, за столом перед монитором, сидит девушка в белой блузе с длинными рукавами. Не худышка. Слегка вьющиеся рыже-каштановые волосы до плеч. Личико… М-м-м… На любителя, смазливое. Кругленькие серые глазки с накладными ресницами, острый подбородок и ямочки на щечках. По возрасту никак не могла быть адвокатом Николаевой Тамарой Артемьевной, бывшей судьей. Лет двадцати пяти, наверное. Секретарша или помощник. Увидав вошедших, девица кивнула, из вежливости чуть улыбнулась, потом расплылась шире, остановив взгляд на Николае. Марина это заметила, недовольно сдвинула брови и сунула руку ему под локоть.
— Здравствуйте! — поздоровалась секретарша, сияя.
— Здравствуйте! — ответил Николай.
— Вы к Тамаре Артемьевне?
— Да.
— У вас назначено?
— Э-э-э… Даже не знаю. Наверное, да…
— Хорошо, я доложу, — девица встала из-за стола и пошла к двери. — Как вас представить?
— Скажите, я от Федора Ивановича.
— Ага! Но все-таки как представить ВАС? — она сделала ударение на: «Вас».
— Ой-и-и! — вздохнул. — Доложите: пришел человек от Варташа Федора Ивановича. И всё.
— Поняла, доложу!
Перед тем как открыть дверь в кабинет, девица обернулась, игриво скосила глазки и снова улыбнулась.
— М-м-м, курица! — проворчала Марина, когда та скрылась за дверью.
Секретарша вернулась тут же, не прошло и пяти секунд.
— Тамара Артемьевна сейчас выйдет, — доложила, возвращаясь на место. — Присядьте пока, — указала на кожаный диван у стены.
Подошли, сели рядышком. Молчание.
— Кофе не желаете? — вдруг спросила девица, стрельнув в Николая глазками. — Меня, кстати, Надя зовут.
— Очень приятно, Надя. Но спасибо, кофе не надо.
В этот момент дверь кабинета открылась. В приемной появилась невысокая женщина в расстегнутом светлом плаще, под которым черный костюм, пиджак, белая блузка и юбка до колен, на лацкане — крупная брошь. Много за сорок, в очках. Голова маленькая. Лицо бледное, суховатое, практически без макияжа, лишь губки неярко. Крашенные в цвет «баклажан» волосы в аккуратной прическе собраны на затылке. На плече сумка-портфель. В руке — пухлый пакет с эмблемой супермаркета. Движения порывистые, суетливые.
— Здравствуйте, — она поздоровалась с сидевшими и тут же к секретарше: — Надя, сейчас должен подойти Сестриков по слиянию. Извинись за меня. Назначь на завтра, в это же время. И посмотри, кто там записан до обеда. Обзвони, скажи, меня срочно вызвали в СИЗО. Время потом назначу… Что ж, пойдемте! — это уже к Николаю и Марине.
Те встали и последовали за Тамарой Артемьевной на выход.
— Куда мы идем? — спросил Николай, держа Марину за руку, едва поспевая за женщиной в светлом плаще.
— Здесь через дорогу, в кафе.
— Зачем в кафе, а не у вас в офисе?
— Мой офис — проходное место, — многозначительно ответила адвокатесса.
— При чем здесь… А-а-а! Хотите сказать, там могут прослушивать?
— Нет. Сказать не хочу. Но не исключаю.
Кафе действительно оказалось недалече. Не более пары минут ходу. Зашли, верхнюю одежду повесили на вешалку. Тамара Артемьевна предложила и телефоны в ней оставить. У Николая мобильника не было. Звонить некому, да и связь до его фургончика все равно не доставала. Марина же, пожав плечами, переложила свой из сумочки во внутренний карман куртки. Раздевшись, все сели за столик, заказали два кофе и чай Марине.
— Я ждала вас раньше, — сказала Тамара Артемьевна, когда официант с заказом удалился. Речь, как и движения, быстрая, порывистая, но внятная. Тон менторский. Видать, так и не избавилась от замашек судьи, кем когда-то работала. — Уже думала, что-то случилось и вообще не придете.
— Тоже так думал, — Николай немного нервничал, оглядываясь по сторонам. — Но, как видите, я здесь.
— Вижу. Теперь, может, представитесь?
— Разве Федор Иванович не говорил, кто придет?
— Нет. Передал портфель с документами. Кстати, вот он, — взяла увесистый пакет, передала Николаю. — Сказал: «Через три года, может, позже, от меня придет человек. Передай ему этот портфель и помоги, о чем попросит. — Потом добавил: — Не уверен, получится ли у него. Но, надеюсь, придет».
— Получилось. Вот, я пришел. А вы в портфель так и не заглядывали?
— Нет. Иваныч просил в бумаги без вас не лезь. Он умер где-то через месяц, как ко мне заходил.
— Знаю. Хороший был человек.
— Да, хороший… И всё-таки, может, наконец, представитесь? И вашу спутницу тоже.
— Это Марина. Моя… М-м-м… Моя девушка.
— Очень приятно! — адвокатесса кивнула Марине и обратилась к Николаю. — При ней можно говорить? — спохватилась, и опять к Марине: — Прошу, без обид!
Марина жестом и выражением лица показала, что не в претензии. А Николай ответил:
— Да. Она в курсе всего.
— Хорошо! Ну а вас-то как зовут?
— Моя фамилия Окопов, — немного помедлив, представился он.
— Как?! Тот самый?! — изумилась адвокатесса.
— Да, тот самый.
— Наслышана-наслышана. О вас почти год трубили по городу, вознаграждение обещали… Что ж, теперь все ясно.
— Что вам ясно?
— Хм! — Тамара Артемьевна надменно хмыкнула. — Крупный предприниматель в области. Где-то в две тысячи четвертом обанкротился. Попался на каких-то аферах. Против него возбуждено уголовное дело. Из-за этого подался в бега. Объявлен в розыск.
— И это все?
— Что еще?
— Так вы ничего не знаете! А Федор Иванович, между прочим, разобрался. Подставили меня. Собственная жена подставила и ограбила. В этом портфеле, — указал на пакет, — документы по рейдерскому захвату моих фирм. Посмотрите их! Посмотрите!
— И чего мне их смотреть? С самого начала было понятно. Еще как только статья о вас в газете появилась, сразу догадалась: материал явно заказной. Кто-то у кого-то хочет бизнес отжать. Обычно это по-тихому делают. А тут пошуметь че-то решили.
— И многие об этом догадались?
— Не знаю. Лично я — чисто профессионально, мимоходом. Мелькнуло в голове, что тут нечисто, и сразу вылетело. У меня ж своих дел хватает. А лезть в чужие… И-и-и… Забыла. Как ваше имя-отчество?
— Николай Анатольевич.
— Точно, Николай Анатольевич… Итак, Николай Анатольевич, как понимаю, ко мне за помощью пришли?
— Да.
— И какого рода вам нужна помощь? Имущество вернуть?
— Нет. Имущества уже не вернуть.
— Ну, почему же? Если у вас остались документы, то шанс вернуть хоть что-то есть. Маленький совсем, но есть.
— Нет, этим заниматься не буду.
— Тогда, может, хотите реабилитироваться?
— Тоже нет. На мне уголовные статьи висят. И все, считай, доказаны. Мою черную бухгалтерию слили.
— Как поняла, сокрытие налогов… Еще что?
— Уклонение от уплаты таможенных платежей и…
— Ага, понятно! — перебила адвокатесса. — Скажите, вы, случаем, за это время ни в какой криминал не вляпались?
— В смысле?
— Я имею в виду, не совершали какие правонарушения, подпадающие под действие Уголовного кодекса? Кража там, грабеж, убийство?
— Нет-нет, ничего такого.
— Очень хорошо. Тогда по сто девяносто девятой и по сто девяносто четвертой у вас срок давности истек.
— У меня еще мошенничество в особо крупных.
— Мошенничество?! — Тамара Артемьевна переспросила удивленно.
— Да. Шьют получение займов без намерения возврата. Я в командировку в Приуралье на восемь месяцев уезжал. Приехал, а из имущества только то, что на мне было. Все забрали. Мои транспортные компании уже на бывшую переписаны. А также магазины, бизнес-центры. Ни гроша не оставили. Даже лес, что там добыл, увели и успели продать. Вот как тут было долги вернуть? Меня вообще грохнуть хотели. Еле сбежал. Федор Иванович вот спас.
— Что ж вы сразу в суд не пошли? У вас был бы тогда шанс хоть что-то вернуть и, главное, от статьи за мошенничество отмазаться. По налогам и таможне получили бы максимум условку. Да и по этим статьям дела прекратили бы, если б все штрафы и доначисления бюджету погасили.
— Федор Иванович отсоветовал судиться. Я говорил, меня убить хотели. Вздернуть, инсценировав самоубийство. Еле сбежал. А через два дня против меня уже дело по трем статьям возбудили и в розыск объявили.
— Хм, быстро!
— Быстро потому, что за этим кто-то из УВД стоял. Шишка какая-то. Если б сунулся права качать, тут же заперли бы и в камере удавили, чтоб не вякал. Поэтому в бега и подался.
— Да, вы правы. Было у меня два подобных случая. Один подзащитный умер в СИЗО от сердечного приступа. Пыталась доказать, что убили, да… Ай! — махнула рукой и чуть скривилась. — Второго застрелили при задержании. Типа, оказал сопротивление. У него даже оружия при себе не было.
— Теперь понимаете, почему в бегах был?
— Теперь понимаю… Ну а от меня-то чего хотите?
— Федор Иванович сказал: вы можете помочь легализоваться.
— Легализоваться?!. Что вы имеете в виду?
— Нужны документы. Чтоб нормально работать мог, пока срок давности по мошенничеству не истечет. Это еще пять лет.
— Эх, Федор Иванович, Федор Иванович! — со вздохом произнесла Тамара Артемьевна. — Все время учил: ни на шаг от закона! А сам… Сам предлагает в криминал лезть. Подделка документов… Это он не по адресу отправил. Я такими делами не занимаюсь.
Официант принес кофе, чай. Поставил перед каждым чашки. Спросив: «Еще что-нибудь желаете?» — ушел.
— Значит, помочь не сможете, — мрачно пробурчал Николай, встал и полез в карман за деньгами.
Марина встала следом.
— Оставьте! — адвокатесса сделала протестующий жест. — Я расплачусь.
— Нет-нет, я сам, — настаивал он, перебирая в руках купюры.
— Да уберите свои деньги! — повысив голос, раздраженно скомандовала Тамара Артемьевна. — И сядьте уже! Вон, кофе, чай свой пейте!
Николай и Марина переглянулись и сели обратно.
— Подумать надо! — добавила адвокатесса, положила в свою чашку пару кусочков сахара и стала размешивать, сосредоточенно глядя на вращающуюся пенку.
Марина и Николай уже выпили свое, а Тамара Артемьевна все сидела, склонившись над чашкой, не сделав и глотка. Наконец, что-то надумала, подняла голову и продолжила быстро в своей менторской манере.
— Просто поддельные документы вам не подойдут. Их можно использовать только раз или совсем недолго. К тому же у меня нет специалистов, которые занимаются подобными делами. Никогда фармазонов в подзащитных не было. Вам нужны настоящие документы и с историей.
— Что значит, с историей? — спросил он.
— Документы реальных людей. Чтоб при проверке по базам не возникло никаких вопросов.
— У меня еще остался паспорт одного бомжа. Уже просроченный. Федор Иванович дал. Вы такой имеете в виду?
— Нет. Такой паспорт можно использовать только лишь, если вас на улице остановят. А чтоб пять лет спокойно прожить, нужны другие, легальные. Чтоб по ним можно было зарегистрироваться по месту жительства, на работу устроиться, счет в банке открыть, права получить и так далее.
— Разве такие документы можно сделать?
— Еще не знаю. Никогда подобным не занималась. Но есть знакомые. Буду выяснять.
— Спасибо!
— Пока не за что. Оставьте мне свой номер телефона. Появится информация, позвоню.
— Запишите! — сказала Марина и продиктовала свой номер. Но тут же спохватилась: — Ой, а там связи нет! Как же вы нам позвоните?
Адвокатесса записала номер в блокноте, выдрала листок.
— Это мой второй номер. Звоните в конце каждой недели. Только по телефону не распространяйтесь: «Да — да», «Нет — нет». Когда будет что-то известно, назначим встречу и там все обсудим.
— Хорошо! — Николай взял у адвокатессы листок с номером. — Сколько мы вам должны за консультацию?
— Нисколько. Федор Иванович просил вам помочь так, как если б это нужно было для него лично. Я ему сильно обязана. И денег с него никогда не взяла бы.
— Еще раз спасибо! — Николай хотел встать, но тут Марина дернула его за рукав и прошептала на ухо:
— Сенатор.
— Ай, не надо! — прошептал в ответ. — Зачем это… Сами…
— Коля-а-а! — шепотом настаивала Марина, еще раз дернув за рукав.
— О чем это вы там перешептываетесь? — спросила адвокатесса.
— Так, ни о чем, — ответил Николай, но тут решительно встряла Марина, заявив:
— Колю участковый шантажирует, деньги вымогает.
— Ну-ка, ну-ка! — оживилась Тамара Артемьевна. — Это уже моя тема. Только при чем здесь «Сенатор»?
— У него фамилия такая, — охотно ответила Марина.
— Хэ! Надо же! Рассказывайте!
После нескольких толчков Марины под столом в бок, Николай нехотя рассказал, как у него появился автомобильный фургон, как полтора года жил в нем, добывая и обрабатывая янтарь, как хотел продать партию шариков китайцам, как его ограбили, а теперь еще и вымогают деньги, шантажируя. Его рассказ явно обрадовал Тамару Артемьевну. Заулыбалась, глаза заблестели.
— Очень хорошо, что рассказали. Участковый сам к вам приезжал за деньгами?
— Да. Пришел прямо к фургону.
— Замечательно! Эти сельские увальни еще непуганые. По беспределу хапают… Значит, так! Сейчас зайдем ко мне. Дам вам диктофон и портативную камеру. Перед тем как участковый в следующий раз придет за деньгами, установите скрытно и запишите. Потом вернете вместе с записью.
— И что вы с этим будете делать?
— В отделе собственной безопасности имеются связи. Передам кое-кому. Они этого участкового быстро раком поставят.
— Но тогда они и на меня выйдут. Свидетелем подтянут. А я сам в розыске.
— Не волнуйтесь. Никто на вас не выйдет. И дела против участкового возбуждать не будут. Не их уровень. Слишком мелкая сошка. Вот заполучить стукача в отделе милиции возле Янтарного комбината — это совсем другое дело. Только не обольщайтесь. Янтаря, что этот участковый у вас отнял, не вернут. Доказательств нет. Если начнут требовать, сами могут попасть под вымогательство. Ну а потом забудете об этом участковом навсегда. Не побеспокоит. Даже больше: будет следить, чтоб кто-нибудь другой не побеспокоил.
— Спасибо большое!
— Деньги для передачи участковому приготовьте в мелких купюрах. Чтоб видно было, как пересчитывает. При этом постарайтесь разговор завести так, чтоб он на камеру подтвердил, это деньги за шантаж и вымогательство… Молодой человек! — адвокатесса, подняв руку, обратилась к проходившему официанту. — Рассчитайте нас, пожалуйста!
— Тамара Артемьевна, я заплачу! — Николай снова полез в карман за деньгами.
— Не надо! — она остановила его, выставив вперед ладонь. — Я вас сюда пригласила.
— Нет-нет, заплачу!
— Да оставьте этот свой мужской шовинизм! Говорю, уберите деньги! Вам еще понадобятся. Лучше скажите, где все это время прятались?
— Бомжом был. Федор Иванович помог занять место одного такого, умершего. Я говорил: его паспорт мне дал.
— Бомжом? — удивилась адвокатесса. — Оригинально. Ни за что б не подумала. Теперь понятно, почему вас найти не смогли, даже за вознаграждение. Тяжко пришлось?
— По всякому.
— Я знаю, что такое быть бомжом. Сильный вы человек, Николай Анатольевич. Не каждый смог бы добровольно залезть в это дерьмо и потом из него выбраться.
— Я еще не выбрался.
— Но ведь стараетесь. Ну а коли стараетесь, то выберетесь! Обязательно выберетесь! Уверена!
Официант принес счет в кофейной турке вместо папки.
— Если только с вашей помощью, — добавил Николай.
На это Тамара Артемьевна улыбнулась, достала из сумки и сунула в турку купюру. Все встали, оделись и вышли из кафе.
— Николай Анатольевич, — обратилась адвокатесса, когда шли обратно в ее офис, — не будете возражать, если я ознакомлюсь с вашими документами?
— Зачем вам?
— Чисто профессиональный интерес. Хотелось бы ознакомиться со схемой.
— Да пожалуйста! Схема проста до безобразия. Рейдерский захват через развод и раздел имущества.
— Не так уж и проста и, главное, неординарна. Так я оставлю у себя?
— Конечно. Мне они не нужны. По крайней мере, сейчас.

Осень опять поменяла цвета. На голых ветках деревьев и кустарников все еще трепыхались одиночные листочки, упорно не желая присоединиться к остальным, давно опавшим и развеянным ветрами. Серые дожди из серого неба. Короткие дни и длинные ночи. Все, как обычно для ноября. Вот только море уж больно спокойное. Шелестит в свинцовой ряби под крики чаек у берега. В этом году сезон осенних штормов природа решила пропустить.
Жить в «шалаше» поздней осенью — не такой уж и рай, даже если милый рядом. А впереди еще зима с бесконечным ожиданием лета и осознанием того, что, быстро промелькнув, снова наступит такое же. Николаю-то что? Он мужик и привык к гораздо худшим условиям. Марина же, похоже, стала уставать от этого спартанского быта в фургончике на берегу моря, в котором из удобств только тепло, газовая плитка, мини-мойка да ее ноутбук, по которому вечерами смотрели фильмы с дисков. Остальное — на улице. Туалет в кустах — еще полбеды. Но вот ежедневные гигиенические процедуры, особенно женские, — уже проблема. Если ему хватало по утрам окунуться в море, а приспичит помыться — выносной душ с необязательно теплой водой, то Марине требовалось уединение за холмиком. Не будет же она при нем. Каждый раз набрать в тазик теплой воды, выйти на улицу и оголиться в любую погоду: в дождь и холод. Простите за интимные подробности, но это наиболее наглядная из десятков других мелочей, показывающих, что романтика здесь еще та. Летом пару недель отпуск провести — куда ни шло. Но вот постоянно жить в таких условиях вдали от цивилизации, магазинов, кафе, кинотеатров и просто людских лиц — уже испытание, не каждой под силу.
Марина стойко переносила все тяготы и невзгоды бытовой неустроенности отшельнической жизни. Ни жалоб, ни упреков, ни поскуливаний. Если из-за чего и раздражалась, никогда не показывала. Всегда милая, заботливая, ласковая, в то же время требовательная и строгая, особенно в части порядка. Ведь без такового в подобных условиях ей было бы вообще невыносимо. Николай видел, как ей тяжело. Жалел, пытался облегчить и скрасить, но… Выше головы не прыгнешь и подарить любимой звезду с неба можешь только пообещать.
Однообразную жизнь скрашивали долгими беседами перед сном. Болтали о всяком: о природе, о погоде, о книгах и театре, делились веселыми и не очень воспоминаниями. Еще и мечты обоим грели душу, помогали пережить трудности. Мечтали о простеньком, о реальном. Как он, наконец, получит документы, и они уедут в другой регион или обоснуются здесь, в одном из районных городков области. Как найдут нормальную работу. А он, может быть, попробует заняться тем, что у него когда-то неплохо получалось, каким-нибудь бизнесом. Как сходят к зубному и вставят ему зуб. Марина на это шутила, что тогда ей придется купить еще и рогатку, других баб отгонять от такого вот красавчика. Мечтали о детях, которых она ему родит. Обсуждали, как быть с квартирой в строящемся доме, за которую ей осталось сделать лишь один взнос в сто пятьдесят тысяч. Решили: как дом будет построен, так сразу в квартире сделают ремонт и сдадут. А на эти деньги будут снимать жилье там, где поселятся. Через пять лет, когда минет срок давности за преступление, которое повесила на него бывшая жена, лишив возможности расплатиться по долгам, вернутся в Калининград и будут жить в этой квартире, никого и ничего не боясь… «Мечты, мечты. Где ваша сладость?»
Как же уныло и бесконечно долго тянулись эти короткие дни ноября. Николаю-то хоть было чем здесь заняться. Ежедневно выходил на берег с сачком ловить янтарь, а больше — на рыбалку. Мелкая волна — ни туда ни сюда — да ветер южных направлений ничего к берегу не прибивали. Ни крошки янтаря за месяц. Зато рыбы полно. Почти каждый день с уловом. На завтрак, обед и ужин — рыбные блюда. Поднадоело. Сдавать копченую рыбку уличным торговцам и в кафе близлежащего городка осталось единственным доходом, пополнявшим скромный бюджет. Да и то брали через раз. У них у самих покупателей почти нет. Сезон туристов закончился. Николай ждал штормов, как манны небесной. А их все не было. Погода словно издевалась.
К середине ноября Марина не выдержала такой однообразной, унылой жизни, когда весь день одна в тесном фургончике, аки старуха, ожидавшая своего старика с берега синего моря. Правда, он вовсе не старик, да и ей до старухи еще… И море не такое уж синее. И золотые рыбки в нем че-то не ловятся. Решила найти работу, чтоб чем-то занять себя. Да и деньги уж больно нужны. Николай не возражал. Понимал, как тяжко ей здесь целыми днями одной. Очень переживал, что Марине вскоре все это надоест и она его бросит.
Приморск и Балтийск, Янтарный и Светлогорск, Пионерск и Зеленоградск… За неделю Марина объездила на машине все эти близлежащие приморские городки в поисках работы. Мертвый сезон. Вакансий вообще нет. Пришлось искать в Калининграде. А это пятьдесят километров в одну сторону и столько же обратно. Но и там помоталась в поисках. С трудом нашла работу фасовщицы мясной нарезки в небольшой фирме с окладом в шестнадцать тысяч рублей и месячным испытательным сроком. Теперь Николай, вернувшись с берега, до позднего вечера ждал, когда Марина приедет с работы. Места себе не находил, переживая за нее.
Вот скоро и зима. Пошла последняя неделя ноября. Адвокат Николаева Тамара Артемьевна благими вестями не радовала. Каждую пятницу Марина звонила ей, спрашивала: «Как там с нашим делом?» В ответ: «Пока ничего». Тем временем срок выплаты дани участковому Сенатору приближался. При таких ветрах и отсутствии штормов Николай за месяц не добыл ни кусочка янтаря. Чтоб наскрести денег, ему пришлось съездить на рынок и продать единственный оставшийся у него трехсотграммовый оковалок. Всего-то четыреста десять долларов выручил. Копатели, открывшие новое месторождение где-то в районе аэропорта Храброво, сбили цены. Остальные девяносто добавила Марина.
Старлей Сенатор, как и обещал, появился ровно через месяц, в среду, двадцать пятого ноября. У Николая к его приезду было все готово. Во внутреннем кармане куртки диктофон, под пуговицей в петельке микрофон, на крыше фургончика, с угла, установлена миниатюрная видеокамера, направленная на полянку у входа. В тот день Марина была на работе, и ему пришлось возиться с аппаратурой одному. Часа два наблюдал с высоты авандюны за проселком. Заметив вдалеке милицейский уазик, быстренько спустился, включил камеру, диктофон и приготовился.
— Ну и?! — громко заявил участковый еще на подходе.
В шинели, фуражка на затылок. Руки в карманы. Щеки и нос покрасневшие, глаза блестят. Похоже, с утра уже изрядно так принял на грудь или после вчерашнего успел опохмелиться. Данное обстоятельство Николая более чем устраивало. Меньше шансов, что заподозрит видеосъемку.
— Здравствуйте! — поздоровался Николай, стараясь не показывать внутренние мандраж и возбуждение, появившиеся, как только увидел машину участкового.
— Здоровее видали! — развязно ответил старлей на подходе, еще за несколько шагов распространяя амбре свежего перегара. — Приготовил?!
— Товарищ старший лейтенант!..
— Тамбовский волк тебе товарищ, урка! — перебил участковый.
— Э-э-э… гражданин начальник…
— Во! Могёшь! Сечешь тему! Деньги приготовил?!
— Вы же знаете, погода какая была! За месяц ни одного броса. Ни крошки янтаря. У меня вообще ничего не осталось.
— А меня *волнует*, что у тебя там осталось?! Ты что, кинуть меня вздумал?! — от благодушия, с которым пришел, у старлея не осталось и следа. Рожа еще более раскраснелась, глаза выпучил, губы кривит.
— Нет. Но я говорю, погода… С октября бросов вообще нет.
— Мне *пофиг* твоя погода! — брызжа слюной, прорычал мент. — Ты не за погоду платишь!
— Да. За то, что тут янтарь ловлю.
— Именно! И что живешь здесь.
— Ну не было янтаря! Не было!
— Да ты че мне тут, *блин*!.. Я спрашиваю, деньги приготовил?!
— Гражданин начальник! Может, в этом месяце двести пятьдесят? А? Нету больше!
— Ты вообще *охренел*?! Какие двести пятьдесят?! Тебе сказано: пятьсот! Значит, пятьсот!
— В следующем месяце остальное отдам!
— Какой, твою мать, в следующем месяце? А в этом что?! Что я Бугру отдам? Из своей зарплаты, что ли? С меня тоже требуют!
— Но…
— Без «но» мне тут! Деньги давай! — рявкнул мент. — А то сегодня я тут устрою тебе маски-шоу!
Изобразив испуг, Николай полез в карман, достал нетолстую сложенную пачку, передал участковому. Увидав деньги, мент тут же смягчился, перестал пучить глаза и даже слегка улыбнулся.
— Во! Сколько здесь? — спросил он, разглядывая пачку.
— Должно быть пятьсот.
— Так должно быть или пятьсот?!
Николай не ответил, а старлей взялся пересчитывать пяти-, десяти- и двадцатидолларовые купюры.
— Ты что, на паперти их собирал, что ли? — спросил он, сбился, начал считать по новой. — Четыреста девяносто. Четыреста девяносто пять. Пятьсот! — закончил счет, акцентируя на последнем числительном. — Ровно. Молодец! А плакался мне тут. Погода у него хреновая. Меня слезой не прошибешь! И давай так: чтоб я о погоде больше не слышал! Понятно?!
— Понятно, — буркнул Николай, радуясь такой словоохотливости участкового и переживая за запись, получится ли.
— Ну а коли понятно, тогда бывай! Ровно через месяц. И чтоб больше мне никаких погод!
Старлей сунул деньги в карман, повернулся, собрался уйти, но тут что-то вспомнил:
— А! Хотел спросить. И все-таки, как тебя по-настоящему зовут?
— Иванов Иван Иванович.
— Опять борзеешь?!
— Кажется, я вам плачу за то, чтоб не спрашивали.
— Хм! Тоже верно… Ну тогда пока, Ваня!
Участковый ушел, а Николай облегченно выдохнул, все еще испытывая внутреннюю дрожь от напряжения.
Марина вернулась с работы поздним вечером очень уставшая. Но все равно после ужина вместе посмотрели на ноутбуке видеозапись. Хоть и не по центру кадра, участкового видно хорошо: и как берет деньги, и как пересчитывает. Николай там только со спины. То, что надо. Смеялись от души, словно над комедией какой. Аудиозапись тоже вышла внятной. Видео тут же отредактировали, убрав лицо Николая, когда включал и выключал камеру. Следующим утром Марина взяла оборудование с видеозаписями с собой в Калининград, на работу, чтоб в обеденный перерыв отвезти адвокату Николаевой. От нее по-прежнему вестей не было.
Первый день зимы принес долгожданные перемены. Задул северо-запад и, вроде как, шторм надвигается. С сачком и в гидрокостюме, в сопровождении Читы, Николай возвращался к фургончику пообедать. С шести утра, как только проводил Марину на работу, вышел на берег патрулировать. Хоть и пустой, но настроение приподнятое. Похоже, скоро дело пойдет, янтарь, наконец, будет. Взобравшись на авандюну, заметил: у него гости. По полянке возле фургона, сунув руки в карманы и ссутулившись, по песку взад-вперед вышагивал человек в серой шинели и милицейской фуражке. Участковый Сенатор. Его тут еще не хватало! «И че ему здесь?» — подумал Николай, спускаясь.
Увидав Николая, старлей заспешил навстречу. Лицо сильно изменилось, осунулось и, вроде как, посерело. Глаза покрасневшие и не на месте, бегают туда-сюда. Своим еще более запавшим подбородком, прикрытым бородкой, он сейчас напоминал суслика. Нашкодившего суслика. Ни следа от прежних заносчивости и наглой самоуверенности.
— Здравствуйте! — поздоровался старлей, отведя взгляд в сторону.
— Здравствуйте! — ответил Николай.
— Валерий Данило… Или… Иван Иванович… Э-э-э… Неважно, — обратился участковый, запинаясь. Говорил быстро и нервно: – Я у вас… ну-у-у… типа того, в долг брал. Вот, возвращаю. Здесь ровно пятьсот баксов, — протянул деньги, сложенные пополам.
— Так скоро возвращаете? — в тоне Николая слышалась издевка. — А другие пятьсот баксов и семь кило янтарных шариков вернуть не хотите?
— Какие семь кило?! Какие еще пятьсот баксов?! — нервно огрызнулся старлей. — Вы это о чем?!
— Хм! — усмехнулся. — Ладно уж, ни о чем. Это так, к слову.
Николай взял у участкового деньги. Тот тут же развернулся, процедив сквозь зубы, заикаясь: «И… Из… Изви… те, пожалуйста! Д… До свидания!» — и чуть ли не бегом заспешил в сторону проселка.
Провожая взглядом удаляющуюся фигуру в серой шинели, Николай подумал, что видео- и аудиозапись дошли до кого следует. Похоже, участкового поставили-таки раком, сделав предложение, от которого не смог отказаться — стучать на начальство своего отдела. Заодно попросили вернуть взятку, факт получения которой был запечатлен видеокамерой. По остальному — семи килограммов шариков и октябрьским пятистам баксам — доказательств не было. Стало быть — не брал. Но и это устроило. Не столько возврат денег, сколько то, что теперь участковый больше не посмеет его шантажировать и отстанет навсегда.
Марина, вернувшаяся поздно вечером с работы, тоже обрадовала. Днем звонила Тамаре Артемьевне, и та назначила встречу на завтра, в субботу, в десять, в том же кафе. Стало быть, результат есть. Вот только какой? В кои-то веки засыпали беспечно, без переживаний и постоянной тяжести на душе из-за нерешенных проблем. Появилась надежда.

— Здравствуйте! — Марина и Николай по очереди поприветствовали Тамару Артемьевну, сидевшую за столиком.
Там уже было накрыто на троих: салатики, омлеты с сосисками, круассаны, сок, кофе, чай.
— Здравствуйте! — чуть привстав, адвокатесса ответила на приветствие. — Простите, еще не завтракала. Вот, позволила заказать на свой вкус. Кстати, уже все оплачено. Это чтобы вы, Николай Анатольевич, не совали свои деньги. Присаживайтесь!
Не ожидавшие такого приема, они переглянулись, неуверенно сели за стол и застыли, не зная, как быть дальше, начинать разговор или взяться за еду.
— Начнем с завтрака! — предложила Тамара Артемьевна, придвинула к себе салат и взяла вилку. — О делах потом.
Послушались, тоже взялись за вилки, хотя с аппетитом не очень. Уж больно не терпелось узнать, какие вести им принесли.
— Ну-с, господа, вернемся к нашим баранам! — начала адвокатесса, когда поели и официант убрал со стола посуду, оставив только чашечки с кофе и чаем. — Что у вас с участковым?
— Даже не знаю, как благодарить! — ответил Николай. — Вчера приходил, извинялся. И пятьсот баксов вернул, на которых мы его засняли.
— Вот видите, как все уладилось! Он больше не побеспокоит… С этим вопросом разобрались. Теперь о деле. С чего начать? С хорошего или плохого?
Николай пожал плечами, не зная, на что решиться.
— Пожалуй, начну с хорошего. Нашлись контакты в миграционной службе. Там сейчас много народу из бывших советских республик гражданства добиваются. Есть возможность достать документы одного из них. Тогда вы от его имени сможете получить вполне легальный паспорт, и вся ваша предыдущая история останется за границей. Как вам такой вариант?
— Это было бы замечательно! — воскликнул Николай, вскинув брови. У Марины тоже радостно округлились глаза.
— М-гу… Имеется один гражданин Киргизии. Ваш ровесник. Шестьдесят восьмого года рождения. Полукровка. Мать русская. Уроженец Талды-Булака. Это в ста километрах от Бишкека. Не женат. Детей нет. Живет в России с две тысячи третьего. В октябре подал заявление на гражданство. Почти одновременно через родственников получил вид на жительство в Бельгии. Поэтому наше гражданство его уже не очень-то интересует. Там пособия по девятьсот евро. Если заменить фотографии и биометрию в его личном деле, а также в других документах, то вы смогли бы за него получить совершенно легальный паспорт гражданина.
Услыхав, Марина и Николай оживились, заулыбались.
— То хорошая новость, — продолжила Тамара Артемьевна. — Есть и плохая. Все это будет стоить тринадцать тысяч евро.
Понадобилось секунд десять, чтобы до них, наконец, дошло значение названной суммы. Сидели все так же, улыбались. Ну а как дошло, их губы синхронно стали выгибаться в другую сторону. Глаза потускнели, рты пооткрывались. Так и застыли. Сумма показалась неподъемной.
— Сколько? — уточнил Николай, сглотнув.
— Тринадцать тысяч. Из них десять — этому киргизу, остальное — взятки. Требовали, конечно, больше. Киргиз — пятнадцать. А эти — пять. Удалось скинуть. Но это уже край. Меньше не подвинутся.
— У меня нет таких денег, — произнес Николай внезапно севшим голосом. — Нам это просто не по карману.
— Николай, давайте не так трагично! Вопрос решаем. Деньги нужны не сейчас. Этот киргиз собирается окончательно переехать в Бельгию где-то в апреле. Пока мотается туда-сюда. Я договорилась об отсрочке. Оплата нужна будет к этому времени. Единственное, потребовал две тысячи задатка. А вот с этим надо решить в течение недели.
— Но у меня и таких денег нет. Участковый вернул только пятьсот баксов. Может, еще четыреста наскребем. Но две тысячи евро!.. Нет, так быстро найти не сможем.
— Я машину продам! — оживившись, воскликнула Марина.
— Мариш, Мариш! — Николай положил руку на ее запястье. — Твоя машина где-то штуки полторы баксов стоит максимум. Если продать быстро, то вообще штука. Но и на это потребуется недели две. Тамара Артемьевна, — обратился к адвокатессе, — этот вариант мне не подходит. Я не достану столько денег. Да еще этот задаток. Может, есть другие варианты, чтоб документы сделать?
— У других вариантов гарантии результата еще меньше и стоят дороже.
— Тогда… — Николай задумался. — Тогда, к сожалению, вынужден отказаться. Я не могу себе этого позволить.
— И что дальше делать будете?
— Поживу, как и жил, без документов, пока денег не соберу.
— Николай Анатольевич, вам нравится быть бомжом? — тон у адвокатессы стал совсем жестким и вопрос задала, как прокурор на допросе.
— Нет, не нравится.
— И те пять лет, что скрывались, наверное, были самыми лучшими в жизни?
— К чему вы это?
— К тому, что все эти ваши мучения могут оказаться напрасными. Вам очень повезло, что за это время вас не сцапали. Просто чертовски повезло! Но все еще могут в любой момент задержать. Элементарная проверка документов. Оснований долго искать не надо: не там дорогу перешел; какая-нибудь уличная драка, в которой даже не участвовали, а стояли рядом; добрые соседи настучали; наконец, патрулю не понравились. Поймают без документов и задержат на двое суток до выяснения личности. И уж поверьте, за это время выяснят. Сейчас это куда проще, чем пять лет назад. Уже существует единая информационная база. В первую очередь проверяют лиц, находящихся в розыске. Ставят фильтр по полу, возрасту, приметам и так далее. В конце концов вскроется, кто вы такой на самом деле. Я не говорю о случаях, что вас кто-то случайно узнает и сдаст. Тогда, милейший, с вашими статьями уже не выпустят. Долго разбираться с беглым не будут. Быстренько дело в суд — и там впаяют лет восемь строгого, тоже особо не вдаваясь. Спросите: почему восемь, а не десять?.. Так скидку сделают, что невиновен. Потому что раньше надо было свою невиновность доказывать. Раньше! И это может случиться не сегодня и не завтра, а еще через четыре с половиной года, незадолго до окончания срока давности, когда жизнь только наладится. Тогда все одномоментно рухнет. Вы этого хотите?!
— …
— Но лишиться свободы — еще не самый худший вариант. Я ознакомилась с вашими документами. Любопытная вещь. Там все рассчитано на то, что никто и никогда не будет оспаривать действия по захвату имущества. Никто не станет права качать. Вы уверены, что спустя пять лет они отказались от своих планов? Может, хотите рискнуть, проверить, пришьют ли вас в КПЗ или нет?
— Мы найдем деньги! — возбужденно воскликнула Марина, испуганная описанной перспективой.
— Мариша, ну… где мы найдем? — Николай обнял ее одной рукой, успокаивая.
— У родителей попрошу! Или… Может, у брата есть… У знакомых поспрашиваю.
— Ой-и-и! — Тамара Артемьевна вздохнула, глядя в стол, и пробормотала себе под нос: — Меня ж муж убьет, — подняла голову и продолжила мрачно: — Все думают, у адвокатов гонорары, деньги девать некуда. Да, бывают выгодные дела. Но, в основном, по мелочи. Сама вся в долгах. Ипотека висит за офис. В общем так! — ее голос и тон сменился на жесткий, не терпящий возражений. — Вам еще жить на что-то. Две тысячи евро задатка найду. Сама заплачу. Остальные одиннадцать тысяч надо будет собрать до апреля. Помогу вам с этим. По тысяче в месяц буду откладывать. Вам останется достать только тысяч шесть.
— Тамара Артемьевна, большое спасибо, но я не могу от вас принять!
— Николай Анатольевич, а вы о Марине подумали, прежде чем отказываться? Каково ей будет, если вас схватят?
— Но…
— Никаких «но»! Сегодня же выплачу этому киргизу задаток. А в отпуск через год съезжу. Вам до конца апреля найти еще где-то тысяч шесть.
— Нет, не надо… — протестуя, воскликнул Николай, но его перебила Марина:
— Спасибо! Спасибо вам огромное!
— Это не меня, это Федора Ивановича благодарите. Только ради него.
— Я вам все верну! — сказал Николай после замешательства. — Заработаю и верну. Клянусь!
— Не сомневаюсь, — тон у адвокатессы опять изменился, стал каким-то уставшим, как навалилось что. — И чтоб мои вложения не оказались напрасными, будьте любезны, пока не получите документы, пореже появляйтесь в городе, особенно в людных местах. Живите себе там, в фургончике на берегу, ловите янтарь. Ну а как получится с документами, переедете куда-нибудь, снимете жилье, устроитесь на нормальную работу. И до окончания срока давности будете жить тихо и скромно, не высовываясь. Ну а потом… Потом опять ко мне. Там что-нибудь придумаем.
— Спасибо вам! — с жаром поблагодарил Николай.
— Спасибо! — Марина вторила ему также. — Вы хороший человек!
Тамара Артемьевна откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди, взгляд перед собой в пустоту и губы кривятся — то ли от сожаления, то ли от воспоминаний.
— Все мы хорошие, — негромко сказала она, — особенно когда спим зубами к стенке.

Сложенный пополам блокнотный листок Николай увидел сразу, как зашел в фургончик. Он лежал на видном месте, на кухонном столике. Сердце ёкнуло в предчувствии чего-то очень плохого потому, что его здесь быть не должно.
Сегодня, как обычно, встали рано, умылись, позавтракали, и в начале седьмого он проводил Марину на работу. Сам же натянул гидрокостюм, взял сачок, закрыл дверь на ключ и в сопровождении Читы отправился патрулировать берег в поисках броса янтаря. Сходил более-менее удачно. Выловил пару кусков со спичку, с десяток — по полспички да мелочи — граммов двести. В море, недалеко от берега, в полукилометре отсюда, заметил еще большое темное пятно донного мусора, над которым кружили чайки. Если ветер не изменится, часа через два подтянет, и будет брос. Поэтому решил пока сходить пообедать пораньше. Ведь потом будет некогда. Вернулся к фургону, открыл дверь. Марины не должно быть до восьми вечера. Ее быть не должно, а вот листок есть. И откуда он? Взял, развернул. Короткое письмо черной шариковой ручкой. Почерк неровный, спешный, буквы прыгают: «Коля, трудно писать. Поэтому коротко. Нам очень нужны деньги. Другого выхода не вижу. На прошлой неделе из отдела кадров получила вызов на рейс. В пятницу подписала контракт. Сегодня, в половине первого, вылетаем в Москву. Оттуда сразу в Сингапур. Прости меня! Ради Бога, прости! Терпеть не могу вранья. Всегда требовала от других. А сама… Но если б сказала, ты б ни за что не согласился и не отпустил. Тогда не улетела бы. Не смогла. А надо. Нам надо. Потому что по-другому, видишь, не получается. Рейс — три с половиной месяца. Всего три с половиной месяца. Надеюсь, выдержу.
Всё, не буду рвать сердце ни тебе, ни себе! Можешь презирать меня. Можешь даже бросить. Пойму. Если я…» — далее полторы строчки зачеркнуты так, что и букв не разобрать. Завершало письмо: «Коленька, очень люблю тебя! Всё будет хорошо. Прошу, дождись! Марина».
Хотел перечитать, но строчки поплыли. Ни мысли, ни чувств. Рот открыт, глаза расширены до предела. Некоторое время стоял такой пришибленный, держа письмо, ничего не понимая. «Зачем?» — прошептали губы. Еще раз попробовал прочитать. Дошел до: «В пятницу подписала контракт, и сегодня, в половине первого, вылетаем в Москву…» Посмотрел на часы-будильник на полке: четверть двенадцатого. «Успею!» — крикнул сам себе и в одно мгновение скинул плотный, обтягивающий гидрокостюм. К шкафчику. Свитер, куртка, джинсы, кроссовки… Носки забыл… Ну и черт с ними! Оделся быстрее, чем по тревоге. Выходя, увидел на столике деньги, которые раньше не заметил: под листком лежали. Схватил. Быстро пересчитал, расправив веером. Четыре с половиной тысячи. Все, что осталось у нее. Деньги в карман — и на улицу. Закрыл фургон. Снял с кронштейна велосипед и, приказав Чите: «Охраняй!» — по песку к проселку. На дороге вскочил на велосипед и что есть силы надавил на педали. Домчался до шоссе. Велосипед — в кусты. Выбежал на обочину, стал голосовать. Три машины промчались мимо. Заметив четвертую, легковушку-каблучок с грузовым отсеком, которая тоже не хотела останавливаться, встал на проезжей части поперек полосы, раскинув руки. Громкий «Би-и-и!» сигнала, визг тормозов и отборный, чисто русский мат молодого мулата, сидевшего за рулем, слышимый даже сквозь закрытые стекла. «Аэропорт! Храброво! Четыре штуки!» — открыв дверцу и согнувшись, проорал Николай, перебивая матюги шофера. Тот тут же успокоился, изобразил понимание и кивнул, мол: «Садись! Поехали!»
Слава Богу, водитель-мулат ничего не спрашивал, а, поняв срочность задачи, топил на газ, сосредоточенно припав к рулю. Николай ерзал на сиденье, мысленно подгоняя машину, и без того несущуюся с нарушением всех правил. Ему же казалось, еле тащатся, а минутная стрелка часов на панели приборов, наоборот, вертится неимоверно быстро.
Двенадцать ровно. Уже с горки виден поворот на Романово. Оттуда до аэропорта минут двадцать. Успевает, но… Переезд, твою мать! За сто метров замигало красным, и звонок, как на школьной перемене, — шлагбаум опускается. Прямо перед носом из земли поднялись заградительные отбойники. Сука! Не объехать! Николай выскочил из машины и стал оглядываться влево и вправо, высматривая поезд. «Только бы электричка! — думал он. — Только бы электричка! Если товарный, это надолго!» Через пару минут слева показался состав. *Блин*, товарный! Приближался не спеша и лениво, километров двадцать в час. Мимо загромыхали грузовые вагоны, цистерны, платформы: «Тудух-тудух, тудух-тудух…» И этому «тудуху», казалось, не будет конца. Николай в отчаянии присел на корточки, склонил голову и зажал ладонями уши, чтоб не слышать мерного перестука. Водитель тоже вышел из машины, достал сигареты и нервно выкурил одну, пока поезд проходил.
Взвизгнув тормозами, машина резко остановилась у входа в здание аэропорта. Николай протянул четыре тысячных бумажки. Мулат-водитель вытащил только одну, сказав единственное за всю дорогу: «Удачи!»
Только подошел к дверям аэропорта, как услышал нарастающий гул самолета. Через сквозное остекление зала увидел: с другой стороны, через поле, по взлетной полосе самолет набирает скорость. Задрался нос, оторвался от земли, взмыл в небо и исчез из виду, скрытый перегородкой. Остался лишь удаляющийся гул. И тот вскоре стих. Опоздал. Улетела. И словно завод у механического зайчика кончился. В одно мгновение тело стало ватным. А внутри… пустота-а-а.
Обратно домой, к фургону, добирался автобусами с пересадками, кружным путем через Калининград. Из аэропорта прямых маршрутов не было. Трех часов хватило, чтобы всё обдумать. Ничего хорошего. Одна гадость в голове, да самоедство гложет.
Надежды, что вселили шторма, начавшиеся в первых числах декабря, как-то быстро поугасли. Шторма штормами, но янтарь так и не шел. Прибивало к берегу пятна мусора, да почти весь пустой. Вот так вот и жди у моря погоды. А дождешься — тоже радости никакой. За первые две с половиной зимние недели наловил янтаря всего-то на сто шестьдесят граммов шариков наточить. Если так и дальше пойдет, то к апрелю и трех тысяч евро не соберет. Каждый раз, возвращаясь поздно с работы, Марина с надеждой спрашивала его: «Как сегодня?» В ответ разводил руками, мол, пусто, либо показывал в ладони горстку камешков, которую добыл за день. Она старалась никогда не показывать, но было заметно, что сначала просто расстраивалась, а потом чуть ли не слезы на глазах. Тут же отворачивалась, бралась за какое-нибудь дело, чтоб не видел ее глаз. Пробовал успокоить, объясняя бодрым тоном, что ничего страшного, что еще обязательно повезет и будет хороший брос, как в первый его раз, когда голыми руками хапнул аж четырнадцать кило отборного янтаря, которого с лихвой хватит, чтоб выкупить документы. Хотя сам уже не верил в такое. И она тоже не верила. От янтарщиков, изредка заглядывавших на огонек чайком согреться, слыхала разговоры, какой хреновый ныне сезон выдался и как редко случаются богатые бросы. От его жизнерадостных успокоений Марина только раздражалась, замыкалась в себе, отмалчивалась. Потом понял, что в таком состоянии ее лучше не трогать. Сама быстрее успокоится.
Только сейчас, наблюдая в окно автобуса за мелькающими мимо деревьями, до него дошло то, чего раньше не замечал. Как сильно изменилась Марина за последние десять дней. Ни прежней веселости, ни разговоров перед сном. Замкнется, молчит, думает о чем-то. А то вдруг, внезапно, в ней вспыхивала такая нежность! Льнет, обнимает, целует, гладит рукой. Но ей нужен был вовсе не секс, а его тепло, чтоб прижаться, почувствовать, просто лежа в обнимку. Так она и засыпала. А он еще долго лежал, не решаясь убрать ее голову с затекшей руки. Видать, Марина уже тогда решилась и знала, что предстоит расставание.
Николай слишком хорошо помнил рассказ Марины, что ей пришлось пережить в рейсах. Постоянные домогательства капитана и изнасилование половиной комсостава на последней стоянке в Сингапуре, о чем стало известно всему экипажу. Вот каково теперь ей будет в этом рейсе среди толпы озабоченных мужиков? Как об этом подумал, чуть не взвыл в голос. Внутри все печет и рвет на части от мысли о том, что его женщину там… Злость, ревность, приступы бессильной ярости и гнусные картинки перед глазами.
«Ну зачем?! Зачем?! — стиснув зубы, цедил он и бился лбом о стекло автобуса. — Из-за чего?! Ради этих чертовых документов?.. Мы б достали деньги!..» Приступ тихой истерики прекратила мыслишка, внезапно появившаяся. Мерзкая такая, скользкая. «А с чего это я решил, что она пошла в рейс ради моих документов? Блин, эгоист! Только о себе. У нее ж квартира, о которой мечтала и ради которой пошла в море. Какие тут, к черту, документы?! Ей же в мае еще взнос нужно сделать, чтобы оплатить! Говорила, сто пятьдесят тысяч. Так вот из-за чего улетела. Квартира еще. А я-то!.. И ради квартиры идти на такие унижения?! Но как так можно?!» Разочарованный, немного помусолил эти мысли. Их перебило другое, более разумное: «А кто я, *блин*, такой, чтоб судить?! Ведь должен был! Должен! Но не смог! Не смог обеспечить любимую женщину. Она сама вынуждена. Сама! Так что, сиди и не *свисти*! *Чудак*!» В таком вот самобичевании, что он просто ссаная тряпка, а не мужик, который не в состоянии ничего сделать, Николай доехал до места. Вышел из автобуса. Нашел в кустах брошенный велосипед и, не садясь, пешком покатил его по проселку.
Учуяв приближение хозяина, Чита оставила свой пост и встретила его метров за сто до фургона. Подбежала, морда расстроенная. Наверное, тоже переживает из-за Марины. Ни прыжков радости, к ногам не жмется. Только немного повиляла хвостом и тихонько пошла следом, иногда попискивая носом, будто плачет. У него тоже душа слезами обливалась.
Вот и фургон. Велосипед на кронштейн. Тут Чита че-то занервничала. Трусит кругами по полянке, остановится, задерет голову и с беспокойством смотрит в потемневшее к вечеру небо, при этом ворчит, порыкивая. То, наверное, далекий гул самолета откуда-то со стороны моря заставил ее нервничать. Николай склонился, потрепал ее за ухом, успокаивая: «Эх, Чита, Чита! Улетела наша Маришка. Улетела. Одни мы остались». Мрачный, подошел к двери, открыл ключом. Внутри, вроде, все то же, но казалось другим: холодным, запустелым, неуютным. Не проходя и не раздеваясь, зажег конфорку газовой плитки, поставил греться чайник. Опять на улицу. По малой нужде приспичило. Еще в автобусе терпел. Когда возвращался от кустов, гул в небе стал сильнее, совсем близко. Задрал голову. На фоне потемневшего неба, невысоко, прямо над ним увидел легкомоторный самолет, накренившийся в вираже, подсвеченный красноватым закатного солнца. Весь белый с красным зигзагом молнии, нарисованной во весь борт, с буквами в разрыве: «SSG». На хвосте номер: «053». За самолетом, на некотором удалении, бесформенной лентой извивалось белое полотнище. Николай несколько секунд провожал его взглядом. Не отрывая взгляда от самолета, хотел зайти в фургон. Остановило негромкое рычание, заставившее обратить внимание. Опустил взгляд. На пороге открытой двери стоит Чита в стойке и рычит на него, злобно оскалив зубы. Странно, она никогда не заходила в фургон. Только поставил ногу на ступеньку, собака еще сильнее оскалилась и зарычала громче. «Чита, ты что это?!» — удивился и протянул к ней руку погладить. Та клацнула зубами, чуть не вцепившись ему в кисть. Едва успел отдернуть. Снова попытался войти, но собака зашлась на него яростным лаем, не впуская. Вообще опешил, не понимая, от чего собака взбесилась. Тут сверху послышался шелестящий свист. Этот свист длился мгновение. Только поднял глаза, как сверху что-то мелькнуло, и тут же оглушительный удар по крыше, от которого фургон содрогнулся, заметно присев. Николай инстинктивно вжал голову, выставил руки и сделал пару шагов назад. Сразу же изнутри фургона послышалось громкое шипение на высоких нотах, чуть ли не свист. «Газ!» — только успело мелькнуть у него, как перепонки едва не лопнули от мощного хлопка, и в лицо вдарило упругими клубами пламени.
Открыл глаза. Над ним потемневшее небо. Под ним мокрый песок. Лежит, раскинув руки. И будто оглох. Лишь писк в ушах. Перевернулся на живот, встал на карачки, помотал головой, в чувство прийти. Попытался подняться на ноги, опершись рукой о песок. Перед глазами все плывет, голова кружится. Не удержался и завалился набок. Тут же собрался — и со второй попытки получилось подняться. Глянул на фургон. Жалкое зрелище. Лобовое стекло и все окошки выбиты. Вместо них — пустые проемы. Заднюю дверь вырвало, и она висела косо на одной петле. Боковую стенку немного выгнуло пузырем. «Чита!» — прохрипел он и, спотыкаясь, ринулся в фургон. Внутри полный разгром. Сразу бросилась в глаза дыра в потолке, где был люк. Его кухонный столик разворотило, и из-под обломков торчит верхушка газового баллона с сорванным редуктором, и из его горловины с шумом вырывается длинный, узкий огненный факел остатков газа. Тут же схватил баллон за ручку, выдрал его из обломков и, отклоняясь от бьющей струи пламени, вышвырнул в дверной проем, подальше от фургона.
Избавившись от баллона, осмотрелся уже более осмысленно, без панической лихорадки. Получалось: что-то свалилось сверху, пробило люк и разворотило кухонный столик, в котором стоял баллон. При этом с горловины сорвало редуктор, и газ под давлением пошел наружу. Не успевшая погаснуть конфорка воспламенила гремучую газо-воздушную смесь, от чего и рвануло. В скоротечном взрыве внутри не успело все загореться. Огнем зашлись лишь рейки обшивки на потолке, в которые било пламя из баллона. Тут же — к водительскому сидению. Через обломки мебели дотянулся до огнетушителя на кронштейне. Через пару минут вывалился из фургона в полусознательном состоянии, заходясь от кашля. Углекислый газ вытеснил кислород, отчего чуть не задохнулся. Немного отдышался — и опять в фургон. Читу нашел под вырванной дверцей шкафа. Собака лежала на боку, вывернув голову так, что морда к спине. Язык вывалился. Струйки еще не запекшейся крови стекают из пасти и уха. Полуприкрытые зеленоватые глаза потускнели. «Чита», — только и смог выговорить, гладя мертвую собаку.
Все еще в шоке, ничего не соображая, чисто на автомате, поднял собаку на руки и приговаривая: «Чита, Чита… Тс-с-с… Сейчас, потерпи… Чита, тс-с-с… сейчас», — положил на одеяло, подпаленное взрывом, завернул, вынес на улицу. В сторонке, под кустом, в песке вырыл руками могилку. Сходил на берег моря, нашел округлый валун. Принес и установил его на холмик. Некоторое время стоял, пошатываясь, глядя на камень. Только сейчас понял, что собака спасла его. Чита, учуяв опасность, не дала ему войти в фургон, пожертвовав собственной жизнью. Если бы не она, то это он сейчас лежал бы там, внутри, со свернутой головой, вывалившимся языком и остекленевшими глазами, пожираемый разгорающимся пожаром. «Уж лучше б я», — с горечью подумал и вернулся в фургон.
Даже в сгустившихся сумерках было видно, какой там разгром. Руки опустились, что делать дальше, не знает. И навалилось. Горечь утрат, тоска одиночества скрутили душу так, что не вздохнуть. Грудь, словно железным обручем сдавило. Заплакал бы, да слезы не идут. Обессиленный, рухнул на колени, задрал голову, воздел руки к дырке от люка, через которую видны звезды. «А-а-а!.. — заорал во всю глотку, когда, наконец, получилось вдохнуть. — За что! — вопил в небо, потрясая кулаками. — За что-о-о!

«Когда две любящие ради тебя пожертвуют собой: одна — жизнью, другая — честью…» — из предсказания цыганки.

Глава 7. Недостойные наследники

За пару недель до этого.
Хриплые завывания композиции Мерлина Мэнсона «I want to kill you…» уже достали. Никак не мог понять: это у него в мозгах или на самом деле слышит. Повернулся набок, сунул голову под подушку. Завывания стали тише. Приподнял подушку — опять громче. «What the fuck!..» — проворчал он, поморщился и снова накрыл голову. Вскоре завывания прекратились. Сознание только стало отключаться, проваливаясь в продолжение сна, как вздрогнул, услыхав ту же мелодию. «Это телефон», — наконец сообразил и плотнее прижал подушку к уху. Через минуту завывания стихли. Но уже не спалось. Хотелось, но не спалось. Откинул подушку, перевернулся на спину, потом на другой бок. Без толку. Сон ушел. Сбросил одеяло. Сел. Немного посидел так, сгорбленный, покачиваясь. Глаза полузакрыты, ничего не видят. Встал и чисто по пеленгу пошлепал босым до туалета. Вышел оттуда уже зрячим. Лицо после ополоснул.
Небольшая квартирка-студия в светло-серых тонах, в которой значительную часть занимал раскладной диван у стены напротив окна. Справа — шкаф для шмоток, рабочий стол с монитором и большими аудиоколонками, на стене над ними — плакат, на котором зеленый Халк сцепился с жутким монстром, в углу — телевизор на кронштейне. Слева, во всю стену — кухня с мойкой, плитой, холодильником и шкафчиками, отделенная барной стойкой с парой высоких банкеток. Перед окном — низенький столик и четыре разноцветных пуфа вокруг. Относительный порядок. Только носки в разных углах, по центру — скомканные джинсы между двумя коробками от пиццы. На низеньком столике — брошенная футболка и полдюжины пустых пивных бутылок да еще засохшая лужа блевотины возле дивана.
Глянул направо. В большом зеркале на дверце шкафа отражался обнаженный молодой человек двадцати четырех лет. Роста среднего и такого же среднего для его возраста сложения. Не атлет, но и дрыщом не назовешь. Видно, что со спортом, если и не дружит, то в приятелях ходил, регулярно чем-то занимался. Взъерошенные, кое-где сосульками, длинноватые для парня темные волосы, закрывающие уши. Вытянутое лицо. Худощав. Густые, сросшиеся брови на нешироком лбу. Темно-карие глаза. Большой, узкий, прямой нос. Тонкие губы. Заостренный подбородок. Выглядит несколько помятым со сна, но, в целом, нормально. Вот только в тусклом взгляде больших глаз читалось: «О-о-о, как же мне хреново!» И это даже не после вчерашнего, а после позавчерашнего. Вчера весь день вообще был никакой.
Вздохнув, молодой человек, пошатываясь, дошлепал босым до окна без занавесок. На улице серо и пасмурно, как и на душе. Низкое ноябрьское небо. Мокрые крыши домов и за ними — очертания опор Бруклинского моста. Левее, вдали, в дымке мороси угадывались силуэты небоскребов Манхеттена. Вид из окна нагнал еще большую тоску.
Вернулся к дивану, сел. Не глядя, пошарил по тумбочке. Нащупал айфон. Включил. С десяток пропущенных вызовов. Даже не стал смотреть, кто там. Сразу к сообщениям в надежде, что на сегодня у кого-нибудь назначена вечеринка и его пригласили. Джон, Рики, Сэм, Эстебан, другие: все прислали ерунду вроде: «Как поживаешь, приятель?» и «Когда долг вернешь?». Было еще одно от кого-то, записанного как «Борсович». Хотел удалить, не читая, как вспомнил, кто это. Сообщение гласило: «Мистер Деян, с прискорбием сообщаю, что ваш отец, Павле Слета, скончался 27 ноября 2009. Прощание с телом покойного и кремация состоятся 30 ноября, в 10 часов, в «Baise Funeral Home», Майами. На ваше имя забронирован оплаченный номер в отеле «Интерконтиненталь». Примите мои соболезнования. Георг Борсович».
Тут же перечитал. «Ну наконец-то!» — выдохнул он. Губы растянулись в улыбке, глаза заблестели. Айфон в руке завибрировал и завыл композицией Мэнсона «I want to kill you…». Вызов принял сразу.
— *Дерём* ти матку! Йош увек спаваш?! — в трубке послышалось гневное по-сербски. (Примечание. Сербская обсценная лексика по звучанию практически не отличается от нашей. Поэтому слова, выделенные звездочками, можете трактовать как Вам угодно. Автор.)
— Привет, дядя Милош! — Деян ответил по-английски, стараясь придать голосу скорби, но не в силах убрать улыбку. — Нет-нет, не сплю.
— Я тебе со вчерашнего дня звоню! — продолжил дядя уже по–английски. — Какого черта не отвечаешь?!
— Э-э-э… Звук отключил. Не слышал.
— Деян…, — после паузы дядя сказал уже другим, траурным тоном, — Павле умер!
— Да. Я знаю. Сообщение получил.
— Так почему сразу мне не позвонил?!
— Я… Как его?.. — Деян замялся в счастливой улыбке.
— Похороны уже завтра!
— Что значит, завтра?! — улыбка сменилась на гримасу недоумения.
— Это значит, придурок, что сегодня двадцать девятое, воскресенье!
— Воскресенье?! — Деян выпучил глаза.
— Живо собирайся! Через два часа самолет!
— Дядя Милош… это… У меня с деньгами… М-м-м…
— Я тебе уже купил билет. Рейс в два тридцать пять пополудни. Аэропорт Кеннеди. Не вздумай опоздать!
— Дядя… мог бы подкинуть на карту немного денег на такси?
— Перебьешься! На автобусе доедешь. На автобус-то хоть есть?
— Э-э-э…
— Ладно, пятьдесят баксов скину. И оденься нормально, в костюм. К отцу на похороны едешь, а не в бордель! Встретимся там. И пошевеливайся! Не вздумай опоздать!
— Спасибо, дядя! Э-э-э…
Деян хотел еще что-то спросить, но вызов сбросили. Положил телефон на тумбочку, встал, подошел к окну. Глаза сияют. Счастливая улыбка. Стоит голый, выпятив грудь. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Далекие силуэты небоскребов Манхэттена, показалось, приблизились и стали отчетливее видны в туманной дымке. С минуту так стоял, глядя с вызовом в окно, пока не спохватился и не бросился к шкафу собираться.

Писклявые звуки органа доносились сверху, из-под высокого шатрового свода просторной залы. Здесь все в красно-желтых тонах из-за кирпичных стен и огромного витража с изображением скорбящего ангела, сквозь цветные стекла которого солнце освещало большую квадратную платформу черного мрамора по центру, на которой стоял лакированный гроб с золочеными витыми ручками. В гробу, застеленном белоснежным, в черном костюме, рубашке и галстуке — человек. Вернее, то, что от него осталось. Визажист морга, как ни старался, так и не смог придать свежести этому лысому черепу, обтянутому желтоватой кожей, из которого торчит горбатый, узкий нос, да лопушатся большие уши. Тонкие губы едва обозначены помадой. Неприятное зрелище болезненного истощения.
Провожающих в последний путь собралось всего шестеро, от чего этот зал прощаний казался пустым. Все в трауре, с букетами в руках. Стоят клином. Первый, ближе к гробу, — Деян в костюме, белой рубашке и галстуке. За ним, слева, Милош, его дядя. Возрастом под пятьдесят, среднего роста и комплекции, чертами лица похожий на своего племянника, только немного обрюзгший, с пивным румянцем на щеках, нос пошел мясистыми бугорками. Справа — женщина в облегающем платье, подчеркивающем фигуру, еще не потерявшую форм. На голове шляпка с вуалью, под чернотой которой угадывалось красивое лицо дамы, тщательно следящей за собой. Правильный овал. Прямой, греческий нос, пухлые выразительные губы (быть может, и свои). Но даже вуаль не могла скрыть выражение стервы в ее больших темных глазах. Прямые черные волосы собраны сзади в хвост. Это Розмари — жена дяди Милоша. По обе стороны от нее — две девочки в одинаковых расклешенных платьях и в детских шляпках. Кузины Деяна. Сюзи шести лет и Паола — четырех. Старшая на голову выше младшей. Паола держит мать за руку, а другой рукой ковыряется в носу. Позади них и правее — грузный, высокий мужчина. Около пятидесяти. Узкий лоб и широкая, массивная челюсть придавали голове грушевидную форму. Негустые усы-«подкова», огибающие губы до подбородка. Короткие волосы с проседью. Небольшие глаза. Бесформенный красноватый нос. Пуговица пиджака еле застегнулась на пузе, отчего по бокам пошли складки. То Георг Борсович, личный мажордом, а попросту — старший слуга покойного. У всех, за исключением девочек, очень печальные лица и грустные глаза. Стоят, ждут начала церемонии.
— И это всё? Больше никого не будет? — спросила Розмари, неизвестно к кому обращаясь. Голос приятный контральто. Говорит высокомерно.
— Нет, мэм, не будет, — пробасил мажордом Георг по-английски с сильным славянским акцентом. — Павле распорядился, чтоб на церемонии присутствовали только самые близкие.
— Какой скромный. Даже после смерти, — миссис глянула на часы. — Кстати, уже десять… Когда же начнут? Еще и это отпевание… Чтоб его!
— Нет, мэм, отпевание было вчера.
— Хвала Всевышнему! — миссис закатила к потолку глаза.
— Почему без нас отпевали? — спросил Милош.
— Павле так захотел. Даже я не присутствовал. Оставил его в церкви и ждал на улице.
— Хм! — Милош хмыкнул и поморщился.
— Георг, когда завещание будут оглашать? — не оборачиваясь и не меняя печальной мины, спросил Деян приказным тоном.
— После похорон.
— То есть, сегодня?
— Нет.
— Завтра?
— Не знаю, когда. Но похороны назначены с седьмого по девятый день с момента смерти.
— С седьмого?! — удивленно воскликнула Розмари и обернулась на Георга. — А сегодня, черт возьми, что мы тут делаем?!
— Сегодня только кремация.
— Нам что, еще и пепел хоронить?! — ее возмущенный голос эхом разнесся по залу, перебивая звуки органа.
— Тише, дорогая! — успокаивал ее Милош и тоже обернулся к Георгу. — Что за похороны еще такие?
— Не знаю. Павле пожелал, чтобы все вы присутствовали на похоронах. Он еще заранее оплатил какому-то похоронному бюро из Цинциннати.
— Из Цинциннати?! — опять громко, с возмущением, воскликнула Розмари и так же, не оборачиваясь, обратилась к мужу сквозь зубы: — Твой братец и при жизни чудил. Так и после смерти тоже.
— Что значит: с седьмого по девятый день? — спросил Милош, повернувшись к гробу спиной. — Его несколько раз будут хоронить?
— Сам не знаю, — ответил Георг, и его нижняя губа немного отвисла, показывая недоумение.
— Выходит, нам еще неделю здесь торчать?! — Розмари нервно поджала губки.
— Так я не понял, — Деян подал голос и обернулся к остальным. — Когда завещание будут зачитывать?
— Тебе сказано — через неделю! — со злой издевкой ответила миссис. — Папаша твой!..
— Мам! — старшая Сюзи перебила мать, дернув подол ее платья. — А почему мы ночевали в гостинице, а не на вилле?
— Да, Георг, — миссис переадресовала вопрос, — почему?! Мы были вчера на вилле. Войти не могли. Пульт не работает. В калитке замки другие. И главное — прислуги нет.
— Там ремонт, мэм, — ответил тот. — Павле передал виллу дизайнерской фирме делать перепланировку. Вся прислуга получила расчет. Я сам уже месяц там не был.
— Почему тогда не на яхте? И вообще, где она? Ее нет у причала.
— Яхта ушла в Амстердам, мэм. Какие-то проблемы с правым двигателем и валами.
— И яхта тоже на ремонте?! — опять на весь зал воскликнула Розмари. — Милош, — обернулась к мужу, — твой братец еще и с ума сошел. Ему подыхать, а он ремонт яхты затеял и виллы.
— Тише, дорогая! — Милош выставил вперед ладони, жестом прося супругу не шуметь здесь. — Ты же знаешь Павле. У него во всем должен быть порядок. Вот и распорядился, чтоб и после него остался. Не успел закончить.
— Не успел он, — нервно сказала миссис, убавив громкость. — Что-то мне это совсем не нравится.
— Мам! — старшая девочка, Сюзи, опять дернула Розмари за подол. — А когда мы поедем на виллу?
— Не знаю. Вон, у Деяна спроси. Теперь он там хозяин.
— Деян! — громко позвала девочка.
Но тут открылась боковая дверь, и в залу вошли двое одинаковых в черных костюмах. Встали по обе стороны от гроба. Все стихли, обернулись в их сторону и приняли скорбные позы. Писклявые звуки органа из-под свода стихли.
— Леди и джентльмены, — начал тот, что стоял слева от гроба, — сегодня мы прощаемся с телом мистера Павле Слета. Согласно последней воле покойного, его пепел после кремации подлежит захоронению. Церемония похорон праха состоится в четверг, третьего декабря. Тогда же и речи. А сейчас, пожалуйста, только попрощайтесь с телом.
Все недоуменно переглянулись. У Деяна, стоявшего первым, губы зло перекосило. Он сунул в карман пиджака сложенный листок с заготовленной речью, который все это время держал в руках вместе с цветами, и замер, не зная, что делать дальше. Дядя слегка подтолкнул его в спину, предлагая подойти к гробу. Послушался, неуверенно подошел, положил цветы покойному в ноги, посмотрел ему в лицо. В душе ничего не дрогнуло по отношению к отцу. Только: «Как он отощал. Не узнать совсем… Уродливый такой стал. Вот какого черта еще какие-то похороны устраивать? Что, крыша напоследок поехала? Или поиздеваться решил?» Постоял так чуток со скорбной миной, склонился и, испытывая отвращение, коснулся губами холодного лба. Отошел, встал в стороне. Остальные, по очереди, последовали его примеру, думая у гроба почти то же самое, что и он. За исключением девочек, которые, разумеется, покойному лоб не целовали, и что в их головках творилось — неизвестно.
Когда от гроба отошел грузный Георг, эти двое служащих скорби взяли крышку, стоявшую у стены, накрыли ею гроб, заперли специальным ключом. Под сводами вновь запищал орган. На платформе вокруг гроба образовалась прямоугольная щель, обозначая отдельную плиту, которая беззвучно плавно ушла вниз вместе с покойным. Тут же сбоку выдвинулась другая плита, закрыв бездну, куда опустился гроб. Миссис Розмари достала платочек и вытерла глазки. Были ли там слезы? Под вуалью не видно.
— Простите, сэр, — Милош подошел и спросил служащего слева, которого посчитал здесь за главного, — что еще за похороны такие?
— Не знаю, сэр, — мужчина пожал плечами. — Обычно церемонию устраивают перед кремацией. Потом иногда — еще одну, когда урну в колумбарий закладывают. Наверное, покойник пожелал, чтоб все близкие присутствовали при его окончательном погребении.
— А что это значит: похороны с седьмого по девятый день?
— Тоже не знаю. Контракт был подписан месяц назад самим покойным. Согласно ему, мы только кремируем тело. Потом урну с пеплом передадим достопочтенному Вуку Зорбе.
— Кто такой Зорбе?
— Покойный назначил его доверенным лицом. Насколько мне известно, бывший сенатор Законодательного собрания Флориды от Республиканской партии.
— Хоронить-то где будут? На кладбище?
— Не знаю, сэр? Место похорон мне не назвали.
— Какая-то ерунда получается. Вам не кажется это странным?
— Нет, сэр, не кажется. За десять лет, что здесь работаю, каких только способов захоронения не насмотрелся. Люди перестали верить в Бога. Вот и изгаляются по всякому. Ваш случай заурядный и вполне пристойный.
— Скажите, как связаться с тем господином Зорбе? Завещание у него?
— Нет, сэр. Мне поручено передать: завещание находится в нотариальной конторе Халдена.
— И что нам делать дальше? Обратиться в контору этого Халдена?
— Да. Вот визитка мистера Кристофера Халдена. Это вам, — служащий передал визитку.
— Ерунда какая-то, — Милош взял и некоторое время изучал ее.
— Могу ли я еще чем-нибудь помочь вам, сэр? — вежливо спросил мужчина.
— Нет. Спасибо.
— Тогда до свидания, сэр. Примите мои соболезнования.
Служащий кивнул и вместе с напарником вышел в боковую дверь. Милош же достал телефон, набрал номер, поглядывая на визитку. Разговор был недолгим.
— *Транда* ти материна! — он эмоционально выругался по-сербски, подходя к другим участникам траурного мероприятия, поджидавшими его.
— Простите, сэр! — пробасил мажордом Георг. — Здесь дети.
— Ай! — отмахнулся тот. — Они по-сербски не понимают.
— Ну! — воскликнул Деян, с надеждой глядя на дядю. — Когда завещание огласят?
— Да, когда? — поспешно поддержала его миссис Розмари.
— Курво! *Дерём* ти крваво! — Милош не удержался и на эмоциях снова ругнулся-таки по-сербски.
— Хи-хи! — хихикнула младшая Паола: — Папа сказал: «Кулво»!
Все смолкли, чувствуя неловкость.
— Мам, мам! — Паола дернула мать за подол платья. — А что такое *делём*?
Даже под вуалью было видно, как сверкнули глаза Розмари.
— Я уже и сама забыла, что это такое, — со злостью процедила миссис, испепеляя взглядом мужа. — Моя сладкая, папа потом тебе сам расскажет.
Милош смутился, опустил глаза и кашлянул в кулак.
— И все-таки, когда завещание огласят? — настаивал Деян.
— Сказали, одиннадцатого декабря, — ответил дядя.
— Нам что, почти две недели здесь торчать?! — возмутилась миссис.
— Нет, дорогая. Тебе не обязательно присутствовать. Ты можешь с детьми улететь домой.
— Улететь?! — она еще сильнее возвысила голос. — Ну уж нет! Я хочу досмотреть весь этот цирк до конца!
— Но в самом деле, чего ты будешь здесь, в гостинице? Да еще с детьми. Езжай домой. А одиннадцатого вернешься.
— Так и хочешь меня спровадить! Да?! Небось, опять по шлюхам собрался?!
— Тише, дорогая! Девочки!
— Что — девочки?!
— Дядя Милош, — своим обращением Деян прекратил ссору, готовую вспыхнуть между супругами. — Что за похороны такие странные, в три дня? Они хоть что-то сказали?
— Сами не знают. Согласно последней воле Павле, отсюда пепел передадут какому-то Вуку Зорбе. Тот потом — представителю похоронной фирмы из Цинциннати. «Небесные похороны» называется. Завещание огласят после получения от них акта о захоронении. Акт подписывают свидетели и заинтересованные лица. То есть я, Деян и Георг.
— Значит, меня в число заинтересованных не включили?! — на повышенных тонах, нервно спросила миссис Розмари.
— Дорогая, я ж тебе говорил: лети с девочками домой. А к оглашению вернешься.
— Мы остаемся здесь! Понятно? — жестко заявила миссис.
— Хорошо, дорогая.
— Как связаться с этой фирмой «Небесные похороны»? — Деян спросил дядю.
— Сказали, с нами сами свяжутся. Третьего числа, в пять утра, к отелю подадут машину, которая отвезет до места похорон.
— В пять утра?! — удивился Деян. — Так рано?! И куда? Куда повезут?
— Не знаю.
— Как все загадочно! — с сарказмом вставила Розмари. — Я же говорила: твой братец *чудак* редкостный! Хотя бы люкс в отеле нам заказал!
— Постойте! — воскликнул Деян. — У меня денег вообще нет. В отеле только завтрак. Вилла закрыта. На что я буду жить эти две недели?!
— Прости, Деян, совсем забыл. Велено тебе передать, — Георг сунул руку во внутренний карман пиджака, достал и протянул конверт без надписей.
Деян взял, вскрыл и вытащил банковскую карточку с запиской по-сербски: «Пин-код тот же. Прошу: не транжирь. Еще пригодятся. Павле».
— Сколько там? — спросил он, разглядывая карту.
— Не знаю. Павле сказал передать на кремации.
Никто из стоявших не услышал, как открылись боковые двери. Обратили внимание, только когда двое служащих в черных костюмах покатили мимо на каталке розовый лакированный гроб с серебряными ручками. Подкатили к платформе. Небольшое усилие — и гроб соскользнул на нее по центру. Сняли крышку. На розовых подушках лежала сухонькая старушка с седыми распущенными волосами, перетянутыми по лбу розовой лентой с цветком сбоку, одетая в короткое розовое платье «Барби» с пышными воланами. Розовые же чулки и туфли на тощих, кривых ногах. Сморщенные губы в яркой помаде. На дряблых щеках румяна. Брови прочерчены. Голубые тени на сомкнутых веках. В ушах большие кольца. На шее кулон в виде надписи «Love». На запястьях, сложенных на груди костлявых рук, цветные браслеты. Нелепое зрелище. Даже девочки скривились.
— Да уж! — сказал дядя Милош, оглядывая недоуменные лица остальных. — Пойдемте отсюда!
— Куда пойдем? — спросил Деян.
— В ресторан на Олд Кутлер роуд. — ответил Георг. — Я там заказал поминки. Павле перед смертью распорядился.
Все охотно послушались и двинулись к выходу. А им навстречу шла уже другая толпа провожающих в последний путь.

Тиха флоридская ночь перед рассветом. Ни ветерка. Лишь шелест океана рядом. Прохладно. Город еще спит. Так рано, что даже мусорщики и дворники еще не приступили к работе. На улицах ни души.
Без пяти пять из стеклянных дверей отеля «Интерконтиненталь» вышли четверо в черном: трое мужчин в костюмах и женщина в облегающем платье, поверх которого накинуто меховое манто, в шляпке с откинутой наверх вуалью. У всех лица сонные, помятые, особенно у Деяна, от которого еще и перегаром несло.
— Какого черта в такую рань?! — с мукой в голосе произнесла Розмари. — Георг, не мог разбудить пораньше! Я не успела себя в порядок привести.
— Вы сами, мэм, просили разбудить в половине пятого, — угрюмо пробурчал мажордом, поеживаясь.
— Мало ли что я просила! Мог бы сам догадаться, что за полчаса мне не собраться.
— Дорогая, — Милош хотел положить руку жене на плечо, но та, скривившись, увернулась, — может, останешься? Чего тебе ехать? Еще неизвестно, сколько это займет времени. Девочки проснутся, а тебя нет. Останься!
— Сюзи уже большая, сможет о себе и о Паоле позаботиться. Я их предупредила, чтоб не беспокоились. К тому же, в восемь к ним придет няня. В отеле вчера заказала.
— Вот зачем ты поедешь?
— Не беси меня! — миссис огрызнулась и тут же обратилась к Деяну ласковым тоном: — Деян, с поминок тебя не видела. Ты как?
Деян не ответил. Он стоял чуть в стороне. Руки в карманы, голову свесил, глаза полузакрыты. Похоже, еще не проснулся.
— Деян! — Розмари позвала громче.
— А!.. — встрепенулся тот, поднял голову и чуть шире открыл глаза. — Чего?!
— Как ты себя чувствуешь?
— Норм, — буркнул он.
— Если не секрет, сколько отец оставил тебе денег на карточке?
— Пятнадцать штук, — еле слышно выговорил и снова свесил голову.
— Ого! — она улыбнулась, удовлетворенная ответом. — Павле под конец расщедрился. Сыну пятнадцать штук на одиннадцать дней оставил.
— Во! Кажется, это за нами, — пробурчал Георг, увидав слева черный минивэн, свернувший к ним со стороны бульвара Бискейн.
— Почему не лимузи-и-ин? — удивленно-разочарованно протянула Розмари.
Минивэн остановился напротив. Из машины вышел темнокожий неулыбчивый парень в строгом костюме.
— Простите, вы на похороны? — спросил он.
— Да, — за всех ответил дядя Милош.
— Доброе утро! Садитесь, пожалуйста!
Шофер обошел машину и открыл отдвижную дверь в салон, в котором кресла располагались друг против друга. Первым в машину полез Деян, которому срочно требовалось сесть, а лучше — прилечь. Следующей — миссис Розмари.
— Куда мы едем? — спросила она, забираясь вовнутрь.
— В «Эверглейдс», мэм, — кратко ответил шофер.
— На болота?.. — изумилась и застыла в проходе, дожидаясь пояснений. Но их не последовало. — Очень интересно! Хм! — миссис презрительно хмыкнула и уселась рядом с Деяном.
Последним в машину сел Георг. Темнокожий шофер закрыл за всеми дверь, вернулся на свое место. Тронулись.
Ехали молча. Город проскочили быстро. Улицы пусты. Редкие машины навстречу. Деян уснул, откинув голову к окну. Потом заворочался, чуть повернулся и завалился щекой на плечо миссис Розмари. Она не отстранилась и не оттолкнула, а положила ладонь на его висок и стала гладить пальчиками по лбу, приговаривая: «Бедный мой мальчик. Как ты страдаешь». Милош, сидевший напротив, смотрел на это с брезгливой усмешкой.
Миновав Флорида-Сити, выехали на трассу, обозначенную номером «9336», и помчали по двухполосному шоссе, прямому, как струна, упирающемуся в горизонт. Светало. В утренних сумерках по обе стороны дороги однообразный пейзаж: обширные болотные луга с высокой травой да заросли кустарника. Через пропускной пункт со шлагбаумом въехали в национальный парк «Эверглейдс». Еще через полчаса свернули налево, на грунтовую дорогу. Тряслись по ней недолго, с пару миль всего. Вскоре посреди плоской равнины болотных трав показался пологий холм на фоне желто-розовой полосы рассветного неба. На вершине — большой пикап. Над кузовом парит серебристый воздушный шар в виде огромной, сильно вытянутой капли. Он казался полуспущенным, весь в продольных складках. У подножья холма еще одна машина. Возле нее и остановились. Миссис Розмари прикрыла лицо вуалью и растолкала Деяна. Тот проснулся. Глаза заспанные, осоловелые. Завертел головой, оглядываясь и не понимая, где находится. Все вышли. Их встречали двое в черных костюмах. Один — солидного возраста джентльмен в шляпе-котелке, невысокий и плотный. Широкое лицо с седыми, пышными старомодными бакенбардами и густыми бровями. Опирался на трость с серебряным набалдашником. Второй — много моложе, повыше, худой, с лысиной на полголовы.
— Леди, джентльмены! Доброе утро! — старший поздоровался с вышедшими из машины и приподнял котелок. Голос хрипловатый. Тон властный.
— Доброе утро, сэр! — все нестройно ответили на приветствие.
— Простите. Вы мистер Деян? — спросил он, обращаясь к еще не проснувшемуся юноше.
— Да, сэр, — ответил тот.
— А вы — мистер Милош?
— Да, — подтвердил дядя.
— Следовательно, вы — мистер Георг? — это уже к мажордому.
Тот кивнул.
— Еще раз простите, а вы, миссис?..
— Розмари, — подсказала она, — супруга Милоша.
— Приятно познакомиться, мэм. Меня зовут достопочтенный Вук Зорбе. Я друг покойного Павле Слета. Мы оба родом из Младеновац. Только я приехал сюда на сорок лет раньше. А это мистер Роберт Паркер, — кивнул на стоявшего рядом джентльмена с лысиной, — помощник нотариуса Кристофера Халдена.
Тот кивнул.
— Джентльмены, нам тоже приятно с вами познакомиться, — за всех ответил Милош.
Повисла пауза. Казалось, достопочтенный Вук изучает прибывших, внимательно глядя на них из-под густых седых бровей. Наконец, продолжил. Говорил медленно и веско.
— Леди и джентльмены, хочу вас уведомить, что мистер Павле Слета перед смертью уполномочил меня распорядиться его прахом после кремации. Согласно последней воле покойного, я забрал пепел из крематория погребальной конторы Бэйса и смешал с пеплом его жены Хеленки Слета, почившей пять лет назад. Урну с пеплом Хеленки Павле передал мне в день провозглашения последней воли. Вчера, второго декабря, в присутствии нотариуса Кристофера Халдена пепел был смешан и разложен равными долями в семь герметичных капсул, также ранее переданных мне покойным, о чем был составлен соответствующий акт, — достопочтенный прервался, окинул всех взглядом и продолжил, когда убедился, что его слушают. — Все эти капсулы сейчас находятся в багажнике моей машины. Мистер Павле Слета пожелал, чтобы прах его и его жены Хелинки был развеян над миром. Для этого каждая капсула должна быть прикреплена к аэростату, предоставленному фирмой «Небесные похороны».
Он посмотрел в сторону воздушного шара, висящего над пикапом на вершине холма. Все тоже туда уставились.
— Кхэ-кхэ! — достопочтенный Вук кашлем привлек к себе внимание. — Аэростаты будут свободно дрейфовать в воздухе в течение девяти дней после запуска последнего. Четырнадцатого декабря, в час смерти мистера Павле Слета, а именно, в десять сорок одну по восточному времени, все семь капсул одновременно вскроются, распылив по воздуху пепел покойных, — опять сделал паузу, чтобы до всех дошел смысл сказанного. Продолжил: — В крышках капсул есть таймер, и я лично установил время. Каждая капсула должна быть запущена на отдельном аэростате. Аэростаты запускаются по одному, три раза в день: на рассвете, в полдень и на закате. Последний аэростат — утром, пятого декабря. Старт аэростатов должны давать члены семьи Павла Слета, которых он указал. А именно: его сын Деян Слета; его брат Милош Слета; его помощник и друг детства Георг Борсович. Также честью запуска одного из аэростатов с прахом был удостоен я, достопочтенный Вук Зорбе, — приподнял шляпу и кивнул головой.
— А как же я?! — с обидой в голосе воскликнула миссис Розмари.
— Про вас, мэм, Павле не упоминал. Но если вы так желаете… То… м-м-м… — приставил пальцы ко лбу. — Думаю, он бы не возражал, чтобы и супруга его брата тоже отправила в последний путь частицу его праха. Данными мне полномочиями, вы, мэм, можете это сделать.
— Благодарю вас, сэр! — миссис улыбнулась под вуалью и изобразила легкий реверанс.
— Всем всё понятно? — спросил достопочтенный Вук. — Вопросы есть?
— Это нам сюда еще шесть раз приезжать? — сонным голосом спросил Деян.
— Всем необязательно. Достаточно, чтобы в следующий раз присутствовал кто-нибудь один из членов семьи.
— Сэр, а нельзя ли все шары запустить сегодня?
— Сынок! — Вук возмущенно возвысил голос и сдвинул брови. — Последняя воля покойного была озвучена четко и ясно. И я никому не позволю ее нарушать. Или вы хотите, чтоб вас объявили недостойным наследником?
— Нет-нет, не хочу! — испуганно воскликнул Деян. Сонливость тут же его покинула.
— Еще вопросы?
— Скажите, пожалуйста, сэр, а когда будет оглашено завещание? — спросила миссис Розмари.
Вместо ответа достопочтенный Вук покосился на помощника нотариуса.
— Завещание будет оглашено на девятый день после составления акта об окончательном захоронении, — сказал тот после паузы. Голос тихий, безэмоциональный, глуховатый. — А именно в пятницу, одиннадцатого декабря, в пять часов после полудня, в нотариальной конторе мистера Кристофера Халдена.
— О-о-о! — обреченно выдохнула миссис, закатив глаза к небу.
— Такова воля покойного, — веско произнес достопочтенный Вук. — Если вопросов больше нет, прошу пройти к моей машине.
Он повернулся и пошел. Все нестройной толпой за ним.
— Наверное, Павле неплохо заплатил ему за это шоу, — шепотом сказала Розмари, держа Деяна под локоть.
— Миссис, у меня все еще хороший слух! — не оборачиваясь, произнес достопочтенный, шествующий спереди. — Покойный Павле Слета очень много сделал для нашей сербской общины и для партии. Он также много жертвовал на бесплатные больницы города. Поэтому для меня высокая честь исполнить его последнюю волю.
Черная вуаль скрыла, как краска вспыхнула на щеках Розмари. Подошли к машине, черному «Кадиллаку» представительского класса. Багажник сам открылся от пульта. Внутри — большой пластмассовый ящик. Достопочтенный Вук склонился, открыл его. Под крышкой, в отдельных ячейках, — семь одинаковых цилиндров серебристого матового металла, длинной с пару футов и четырех дюймов в диаметре. Торцы плавно скруглены.
— Мистер Деян, вам, как сыну покойного, предоставляется право быть первым. Пожалуйста, выберите любую! — достопочтенный Вук указал пальцем на ящик.
Деян нерешительно подошел, почесал затылок, выбирая. Потом определился и вытащил средний. Оглядел со всех сторон. Капсула не была цельной, что было видно по едва заметному стыку на четверть длины от одного края. Вероятно, то была крышка, закрывающая содержимое. Чтоб случайно не перепутать, на ней имелась надпись: «Верх». Его так и подмывало снять эту крышку, посмотреть, что внутри. Но не стал, постеснялся. Только спросил:
— А чего он такой тяжелый?
— Пять с половиной фунтов, — ответил достопочтенный. — Павле такие передал. Внутри установлен механизм раскрытия и сброса пепла. А также парашют.
— А-а-а!.. — протянул Деян и закивал головой, будто из объяснения все понял.
— Простите, парашют-то зачем? — спросил дядя Милош.
— Чтобы эта железяка, сэр, кому-нибудь не проломила голову, когда будет падать с высоты. При приземлении парашют отстреливается.
— Мгу… Спасибо, сэр.
— Не за что… Итак, леди и джентльмены, скоро рассвет, — достопочтенный Вук закрыл багажник. — Предлагаю подняться на холм.
Вереница людей стала неспешно взбираться по тропинке на вершину, к стоящему там пикапу. Первым шел Деян с металлической капсулой в руках. Рядом — миссис Розмари, поддерживая его под локоть. Вообще-то поддержка требовалась ей. На высоких каблуках все время спотыкалась на кочках и висла на руке молодого человека.
— Парни, как у вас? Всё готово? — спросил достопочтенный Вук, подходя к пикапу.
— Несколько минут, сэр, — ответил один из двух молодых людей в черных спецовках, возящихся в кузове под парящим над ними воздушным шаром.
Подтянулись остальные. Обступили пикап, рассматривая. В грузовом кузове с открытым задним бортом, с краю, в специальных зажимах закреплена небольшая рама, сваренная из тонких алюминиевых уголков. К раме с двух сторон прикреплены баллоны коричневого цвета. Сверху рамы — какое-то устройство, из которого тянулась трубка к металлическому цилиндру, прикрепленному к основанию огромной «капли» воздушного шара, парящего двумя метрами выше и привязанного к раме четырьмя тонкими веревками. У заднего борта пикапа — пять высоких коричневых баллонов с обозначением «гелий», от одного из которых тянулся шланг к какому-то агрегату в виде куба, из которого, в свою очередь, другой спиральный шланг соединялся с шаром у основания. Слышалось негромкое шипение от подаваемого газа.
— Скажите, как высоко поднимется этот шар? — спросил дядя Милош, когда достаточно хорошо осмотрел все устройства.
— Сто тысяч футов, — охотно ответил один из молодых людей, не отвлекаясь от своих дел. — Плюс-минус пара тысяч.
— Он сам поддерживает высоту?
— Да. Имеется высотомер. Автоматика регулирует подачу и сброс газа.
— А что это за мешочки снизу?
— Балласт. Для поддержания высоты. В них песок. Днем шар нагревается, приходится стравливать. А ночью охлаждается, теряет подъемную силу. Чтобы не тратить газ на подкачку, сбрасывается песок. Рассчитано на двенадцать дней полета.
— Угу! — дядя, скривив губы, покивал головой с умным видом. — Как все сложно!
— А он самолетам мешать не будет? — спросила миссис Розмари.
— Нет, мэм, — ответил парень. — Самолеты летают на шестьдесят тысяч футов ниже.
— А-а-а! — протянула миссис и отошла в сторону.
— Сэр, у нас все готово! — доложил второй парень и отсоединил штуцер шланга от цилиндра, прикрепленного к низу воздушного шара.
Достопочтенный Вук глянул на часы.
— До восхода солнца пять минут! — громко известил всех и сразу обратился к Деяну. — Мистер Деян, пожалуйста, установите капсулу сюда, — указал пальцем на раму, стоящую на кузове.
Деян подошел, вставил капсулу в раму сверху.
— Прощайтесь, сэр! — предложил достопочтенный Вук.
Деян замешкался, стал рыться в карманах, ища листок с заготовленной речью. Наконец нашел, развернул и стал монотонно зачитывать: «Непоправимая утрата постигла нас. Ушел из жизни выдающийся человек, великий ученый, изобретатель, бизнесмен, всеми уважаемый Павле Слета. Он был мне не только отцом, но и хорошим другом, наставником, с кем можно было поделиться…». Скаченная с интернета длинная речь читалась Деяном монотонно, без выражения и без смысла, словно какая-нибудь газетная статья о съезде Партии демократов. Читалась в пустоту. После первых двух предложений никто и не пытался вникнуть в смысл. Улавливали только звуки. Деян и сам не знал, зачем и для кого зачитывает эту длинную ахинею.
— Заканчивайте! — прервал его достопочтенный Вук. — Солнце восходит.
Деян прервался на полуслове, перевернул страницу и зачитал последнюю строчку: «Спи спокойно, отец! Ты будешь вечно в наших сердцах!» Похоже, никто из остальных и не заметил, что из речи была вырвана большая часть. Слева, на горизонте, из-за очень далеких зарослей кустов показался краешек солнца.
— Авиадиспетчер дал добро! — доложил один из молодых людей в кузове, держа в руке рацию.
— Окей! — достопочтенный Вук снял с головы котелок, прижал к груди. Другую руку положил на плечо Деяна. — Давай, сынок! Потяни этот рычаг, — указал на рычаг у зажима, удерживающего корзину.
Деян потянул. Шар тут же сорвался с места и быстро пошел вверх, постепенно уменьшаясь в размерах, пока не превратился в серебристую точку, вскоре растворившуюся в синеве безоблачного флоридского неба. Шар исчез, а стоявшие рядом с пикапом всё смотрели, задрав головы. У достопочтенного Вука по щекам текли слезы. Миссис Розмари тоже под вуалью вытирала глаза платочком. Быть может, и на самом деле плакала. Деяна таки что-то тронуло. В глазах неподдельная грусть и печаль. Такое же выражение и у дяди Милоша. Только у помощника нотариуса Паркера в лице ничего не изменилось. Как было пресным, так и осталось.
— Красивые похороны, — наконец, произнес достопочтенный Вук, водружая котелок на голову.
— Да, сэр, красивые, — подтвердил помощник нотариуса Паркер.
— Надо бы и себе такие заказать… Эй, парни, сколько стоит так похоронить?!
— Дорого, сэр, — ответил один, стоявший в кузове.
— Небось, не дороже, чем место на Мемориальном кладбище.
— Быть может, сэр.
— А что, очень удобно, — сказал Паркер. — Не надо ходить на могилку. В любом месте мира можно почтить память, как на кладбище. Не так ли, сэр?!
— Да, — согласился достопочтенный и обратился к остальным: — Что ж, леди и джентльмены, пойдемте! Сегодня, ровно в двенадцать, отсюда запускаем второй аэростат. А это тебе, сынок, — повернулся к Деяну и протянул визитку. — Если будут какие проблемы, можешь рассчитывать на меня! Старый Вук всегда поможет сыну Павле.

Небольшая комната переговоров в светло-зеленых тонах. Окна наглухо зашторены, поэтому включен свет. Из обстановки — только длинный стол по центру, на котором пара пеналов с ручками и карандашами да графин с водой в окружении стаканов. На стене плоский телевизор с небольшим DVD-проигрывателем на полочке под ним. На противоположной — часы и портрет генерала Ли в полный рост. За столом на стульях с высокими спинками сидят всё те же. По одну сторону — Деян, миссис Розмари и две ее дочки, Сюзи и Паола. По другую — Милош с Георгом. Все по-прежнему в трауре. Ни звука. Сидят так тихо, что отчетливо слышно тикание часов. Даже девочки не шумят и не возятся, чувствуя важность момента. Здесь воздух, казалось, вибрирует высокочастотным напряжением.
Девять дней назад была выполнена последняя, странная воля почившего мистера Павле Слета. Все семь капсул с пеплом его и его жены Хеленки были поочередно запущены в небо на аэростатах, с интервалом в полдня: на рассвете, в полдень и на закате. Даже девочки, Паола и Сюзи, поучаствовали в этом. Достопочтенный Вук позволил и им потянуть рычаг, чтобы отправить в небо прах покойного дяди Павле. Последний, седьмой аэростат на рассвете пятого декабря запустил сам достопочтенный Вук Зорбе. К этому моменту все чертовски устали, мотаясь по три раза в день за пятьдесят миль до болот Национального парка «Эверглейдс» и столько же обратно. Хоть достопочтенный Вук и позволил на первом запуске аэростата не являться на последующие всем скопом, никто не решился пропустить хотя бы один. Только девочки не присутствовали на утренних церемониях. Спали. Потом — неделя в ожиданиях, которые скрашивали кто как мог. Деян, в основном, — в барах, где успел обзавестись приятелями, с которыми изрядно выпивал, курил (вовсе не табак) и иногда нюхал кое-что. Милош тоже регулярно смачивал спиртным натянутые нервы в баре на набережной. Миссис Розмари старалась казаться милой и приветливой, особенно с Деяном, мучимым по утрам похмельем, которого подлавливала, когда тот поздно спускался к завтраку. Потом до обеда гуляла с девочками по набережной. После оставляла их в детской комнате отеля, а сама шла в город, где отводила душу в желчных придирках к продавцам дорогих бутиков, доводя их до белого каления, которые, в силу занимаемой должности, не могли нагрубить в ответ. Насчет же Георга… Неизвестно, как коротал время. Он жил не в отеле, а с семьей: женой, дочкой и сыном — на съемной квартире где-то в районе Опа-Лока.
Без трех минут пять щелкнула дверная ручка. Звук негромкий, но все в переговорной вздрогнули и обернулись на дверь в углу. В комнату вошел джентльмен в темно-коричневом костюме. На улице солнечно и тепло, а у него под пиджаком поддет серо-белый джемпер с вырезом под рубашку и галстук. Типичный нотариус. Что-то около шестидесяти, но выглядит моложаво. Невысок. Суховат. Бледноват. Некрупные черты лица с выражением зануды. Рыжеватые волосы. Серые глаза за очками в роговой оправе, вздернутый английский нос, вертикальная складка на вытянутом подбородке. В руках — черная папка. Сразу за ним — уже знакомый нам Роберт Паркер с лысиной, помощник нотариуса.
— Леди и джентльмены, добрый вечер! — поприветствовал нотариус. Голос, как и внешность, сухой и невыразительный.
Все тут же привстали, и с разных сторон послышалось нестройное в ответ: «Добрый вечер, сэр! Добрый вечер!.. Добрый!..» Нотариус занял место во главе стола, положил черную папку перед собой. Его помощник сел слева от него.
— Меня зовут Кристофер Халден, нотариус городского округа Майами-Бич штата Флорида, — представился вошедший и кивнул головой.
— Приятно познакомиться, сэр! — почти хором ответили остальные.
— С моим помощником, мистером Паркером, вы уже знакомы. Примите мои соболезнования с постигшей утратой!
— Благодарю вас, сэр! — опять получилось хором.
— Сегодня, одиннадцатого декабря две тысячи девятого года, в пятницу, в присутствии мистера Деяна Слета, мистера Милоша Слета, мистера Георга Борсович, миссис Розмари Слета и ее детей будет оглашено завещание покойного мистера Павле Слета. Акт о захоронении готов?
— Да, сэр, — ответил помощник и передал бумагу.
— Великолепно! — произнес нотариус и умолк.
Все с беспокойством заерзали на стульях, в ожидании, когда же начнут. Нотариус не начинал и всё косился на настенные часы. Когда секундная стрелка соединилась с минутной на двенадцати, показывая пять вечера, неспешно достал из кармана футляр, вынул очки в тонкой металлической оправе, поменял их на те роговые, в которых вошел, убрал футляр и только тогда раскрыл черную папку, из которой извлек большой запечатанный конверт, на котором было что-то написано.
— Леди и джентльмены, закрытое завещание, — объявил нотариус, показывая всем конверт.
— Как, закрытое?! — изумился Милош. — У Павле же было обычное! Я его видел.
— Завещание мистера Павле Слета от четырнадцатого февраля две тысячи пятого года аннулировано составлением нового, закрытого завещания от тридцатого октября две тысячи девятого года.
— А… — кратко воскликнул Милош. Видать, хотел что-то сказать. Так и застыл с открытым ртом.
— Данное завещание, — невозмутимо и монотонно продолжил нотариус, — было собственноручно составлено мистером Павле Слета и вложено в этот конверт в моем присутствии, а также двух свидетелей. Конверт был опечатан моей личной печатью и подписями свидетелей. Прошу убедиться, что печати и подписи на месте, конверт не вскрывался.
Конверт пошел по кругу. У Милоша задержался. Рассмотрел со всех сторон, потом через стол передал миссис Розмари. На обратном пути его рука непроизвольно зачем-то выхватила карандаш из пенала на столе. Когда конверт снова оказался в руках нотариуса, помощник Паркер дал ему нож для бумаг.
— Все убедились? — спросил нотариус.
— … — молчание было подтверждением.
— Содержание завещания никому не известно. В том числе и мне. Сейчас мы с ним ознакомимся.
«Хрусть-хрусть», — нож вскрывал клапан медленно и аккуратно, взвинчивая напряжение присутствующих. Наконец конверт был вскрыт. Нотариус извлек несколько бумаг. Взял первую.
— Это что такое? — спросил он сам себя, изучая документ. — А-а-а! — сообразил, дочитав. — Заключение некоего профессора психиатрии, доктора Ёгана Балковец фон Дица, от тридцатого октября сего года. День составления завещания. В соответствии с этим заключением, на момент обследования мистер Павле Слета находился в здравом уме и памяти, мог давать отчет своим действиям. Ознакомьтесь, пожалуйста.
Листок тоже пошел по кругу. Недолго. У каждого лишь беглый взгляд без попытки вчитаться. Нотариус достал следующий листок. Развернул, прочитал вслух: «Завещание», — и стал молча просматривать текст, что было видно по его бегающим зрачкам. Все притихли, вытянув шеи. Вдруг что-то треснуло! Это карандаш сломался пополам в руке Милоша.
— Кхм-кхм! — нотариус прокашлялся и начал монотонно зачитывать: «Завещание. Тридцатое октября две тысячи девятого года. Майами-Бич, штат Флорида, США. Я, Павле Слета, гражданин Швейцарской конфедерации, кантон Женева, седьмого января тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения, уроженец города Младеновац, Югославия, имеющий постоянное место жительство в доме 79 по улице Шеман де ля Бей, Женева, Швейцария, пребывая в здравом уме и твердой памяти, полностью отдавая отчет своим действиям, не находясь под принуждением и влиянием других лиц, составил настоящее завещание о распоряжении после моей смерти всем моим движимым и недвижимым имуществом, а также нематериальными активами следующим образом», — нотариус сделал паузу, оглядел присутствующих.
Миссис Розмари прикусила нижнюю губу, пачкая в помаде верхние зубы. Милош нервно щелкал ногтями. Георг набычил шею и крепко сжал здоровенные кулаки, лежащие на столе. У Деяна на лице застыло выражение растерянности, так как до него только дошло, что сейчас будут зачитывать то, чего он еще не знает, новое завещание папаши. Девочки же сидели, уставившись в потолок, и беззаботно болтали ногами.
— Первое, — после длительной паузы объявил нотариус: — Моим племянницам, Сюзанне и Паоле Слета, дочерям моего брата Милоша, оставляю на специальном трастовом счете средства на обучение в колледже или университете, выбранном по их усмотрению, а также по одному миллиону долларов в качестве приданого, которое они вместе с начисленными процентами получат по достижении ими двадцатипятилетнего возраста и заключении законного брака. Второе. Янко и Тияне Борсович, детям моего помощника Георга Борсовича, оставляю на специальном трастовом счете средства на обучение в колледже или университете, выбранном по их усмотрению, а также по одному миллиону долларов: Тияне — в качестве приданого, которое она получит вместе с начисленными процентами по достижении ею двадцатипятилетнего возраста и заключении законного брака. Янко — в качестве подарка на свадьбу, который он получит вместе с начисленными процентами по достижении двадцатипятилетнего возраста и заключении законного брака.
— Как это понимать?! — возмущенно воскликнула миссис Розмари. Все обернулись. Ее глаза пылали праведным гневом. — Получается, он моим девочкам, своим родным племянницам, оставил столько же, что и этим щенкам, выводку слуги?!
— Тс-с-с! Тише, дорогая, тише! — зашипел на нее Милош.
У Георга, сидящего напротив, глаза стали наливаться кровью, стиснул челюсть, кулаки сжал так, что аж костяшки побелели. Вид такой, словно готов был вцепиться в горло миссис. Но сдержался, отвел взгляд, недобро покосившись напоследок.
— Эмоции попрошу не здесь! — нотариус чуть возвысил голос. — Третье, — продолжил зачитывать, как ни в чем не бывало. Все опять уставились на него, с жадностью ловя каждое слово. — Моему сыну, Деяну Слета, оставляю на специальном трастовом счете средства для завершения обучения в Колумбийском университете с оплатой каждого следующего семестра после успешного завершения предыдущего. Кроме того, по завершении учебы и получении им диплома степени магистра он получит один миллион долларов с начисленными процентами в качестве начального капитала, который сможет потратить на организацию бизнеса или иные нужды по своему усмотрению…
Сказать, что озвученный третий пункт произвел на присутствующих взрослых впечатление — это ничего не сказать. Все застыли, в недоумении глядя на Деяна. Миссис Розмари и Георг тут же позабыли злобу, которую только что испытывали по отношению друг к другу.
— И сыну столько же! — полушепотом произнесла ошарашенная миссис. — Остальное тогда кому?
Взгляды присутствующих медленно переползли на дядю Милоша. У того дыхание перехватило и в глотке пересохло.
— Продолжайте, — хрипло выдавил он.
— Четвертое, — продолжил нотариус. — Пять миллионов долларов я положил на свой отдельный счет для оплаты услуг врачей и сиделок, на текущие нужды и организацию моих похорон. Оставшиеся после моей смерти на этом счете средства я завещаю Центру лечения и профилактики онкологических заболеваний «Сюдлихь» во Франкфурте-на-Майне, Германия, на исследования по борьбе с раком. Указанный остаток средств на счете должен быть переведен сразу после моей смерти…
Нотариус обвел присутствующих взглядом, наблюдая реакцию. Последний пункт ни у кого не вызвал эмоций. Все, затаив дыхание, ждали главного.
— Пятое и последнее, — провозгласил нотариус несколько громче обычного. — Всё мое движимое и недвижимое имущество… — Нотариус сделал паузу. Он, подобно хорошему актеру, явно смаковал напряженной мизансценой. Заинтригованная публика перестала дышать. Дядя Милош несколько раз громко сглотнул пересохшим горлом. — Всё мое движимое и недвижимое имущество, — нотариус повторил вступление пункта, — денежные средства со счетов, ценные бумаги и патентные права мной были внесены в обезличенный фонд, зарегистрированный по законам одного из кантонов Швейцарии. Правами единоличного распоряжения этим фондом наделя… — запнулся, поднес листок чуть ли не к носу, будто не веря своим глазам. В комнате было такое напряжение, что, казалось, вот-вот начнет искрить. — Фак! — еле слышно произнес и его губы скривились в усмешке.
— Ну-у-у! — не выдержал Милош.
— Правами единоличного распоряжения этим фондом назначается неизвестное мне лицо, предъявившее в установленном мной порядке соответствующие документы о принятии на себя всех прав и обязанностей распорядителя фонда. Настоящее завещание составлено лично мной, Павле Слета, и является закрытым, не подлежащим оглашению до указанного мной момента. Оно будет вложено в отдельный конверт, который в присутствии двух свидетелей опечатывается печатью нотариуса, мистера Кристофера Халдена. Конверт подлежит вскрыть и огласить завещание через две недели после моей смерти, в пять часов после полудня, в присутствии моего сына Деяна, моего брата Милоша, его жены Розмари и моего помощника Георга Борсович. Да хранит нас Бог!
Нотариус положил листок на стол.
— Да уж! Такого еще… — медленно и негромко произнес он. На его безэмоциональной физиономии читалось некоторое замешательство. Все замерли, как в немой сцене. Даже девочки перестали болтать ногами и застыли с открытыми ртами, уставившись на нотариуса. Стало очень тихо. Лишь часы на стене: «Тик, тик, тик».
— И это всё? — голос у дяди Милоша сдавленный, утробный.
— Да, сэр.
— Пожалуйста, повторите последний пункт!
Все посмотрели в его сторону. Сидит застывший, бледный. Глаза расширены и смотрят в одну точку. Нотариус еще раз зачитал с пятого пункта до конца завещания.
— Он что, мне ничего не оставил?! — вскричал Деян и вскочил с места.
— Почему же, сэр? — спокойно ответил нотариус. — Вам оставили средства для завершения обучения в Колумбийском университете и один миллион долларов в случае его успешного завершения.
— Это херня какая-то! Кому он остальное завещал?!
— Похоже, какому-то неизвестному лицу, которое пожелал оставить в тайне, а может, даже и сам не знал.
— Да это фарс какой-то, а не завещание! — Деян распалялся. — Оставить всё неизвестно кому!.. Оно выеденного яйца не стоит.
— Желаете оспорить завещание отца?
— Да! Потому что оно незаконно!
— Ошибаетесь, мистер Деян. В Соединенных Штатах свято чтут последнюю волю усопших. Ведь все там будем. Здесь каждый может завещать свое имущество кому угодно, хоть кошке.
— Уж лучше б кошке завещал… — поджав губы, процедила миссис Розмари. — Да он сумасшедший! — воскликнула, вскинув брови и распахнув глаза, как от внезапного открытия. И улыбочка на губах странная. — Я же тогда говорила: Павле сумасшедший! Да-да-да!.. Все верно! Он столько болел, мучился, страдал — вот башню на этой почве и снесло. Совсем свихнулся под конец!
— Эх! — нотариус вздохнул. — Вы не правы, миссис. Я лично общался с мистером Павле Слета в день составления завещания. Никаких признаков его душевного расстройства или неадекватности за ним не заметил. В противном случае, в принятии завещания мной было бы отказано. Вменяемость мистера Слета могут подтвердить мой помощник, мистер Паркер, и два свидетеля, присутствовавших при опечатывании конверта.
— Да вы все с ним в сговоре! — не унималась миссис все в том же воодушевленном тоне. — Вот как можно было не заметить такое его поведение! Я настаиваю на его невменяемости!
— На каких основаниях?
— Потому что он псих!
— Здесь, во вложении, заключение профессора психиатрии, доктора Ёгана Балковец фон Дица. Вы его держали в руках. В соответствии с ним, Павле Слета был полностью нормален. Может, профессор тоже псих?
— Да! — воскликнула она, и ее лицо стало кривиться гримасой злобы.
На это нотариус лишь с сожалением покачал головой.
— Но этого не может быть! — воскликнул Деян, все еще стоявший. — Он не мог меня оставить ни с чем! Вы все неправильно прочитали. Дайте! Дайте, я сам посмотрю!
Нотариус передал листок. Парень бегло просмотрел текст. Внезапно резко разорвал его надвое и скомкал в кулаках обе половинки. Одну запихнул себе в рот и стал пережевывать, усиленно орудуя челюстями. Вид кошмарный. Рожа красная, глаза выпучены, из набитого рта торчит бумага, упорно не желающая проскакивать в глотку. Все ахнули. Только нотариус Халден остался невозмутим. Со снисходительной улыбкой наблюдал, как поедается документ.
— Налейте ему водички! — спокойно сказал он, кивнув на графин. — Пусть запьет, а то подавится.
Георг налил воды в стакан, который подвинул ближе к Деяну. Тот сразу схватил его и стал запивать, смачивая сухой ком бумаги. Долго боролся с документом, аж вспотел. Когда полностью проглотил, вторую половинку кушать не стал, видать, наелся, а просто начал рвать ее на мелкие клочки, рыча при этом: «Вот вам завещание! Вот!»
— Всё! Нет никакого завещания! Нет! — задыхаясь, сквозь хрипы произнес Деян. Подбросил горсть бумажных обрывков, которые облаком разлетелись по комнате и, кружась, осели на столе, на полу, на головах и плечах сидевших.
— Мистер Паркер, пожалуйста, положите это в сейф! — нотариус передал помощнику листок. Помощник взял листок и тут же вышел. — А вы, молодой человек, — это к Деяну, — успокойтесь и сядьте!
Деян продолжал стоять. Безумная улыбка, глаза мечут молнии.
— Я говорю, сядьте! — чуть громче нажал нотариус.
Деян еще немного постоял, озираясь, и грохнулся на стул, нагло, с вызовом уставившись на председательствующего.
— Похоже, мистер Павле Слета ожидал подобной реакции, — невозмутимо продолжил тот, взяв со стола еще один сложенный листок. — Поэтому составил три экземпляра завещания. Это указано в описании вложения. Один уже у меня в сейфе. Это третий. Кроме того, вон там, — кивнул в противоположный угол комнаты, — установлена камера. Все, что здесь происходит, записывается. И еще одно обстоятельство. Уничтожив завещание, вы все равно не смогли бы наследовать имущество мистера Павле Слета. Потому что на момент смерти у него уже ничего не осталось. Все передано в безымянный фонд в Швейцарии, а также на трастовые счета вам, вашим кузинам и детям мистера Георга. Оставшиеся в его распоряжении средства на отдельном счете уже переведены в клинику Франкфурта. Так что наследственная масса просто отсутствует.
— Как это, отсутствует?! — челюсть у миссис Розмари отвисла.
— Так это — отсутствует. Всё передано в распоряжение фонда.
— Пути ми курац! — по-сербски процедил ругательство Милош, выйдя из ступора. — Какого, к чертям, фонда?! — это уже по-английски.
— Не знаю, сэр. Тут есть еще диск DVD, — нотариус показал всем маленький квадратный конверт с мини-диском, на котором было написано фломастером «Для моей семьи». — Думаю, здесь найдете объяснения. Желаете сейчас посмотреть?
— Да, желаем! — нервно за всех ответила Розмари.
Вернулся Паркер.
— Дружище, пожалуйста, — обратился к нему нотариус и протянул конверт с DVD, — наши клиенты желают посмотреть это прямо сейчас.
Паркер включил телевизор. Вставил диск в плейер. Оба пульта передал дяде Милошу, после чего вслед за нотариусом покинул переговорную. Милош нажал «пуск».
На экране — комната с синими обоями. Стеллажи с книгами. Меж ними женский портрет анфас. В самом углу, на переднем плане, краешек спинки кожаного кресла. Все узнали кабинет Павле Слета на вилле. Изображение дернулось, кресло переместилось по центру кадра и тут же пол-экрана, наискосок, заслонил огромный глаз. Несколько раз лупнул и исчез. Послышались сиплые вздохи, возня. С правого края крупно показались плечо и рука человека в полосатой пижаме. Человек развернулся к креслу, с кряхтением сел и откинулся в нем. С экрана телевизора на всех взирал Павле Слета, такой же, каким последний раз видели его в гробу. Только глаза открыты. Худющий. Лысый череп, обтянутый кожей, с выпирающим большим узким носом и лопоухими ушами. Выглядел, как старик: дряблая кожа, морщинки, весь бледный, аж с желтизной. А вот большие темные глаза молоды. Губ почти не видно. Лишь щелка рта.
— Привет, мои дорогие! — с легкой улыбкой по-английски начал Павле с экрана. Голос ровный и мягкий, никак не соответствовал внешней немощи. — Удивлены?! А я-то как был удивлен вашими проделками!.. Хм! Вы слишком рано меня похоронили. Думали, уже никогда не встану? Я тоже так думал. Но профессор Мезель предложил попробовать экспериментальный препарат… Георг, помнишь, ты еще отговаривал?.. А я ведь согласился. Курс — две недели. Чтоб не слышать твоих отговоров, решил отправить тебя в отпуск. Ведь ты полтора года со мной безвылазно по клиникам. Семью, вон, во Франкфурт перевез. Подумал: «Отправлю-ка я Георга в круиз по островам на моей яхте. Заслужил ведь». Как, Милице, детям понравилось?! Ты около месяца был в плавании и не мог докладывать о моем состоянии Милошу и Деяну… Да, Георг, теперь я знаю: это ты стучал им о моем здоровье с самого начала, как подтвердился диагноз.
Все посмотрели на Георга. Тот сидел, опустив голову, уставившись в стол, и рожа на глазах краснела от стыда. Тем временем неспешная речь с экрана продолжалась:
— Да я не в претензии, Георг. Понимаю: мои дни уже сочтены. А тебе надо как-то устраивать свою жизнь далее. Ты решил сделать ставку на Милоша. Стал докладывать ему о моем самочувствии… Что он тебе пообещал?.. А?! Может, Розмари чем-то соблазнила?.. Дружище, ты сильно подвел меня и разочаровал… Хотел оставить тебе яхту. Сдавал бы в аренду. На безбедную жизнь хватило бы. Но… А препарат профессора Мезеля помог. Я стал чувствовать себя много лучше. Появился аппетит. Уже обходился без обезболивающих. Начал сам ходить. По парку прогуливался. И наконец — смог работать. Хм! — Павле усмехнулся, и в его интонации появилась ирония. — Проверил отчетность, — улыбка стала шире. — Че-то обратил внимание на несколько странных транзакций по оплате поставок в Аргентину нашего катализатора «Ка Ю Эс пятьсот семнадцать». Почему обратил внимание? Так в Аргентине же никакой химической промышленности нет. Глянул фактуры. Оказалось, товар был отпущен по цене на двадцать два процента ниже установленного прайсом. А за этим катализатором очередь. Потом нашел еще с десяток таких вот сделок. И все шли от нашего подразделения в Анахайме, которое возглавлял ты, Милош, пока я не назначил тебя генеральным на время моей болезни. Пришлось вызвать к себе главу службы безопасности, мистера Я;нковича. Провели проверку. Прижали Каупмана, финансового директора. Пригрозили статьей. Чтобы не сесть, Каупман сознался, что действовал по твоему, братец, указанию, переводя часть разницы цены на счет некоей фирмы, которая, как выяснилось, принадлежит тебе.
— Все это ложь! — воскликнул дядя Милош, обращаясь к экрану, будто там могли его слышать. — Он на меня наговаривает!
— Можешь сколько угодно оправдываться, — Павле словно услышал его возглас, — но Каупман не такой уж и герой и не рискнул бы врать, особенно когда его гениталии находились между лезвий садовых ножниц. За откровенность не стал выдвигать против него обвинения при условии, если будет держать язык за зубами и ничего тебе не расскажет. А ты думал, он уволился по семейным обстоятельствам?.. — Павле вздохнул, откинул голову на спинку, приложил руку к груди и поморщился от боли. Сидел так с полминуты, тяжело дыша. Потом поднял голову, и его рот расплылся в беззубой улыбке. — Ну да ладно. То, что ты украл у меня шесть с половиной миллионов, — сущие пустяки, мелочь. Считай, прощаю. Но вот фирма «SLOC»… Этого я тебе простить не могу. Ты неоднократно предлагал мне провести «Ай Пи О» этой фирмы. Я категорически запретил даже думать об этом. Ведь «SLOC» — основополагающий камень в фундаменте корпорации. На ней все патенты и технологии. В отчетах я нашел счет некоей нью-йоркской юридической фирмы «Джексон энд Бэтхилл». Ссылка на контракт имелась. А вот в базе контракта нет. Каупман рассказал, что это за сделка. То контракт на подготовку документов на проведение «Ай Пи О» фирмы «SLOC» с последующим размещением акций на бирже. Акции должны быть выпущены на общую сумму в девять миллионов по номиналу. Из них семьдесят пять процентов ты, Милош, собирался выкупить на украденные деньги. Остальными двадцатью пятью хотел расплатиться по своим долгам, продав тоже по номиналу. Деян… А, Деян!.. Твой дядя хотел тебя надуть. Ты ведь уже дал ему согласие на проведение «Ай Пи О» «SLOC» сразу, как вступишь в наследство?..
У Деяна было лицо мальчишки, попавшегося на воровстве конфет. Глаза испуганные, голова вжата в плечи, а в ней: «Во, влип! Как бы отбрехаться?!»
— Знаю, сынок, дал. Даже подписал какую-то бумагу. Это в качестве благодарности за то, что дядя Милош покрывал тебя передо мной. Ты крупно просчитался, сынок. Да, у «SLOC» материальных активов немного. Всего лишь здание лаборатории и офис. Но на ней все патенты. Только один, на катализатор «Ка Ю Эс пятьсот семнадцать», ежегодно приносит дохода в несколько раз больше, чем стоимость акций, которые собирался выпустить Милош. Как, впечатлило?!
Павле на экране сделал паузу. Деян перевел взгляд на дядю. Теперь уже у того голова была вжата в плечи, и глаза отвел, как нашкодивший пацан.
— Деян, ты же, вроде, экономист, степень бакалавра имеешь. А такую примитивную аферу распознать не смог. Прежде чем давать согласие Милошу на выпуск акций «SLOC», посмотрел хотя бы один годовой отчет. Тогда смог бы посчитать истинную стоимость акций. Ты не сделал этого. А знаешь, почему?.. Потому что неуч… Да, сынок, неуч! По дороге на зимовку в Майами-Бич, еще когда крутили Каупмана, сделал остановку в Нью-Йорке. Здоровье позволяло. Чувствовал себя более-менее. Хотел повидаться с тобой, начать вводить в курс дела. Ведь дядя твой вон каким оказался! А по телефону такие дела не обсуждаются. К себе не вызвал потому, что не хотел отвлекать от учебы. И что же я обнаружил? Тебя дома не было. Консьерж сказал, что каждый раз выходишь после обеда, возвращаешься заполночь, почти всегда пьяный. Иногда в компании парней. Ни разу с девушкой. Подумал тогда: «Черт подери! Когда же он учится?» Заглянул в университет. Там сказали, что тебя еще в прошлом году отчислили с четвертого курса. Это каким же дипломом бакалавра ты мне тогда хвастался? Дядя Милош помог подделать? Или у ниггеров где-то купил? Георг, я же просил тебя проследить за парнем, докладывать о его делах! Что же ты так?! — Павле склонил голову и несколько раз кивнул в задумчивости. — Э-э-эх, Деян, Деян! — вздохнув, продолжил. — Огорчил ты меня сильно. Вместо карьеры экономиста, который возглавит нашу корпорацию, ты выбрал карьеру наследника. Я таких бездельников, прожигающих жизнь на деньги родителей, насмотрелся достаточно. Заканчивается это всегда плохо. Либо сумасшедшим домом, либо моргом от передозировки. Ждать от тебя внуков?.. С твоими-то предпочтениями?.. Даже если и родишь кого, оставить ему будет нечего. Все промотаешь. Вот чего тебе не хватало? Ни о чем не думай — только учись! Квартиру тебе купил, чтоб в кампусе от учебы не отвлекали. А ты… Как только Георг растрепался насчет моей болезни, так сразу учебу и забросил. Ну, правильно! Зачем она наследнику? Мы, сынок, с твоей мамой всю жизнь работали, химией занимались. Она-то нас и сгубила. Постоянно дышали в лабораториях всякой дрянью. Вот и результат. Хеленку раньше подкосило. А до меня рак только сейчас добрался. Но, оглядываясь назад, ни о чем не жалею. Мы с Хеленкой любили свою работу. Жизнь прожили не зря. Открыли новый класс катализаторов. Ну а что заработали на этом… Так не это главное. Главное дело — что после останется. Вот только тебя упустили, — Павле с трудом встал с кресла и, шаркая, сгорбленный, вышел из кадра куда-то вбок.
— Идиоты! — тихо, сквозь зубы, процедила миссис Розмари. Взгляд гневный, губы кривятся вниз. — Не могли подождать, пока он…
— Ты ж сама мне… — также тихо и со злостью прервал ее Милош.
— Что — я тебе?! У самого мозгов нет?!
На экране вновь появился Павле с высоким стаканом в руке. Сел в кресло. Ладонью другой руки закинул в рот таблетки. Запил. Поставил стакан куда-то за кадр. Продолжил жестким тоном:
— На сегодня, ровно через две недели после моей смерти, я приказал собрать совет директоров. Ты уволен, Милош. Все твои коды доступа к базам аннулированы. За твои проделки лишаю тебя «золотого парашюта». Попробуешь оспаривать — предъявят обвинение в воровстве. Ты понял? Еще я сменил замки и коды сигнализации на вилле, а яхту приказал отогнать в другой порт. А то потом вас оттуда не выгнать будет, — прервался, чтобы дошел смысл сказанного. Потом взгляд смягчился — и снова улыбка. — Прости, брат! Мне искренне жаль тебя. Ты думал, я сгорю от рака за полгода, как и Хеленка. А я, на твою голову, полтора года продержался. Знаю, идея аферы не твоя. Это Розмари надоумила. Как-никак, дочка биржевого брокера, да и на финансиста когда-то училась. Она ж тебя никогда не любила. Все об этом знали, только ты был слеп. Вышла замуж из-за денег. Причем — из-за моих. Через тебя искала ко мне подходы. Еще когда Хеленка заболела и лежала в клинике, частенько приезжала ко мне, утешить пыталась. И после ее смерти постоянно. Знал, что ей нужно. Поэтому всячески старался избегать с нею встреч. Жена брата, как-никак. Ну а когда и я лег в клинику, от ее визитов уже не отвертеться. Чаще всех меня навещала. Все время в платьицах коротких. Весь свой гардероб нижнего белья мне продемонстрировала. Соблазняла так… Это больного-то… Вот такая у тебя жена. Но ты тоже верностью не отличался. Если даже мне стало известно о твоих любовницах, то ей и подавно. Уверен — и доказательства собрала твоих измен. Поэтому после моей смерти, как только ты провел бы «Ай Пи О» «SLOC» и получил контрольный пакет акций, Розмари тут же бы подала на развод, и ты, братец: «Остао же на цедилу», — произнес поговорку по-сербски, что означало «оставить ни с чем». — Так что весь мой основной актив перешел бы к этой стерве. А мне этого очень не хотелось бы.
Павле умолк. Все покосились на Розмари. Ее красивое лицо было обезображено гримасой. Черты обострились, складки у носа, брови сведены, от чего на лбу морщины, зубы стиснуты, подбородок подрагивает, и в глазах лють сверкает.
— Итак, мои дорогие, — Павле на экране с трудом поменял позу. — Надеюсь, поняли, почему я поступил именно так, а не иначе? Теперь, наверное, хотите знать, кому все это достанется? А? Что ж, удовлетворю ваше любопытство. Как вы уже слышали из завещания, все свои активы, как материальные, так и нематериальные, я внес в обезличенный фонд. Долго думал, кому его передать… Государству? Нет. Оно мне никогда не помогало. Я слишком хорошо помню Новый год восемьдесят восьмого, когда у нас с Хеленкой на столе была лишь бутылка дешевого вина и лепешка с луком. Я тогда только бизнес начинал. Государство взыскало налоги и штрафы. На счетах ничего не осталось, и банки кредитов не давали… Организовать благотворительный фонд? Так я видел деятелей этих фондов, их машины, яхты, самолеты, отели, фуршеты. Большая часть уходит на содержание аппарата. Ничем не лучше моей семейки. Потом в голову пришла простая мысль: «А чего тут думать? Пусть Бог за меня решит». Из почти семи миллиардов населения Земли каждый в равной степени имеет такое же право на мое наследство, что и вы. Пришлось поспешить. Ремиссии, увы, не произошло. Рак снова активировался, и метастазы пошли распространяться еще быстрей. Прогноз врачей: чуть больше месяца. И из того, что осталось, последние две недели в агонии. Начнется интоксикация. Жуткие боли, от которых — только наркотики. Соображать вообще перестану, и будет лишь одно желание — сдохнуть поскорее. Вот, уже начинается. Но пока еще держусь. Э-э-эх! — вздохнул. — Ну, это лирика… Случайно увидел рекламу агентства «Небесные похороны». Заинтересовался. Заказал у них семь аэростатов… Спрашиваете: почему именно семь? Об этом чуть позже. Капсулы для моего и Хеленки пепла заказывал отдельно, в другой фирме. Титановый сплав: не горят, не тонут. Одна из них с секретом, о котором никто не знает, в том числе и достопочтенный Вук Зорбе. В нее я заранее вложил ключи и карточку допуска к ячейке в депозитарии одного из банков в Швейцарии. В ячейке хранятся документы, предъявитель которых становится единоличным распорядителем моего фонда. Так что, мои дорогие, если счастье для вас в деньгах, то вы держали его в руках и сами выпустили в небо. Хе-хе-хе! — Павле зашелся блеющим смехом, прикрыв беззубый рот. — Капсула отделится от аэростата уже через двое суток. В мире ежедневно запускаются сотни метеозондов. Так что за такой короткий срок даже NASA не сможет определить местонахождения всех моих шаров. Поэтому их и семь. Впрочем, у каждого из вас еще есть шанс заполучить мое наследство. Один из почти семи миллиардов, как и у остальных жителей планеты. Если в течение трех месяцев с момента моей смерти никто не предъявит документы о принятии на себя прав распорядителя фондом, все получаемые им доходы пойдут в другой фонд, фонд стипендий и грантов студентам и аспирантам-химикам в ста университетах различных стран мира. Ладно уж! Пускай члены совета этого фонда хорошенько пожируют на мои.
Павле откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза, приложил руку к груди, переводя дыхание.
— Это невероятно, твою мать! — истерично выкрикнула миссис Розмари. Девочки, сидевшие рядом, вздрогнули и испуганными глазками уставились на мать. Та, с перекошенным злостью лицом, продолжила с визгливыми нотками: — Просто невероятно! Гребаные ублюдки! Семейка уродов! Как он вас всех поимел! А?!. Что, довольны?! Довольны, недоноски?! Дерьмо собачье! Вы все дебилы! Столько лет я на вас!.. А ты, жирный ушлепок! — повернулась к Георгу. — За что тебе платили?! Какого черта в отпуск поехал?! На яхте захотел покататься?! Не мог пару месяцев потерпеть?! Сейчас яхта твоя была бы!.. Теперь ты в жопе! И мы из-за тебя в жопе! Все в жопе! Ты тоже, дорогуша, придурок конченный! — это уже к мужу. — Я тебе говорила юристам оплачивать не со счета компании?! Говорила?!. Так какого черта?! Пожадничал?! Он, мол, уже не проверит. Что, не проверил?! Подставился, как последний поц! Это ж надо так было!.. Наследство почти в руках — и все просрали! За каких-то два месяца просрали! А ты, сопляк заднеприводный! — это уже к Деяну. — Педик долбанный! Уговаривала учебу не бросать?! И что?!. Теперь ты никто, придурок! Понятно?!
Раскрасневшаяся миссис набрала грудью воздуха для следующей порции проклятий. В этой паузе послышался голос Павле, продолжившего говорить с экрана. Все опять на телевизор. Миссис так и не высказала то, чего хотела. Стала вслушиваться вместе с остальными. Павле говорил по-сербски.
— Собачий язык! — прорычала Розмари, выдохнув. Встала и с натянутой улыбкой обратилась к девочкам, испуганно притихшим на стульях. — Так, мои сладкие, вставайте и пойдем отсюда! Проклятая семейка! А ты, дорогуша, — упершись руками, через стол склонилась к Милошу, со змеиным ядом в голосе, веско выговаривая выразительной артикуляцией накрашенного рта, — больше их не увидишь. Я подаю на развод. Да, твой долбанутый братец был прав. У меня полно доказательств твоих похождений по шлюхам. Так что всё отдашь, козел! Уйдешь с голой жопой, и еще должен останешься! Понятно?! Все вы ублюдки! Все! Теперь идите и свиней пасите, родственников ваших! Гребаные неудачники!
Миссис Розмари гордо вскинула голову, взяла девочек за руки и вместе с ними вышла из переговорной. Милош проводил жену и детей взглядом, полным отчаяния, но вовсе не из-за их ухода. И снова к телевизору, в котором говорил его брат. Воспроизведение поставил на паузу, перемотал назад тот фрагмент, что пропустили из-за истеричных проклятий Розмари. На экране Павле сидел в кресле, откинув голову и прижав руку к груди. Глаза закрыты, дышит тяжело. Немного отдышался, открыл глаза, поднял голову, чуть улыбнулся.
— Розмари ушла? — спросил по-сербски и далее продолжил на этом языке. — Милош, ей не удалось получить то, чего хотела. Теперь она точно уйдет от тебя. Не знаю, может, сразу, может, чуть позже. Но уйдет потому, что с тебя брать больше нечего. Ты не знаешь американских законов. А она в этом родилась. Обдерет, как коза липку. И твой дом на Палос Вердес, и пентхаус в Сан-Франциско, и машину, и катер. Всё, всё заберет. Тебе придется начинать всё сначала. Надеюсь, Радойку не забыл? Тебя у нее Розмари увела… Я ей купил в Белграде магазин. Она до сих пор любит тебя и ждет… А ты, Георг… Я выкупил ферму, когда-то принадлежавшую твоему отцу. Теперь она твоя.
— Спасибо, Павле, — пробормотал Георг, сглотнув, и его глаза заблестели слезами.
— Да, может, это и к лучшему, — Павле покивал головой. — Езжайте отсюда домой, в Сербию. Там воздух чище, дышится легко. И люди добрее… Ну а ты, сынок… Конечно, рассчитывал на другое. Но один миллион — не такие уж и малые деньги. За них стоит побороться. Придется тебе взяться за учебу и закончить университет. Надеюсь, за это время поумнеешь и поймешь, что далее рассчитывать можешь лишь на себя. Только так у тебя есть шанс стать настоящим мужчиной, занять достойное место. Ну а не поумнеешь, продолжишь так же, как жил… Что ж, это твой выбор. Закончишь где-нибудь в притоне или на улице под забором. Я сделал для тебя все, что мог. Вот только воспитанием твоим недостаточно занимался. О чем сильно сожалею. На этом всё. Простите, если что не так. Не поминайте лихом! Прощайте.
Павле поднялся с кресла, приблизился, протянул руку. Тощая рука с выпирающими суставами заслонила экран. Запись прервалась. А Деян, Милош и Георг всё сидели, уставившись в телевизор, думая о своем. Вернее, не думали, а переваривали услышанное, находясь в стадии отрицания, все еще не веря в такую резкую перемену, случившуюся в их жизни. Все их планы, что столько времени вынашивались, одномоментно пошли псу под хвост. И ломай-не ломай голову, с этим уже ничего не поделаешь. Опомниться всех заставил щелчок ручки двери. В переговорную зашел мистер Халден.
— Вы закончили? — спросил он.
— …
— Джентльмены, уже поздно. Мой рабочий день давно закончен. Если еще имеются вопросы, прошу, задавайте.
Вопросов ни у кого не было. Милош и Георг, оба с кислыми минами, встали, направились к двери.
— Постойте! Диск, кто возьмет? — нотариус извлек DVD из плейера.
Милош кивнул на сидящего в оцепенении Деяна и взялся за ручку двери.
— Прощайте, джентльмены! — попрощался Халден.
— Прощайте, сэр! — угрюмо пробасил Георг и вышел вслед за Милошем, который не проронил и слова.
Оставшись вдвоем, Халден вложил диск в конверт, протянул Деяну и тронул его за плечо, привлекая внимание. Тот дернулся, поднял глаза.
— Это вам, сэр.
Деян взял диск, не понимая, что это и зачем.
— И это вам, — нотариус достал из кармана узкий конверт. — Был вместе с завещанием. У вас есть пять минут. Потом я закрываюсь.
Деян с отрешенной, тупой физиономией принял конверт, опечатанный с обратной стороны печатью отца. На лицевой стороне значилось: «Деяну Слета. Лично в руки. Конфиденциально. Передать после оглашения завещания и просмотра DVD». Халден оставил его одного, вышел из кабинета. Деян вскрыл конверт, надорвав сбоку. Листок писчей бумаги, сложенный вчетверо. Убористый почерк синими чернилами. Написано по-сербски:
«Сынок, мне жаль, что так произошло. Но другого выхода не вижу. Хеленка перед смертью просила сделать из тебя настоящего мужчину. Я не выполнил ее просьбу. Понадеялся на Милоша и Георга. После ее кончины работой глушил боль. Потом и сам заболел. Виню себя, что не уделял тебе должного внимания. Но уже ничего не поделаешь. Ты стал таким, каким стал. Надеюсь, невзгоды, что предстоят, исправят и сделают из тебя мужчину. Хотя в этом я уже сомневаюсь.
Я несколько покривил душой, сказав, что ты, как и любой житель Земли, в равной степени обладаешь правом на получение моего наследства. Уже несколько раз пожалел, что принял такое решение. Но отменять не стал. Хочу дать тебе последний шанс все исправить и получить то, что должно принадлежать по праву крови. В капсуле, куда я вложил ключи от ячейки, а также карточку допуска и название банка, установлен GPS-маячок со спутниковой системой передачи данных, а также радиопередатчик. ID-номер маячка, код доступа и частота радиоволны указаны в конце письма. Чтоб не запеленговали другие, маячок включится трижды. Первый раз — за двадцать четыре часа до сброса капсулы и будет подавать через спутник сигнал в течение пяти минут. Второй — за два часа до сброса. Третий — за десять минут до сброса, и будет работать вплоть до ее приземления. На случай, если в точке сброса не будет доступа к сети, сигнал будет дублироваться цифровым радиопередатчиком координат. С этим можешь оказаться у капсулы первым. Время сброса — ровно через две недели после моей кремации, в час, который установит на таймере достопочтенный Вук Зорбе.
Но это не всё. Нотариус, мр. Халден, — порядочный человек. Но и он вряд ли сможет устоять перед соблазном денег. Наверняка, он прослушивал, что я говорил вам по видео. За моими с Хеленкой катализаторами, патенты на которые зарегистрированы на фирму «SLOC», уже давно охотятся различные химические транснациональные корпорации. Не раз предлагали продать. Поэтому информация о наследстве и способе его получения, вполне возможно, уже передана какой-нибудь из них. Следовательно, за содержимым капсулы будут охотиться. И не только они. Розмари наверняка поделится с кем или вообще сообщит в прессу. Тогда найдется еще немало охотников, желающих заполучить такой куш.
Таким образом, капсулу нужно не просто найти первым, но и суметь добраться целым и невредимым до банка в Швейцарии. Это очень опасное предприятие. Если ты сможешь это сделать, то тем самым докажешь, что являешься настоящим мужчиной и достоин наследства. Если не чувствуешь в себе таких сил, то не советую и браться. Пропадешь.
Я оставил тебе деньги на карточке, которую передал Георг, и не зря просил быть поэкономнее. Это деньги на поиски капсулы. Надеюсь, потратил не всё? Если всё, то капсулу тебе не найти. И компаньона привлекать нельзя. Потому что распорядителем фонда может стать только один. Не факт, что им окажешься ты. Так что, сынок, только сам. Подумай хорошенько, справишься ли.
Прости, Деян, что несколько разочаровал в твоих ожиданиях. Но винить в этом должен только себя. Прощай, сын! Желаю удачи! Она тебе понадобится.
Твой отец, Павле.
30 октября 2009 г.»
Внизу, в углу, в несколько строк были записаны ID-номер, радиочастота, адрес приложения и код доступа.
Прочитав письмо, Деян начал оживать. Задышал чаще, появился блеск в глазах. Ему, хоть и балбесу, кое-что досталось от отца с матерью. Мог соображать, если надо. Тут же полез во внутренний карман. Нашел визитку Вука Зорбе, радуясь, что не оставил пиджак в отеле. Достал айфон. Набрал номер.
— Алё, — послышался хриплый низкий голос.
— Добрый вечер! Мистер Вук?!
— Достопочтенный Вук, — с достоинством поправили в трубке.
— Простите, достопочтенный Вук, это Деян, сын Павле Слета. Помните?
— Конечно. Как ты там, сынок?
— Нормально, сэр.
— Завещание уже огласили?
— Да, сэр, только что.
— Ну и как? Остался доволен? Все по справедливости?
— Да-да, доволен.
— Очень хорошо.
— Достопочтенный Вук, скажите, пожалуйста, когда произойдет сброс пепла в капсулах.
— Зачем тебе?
— Хочу в этот момент свечку в храме поставить, помолиться.
— Хорошее дело. Молодец, парень! Это будет достойно — так почтить память отца. Я на всех таймер установил на четырнадцатое декабря, в десять сорок одну по восточному времени, момент смерти.
— Спасибо, сэр.
— Не за что. Я тоже, пожалуй, схожу в церковь и поставлю свечку.
— До свидания, сэр.
— До свидания, сынок. Если что надо, звони еще.
Закончив вызов, Деян открыл в айфоне приложение «часы», установил время, указанное достопочтенным Вуком Зорбе, и запустил обратный отсчет. До сброса капсулы осталось шестьдесят четыре часа и тридцать семь минут.
Мистер Халден, как и обещал, заглянул в переговорную ровно через пять минут. Там уже никого. Деян незаметно выскользнул из офиса, уйдя по-английски, оставив после себя на столе надорванный узкий конверт, пустой.

До сброса капсулы осталось двадцать четыре часа и пятнадцать минут.
В воскресное утро в зале ожидания аэропорта Кеннеди было многолюдно, как, впрочем, и в остальные дни недели. Свободных мест присесть нет. Народ всех рас и национальностей, полов и возрастов. Чемоданы, сумки, баулы. Ровный гул голосов, ежеминутно прерываемый объявлениями о вылетах и посадках, регистрациях на рейсы, выдаче багажа. Немного нервная атмосфера предстоящего полета. В одном из рядов жестких кресел, с краю, сидит молодой человек в расстегнутой темной куртке «Аляска», под которой светло-серый теплый худи с крупной надписью на груди «Fuck off». Джинсы, заправленные в высокие пестрые кроссовки, меж которыми на полу — дорожная сумка. В руках планшет. Он явно нервничает, ерзая в кресле с боку на бок, то наклоняясь грудью к коленям, то откидываясь на спинку. Встал бы и успокаивал расшалившийся зуд, вышагивая взад-вперед, но не мог. Его место тут же кто-нибудь б занял.
Позавчера Деян, прочитав письмо отца, выбежал из нотариальной конторы Халдена чрезвычайно возбужденным. Папаша дал ему последний шанс, которым решил воспользоваться во что бы то ни стало. Правда, денег на карточке осталось совсем немного. Даже сам не понял, как это умудрился промотать около восьми тысяч баксов всего за какую-то неделю. Поймал такси — и до аэропорта. Оттуда в Нью-Йорк первым же рейсом, на который были билеты. Домой ему нужно было не только потому, что требовалось собрать вещи для предстоящего трудного путешествия, но еще в Нью-Йорке находился самый большой аэропорт Америки, откуда ежедневно совершались рейсы во все концы мира.
В субботу, в четыре утра, был уже в своей квартирке. За двадцать минут приготовил вещи и собрал сумку в дорогу, а потом до девяти маялся в четырех стенах, не зная, куда себя деть. В девять выскочил из дома и полугалопом помчался в сторону Бруклинского Блошиного рынка. Там, не торгуясь, за пятьсот баксов купил планшет-навигатор, симку к нему и цифровой радиоприемник координат, который умельцы скоммутировали ему с планшетом. Время одиннадцать, а он понятия не имеет, чем занять себя. Ведь из письма отца, маячок первый раз включится за сутки до сброса капсулы с аэростата. Стало быть, включится в воскресенье, в десять сорок одну. Вот бы еще дожить до этого и не свихнуться. Бесконечный день субботы и бессонную ночь Деян провел в своей квартирке, потягивая русскую водку из горла литровой бутылки. Крепкое пойло не брало ни капли. Под утро прикорнул, сидя на диване. Но уже через час вскочил в панике, думая, что проспал. Время семь. Собрался, оделся. Метро, автобус, аэропорт Кеннеди, где был уже в десятом.
Вот уже полтора часа Деян маялся в кресле зала ожидания, все время поглядывая на часы табло вылетов и прилетов. В половине одиннадцатого включил навигатор, поднес к лицу и застыл в ожидании. Ровно в одиннадцать сорок одну навигатор пропищал сигналом, и на черном экране появилась строчка с координатами, называемая «Гребаный папаша». Перешел на карты. Красный треугольник показывал вершиной, что аэростат сейчас находится в районе города Пюзе во Франции. Тут же поставил метку и стал следить за треугольником. Через пять минут красный треугольник исчез. Там, где он только что был, поставил еще метку. Обе соединил линией. Направление — северо-восток. Замерил расстояние. За пять минут аэростат пролетел почти восемь миль. Стало быть, скорость у него… Достал айфон, включил калькулятор. Получилось: скорость около ста миль в час. За сутки пройдет две тысячи четыреста. Увеличил масштаб карты. Продолжил линию между метками. Отмерил расстояние. Приблизительная точка сброса находилась над Швецией, в районе озера Сильян. «Великолепно! — подумал Деян. — Там малонаселенные места. Только бы снегопад не пошел. Тогда капсулу заметет. Трудно будет найти».
Определившись с координатами, Деян вскочил и помчался изучать расписание вылетов. Единственный прямой рейс до Стокгольма был в шесть вечера. Тут же взялся подсчитывать в уме. Шесть вечера плюс восемь часов полета… Следовательно, на месте будет уже завтра, около двух ночи, менее, чем за девять часов до сброса капсулы. В его планы входило нанять частный легкомоторный самолет, на котором вылететь и кружить над предполагаемым местом сброса, чтобы быть у капсулы первым. Но ведь ночью аэроклубы не работают. Начнут не ранее девяти. Пока найдет самолет, пилота, пока договорится, пока заправятся, взлетят, пройдет не менее часа. За оставшиеся, в лучшем случае, сорок минут может и не успеть долететь до места сброса. Деян уже было впал в отчаяние, как обратил внимание на множество часов над стойкой регистрации, показывающих разное время. Вспомнил о часовых поясах.  Нашел часы с табличкой «Стокгольм». Разница в аж шесть часов. Значит, он будет там не в два ночи, а в восемь утра, и у него останется достаточно времени все организовать. Деян, воодушевленный, помчался к кассам.

От стокгольмского аэропорта Бромма до аэропорта Скавста, откуда взлетали частные экскурсионные самолеты, Деян, в целях экономии, добирался на автобусе. Денег осталось впритык. Полтора часа пути по трассе мимо заснеженных полей, лесов и перелесков, белой глади замерзших озер. Настоящая зима. Не то что нью-йоркская слякоть во время снегопадов. Все такое незнакомое, чужое. Он не спал уже вторую ночь. Еще и восьмичасовой перелет. Но усталости не чувствовал. Адреналин, постоянно впрыскиваемый надпочечниками в кровь, держал в тонусе, не давал расслабиться.
До сброса осталось семь часов и тридцать восемь минут.
Сравнительно небольшое здание захолустного аэропорта Скваста посреди заснеженного поля. За ним, на стоянке, пара «Эйрбасов» местных авиалиний. Чуть дальше — несколько ангаров. На стойке регистрации рекомендовали обратиться к диспетчеру частных вылетов. Тот отослал к руководителю полетов. Этот, в свою очередь, — к дежурному. Ну а дежурный рекомендовал пройти во второй ангар и спросить пилота, фрёккен Лотту Дракенберг.
В большом ангаре из металлопрофиля по центру стояли в два ряда шесть легкомоторных самолетов. После дневного света Деян не сразу заметил в полумраке этого просторного помещения столик и два кресла у стенки, сбоку от ворот. В одном кто-то сидел. Подошел спросить. То была женщина, вернее, баба. Сразу бросилась в глаза ее прическа. Малиново-розового цвета волосы, собранные сзади в короткую жиденькую косичку. Пухлые, широкие, как у хомяка, румяные щеки и маленький подбородок. Узкий лоб, округлые глазки, небольшой нос с колечком в ноздре. На жирной шее, у уха, татуировка головы огнедышащего дракона. Походила больше на добродушную кухарку-хипстера, чем на пилота или техника. В ангаре ничуть не теплее, чем на улице. А она без куртки, в серых штанах-комбинезоне, под которыми клетчатая рубашка с расстегнутым воротом. Баба сидела, откинувшись в кресле, вытянув скрещенные ноги, и пила кофе из маленькой чашечки.
— Доброе утро! Простите, мис… э-э-э… — Деян начал по-английски и сразу сбился, не зная, как обращаться к даме, выглядевшей на сорок. — Простите, миссис. Я ищу фрёккен Лотту Дракенберг.
Баба ответила не сразу. Она приложилась к чашечке и долго потягивала из нее, оглядывая Деяна с головы до ног, как бы изучая.
— Во-первых, не миссис, а мисс, — наконец сказала она на хорошем английском, сдвинув жиденькие брови. Голос такой громкий, что, казалось, орет. Но нет, связок, похоже, не надрывала. — А во-вторых, фрёккен Лотта — это я.
— Простите, мисс, — он немного смутился, — я не знал…
— Янки, что ли? — перебила его вопросом.
— Да, мисс, из Нью-Йорка. Меня зовут Деян.
— На сегодня у меня все расписано. До обеда два полета.
— Мне как раз нужно после обеда. Взлетать, приблизительно, в два сорок.
— Хочешь закатом полюбоваться? — спросила мисс Лотта, допила кофе и поставила чашечку.
— Понимаете, мисс…
— Да оставь ты свое «мисс»! — перебила его. — Будь проще! Просто Лотта.
— Да-да, Лотта. У меня несколько необычный заказ. М-м-м…
Деян не решался начать. Легенду разработал еще в длительном полете из Нью-Йорка. Вроде, придумал все логично. Но сомнения в ее правдоподобности остались.
— Я докторант Колумбийского университета, — он протянул студенческую карточку, которая у него осталась. Лотта взяла, внимательно посмотрела и вернула. При этом Деян обратил внимание, что смотрела на нее вверх ногами. — Работаю над диссертацией. Мы проводим научный эксперимент. Запустили на аэростате зонд с оборудованием. Он уже двенадцать дней дрейфует на высоте сто тысяч футов.
— Это тридцать километров?.. Ну-и?
— Да, тридцать. Капсула с оборудованием будет сброшена на парашюте сегодня, в четыре сорок одну после полудня. Три дня назад получил данные о критически низком заряде батарей. Я принял решение отключить все приборы, в том числе маячок GPS. Запрограммировал включиться на пять минут за сутки до сброса. Потом — за два часа. И третий, последний раз, — за десять минут до сброса. Тогда он будет работать в режиме радиосигнала, пока не сядет батарея. Вчера маячок включился. Зонд находился в районе города Пюзе во Франции, — достал и показал навигатор с отметками. — Направляется на северо-восток. Скорость приблизительно сто миль в час. К моменту сброса должен быть в районе озера Сильян.
— Не факт, — Лотта взяла планшет и уставилась на карту. — Ветер может поменяться. Хотя на такой высоте дует преимущественно с запада на восток. Так что направление выбрал верное. Плюс-минус пятьсот километров по меридиану.
— Пятьсот?! — удивился Деян.
— Если пойдет южнее, то окажется в полутора тысячах километрах отсюда. За два часа никак не доберешься. Да и моя «Цессна» так далеко не долетит. Всего тысяча двести километров.
— Что же мне делать?! — воскликнул Деян, бледнея.
— Только молиться.
— А другие самолеты, с большей дальностью, у вас есть?
— «Пайпер» на тысячу шестьсот летает. Но это только в одну сторону. А обратно как? К тому же, он еще неделю на профилактике будет.
— Понятно. И все-таки, могу я нанять самолет на четыре часа полета?
— Четыре часа?! — удивилась Лотта. — Ого! Дороговато тебе обойдется этот зонд.
— Если я его потеряю, то еще дороже. Я отвечаю за него. Не знаю, в чем там дело. Может, и вправду забыл аккумуляторы подзарядить. Там оборудования на полторы сотни тысяч баксов. Не найду зонд — все это на меня повесят.
— Да, нехилое такое оборудование. Почти как моя «Цессна». На чем специализируешься? Метеорология?
— Нет, климатология.
— Хе! Модное дело. Без работы не останешься. А скажи, у нас сейчас действительно потепление?
— Да, за пятьдесят лет на пару градусов теплее. Парниковый эффект. Слыхали?
— Как же! О нем каждый день по телевизору говорят. Эти «Зеленые» уже достали… М-м-м… — промычала Лотта, в задумчивости почесав затылок. — Хорошо! Допустим, мы прилетели в точку сброса. Что дальше?
— В четыре сорок одну зонд отделится от аэростата и будет спускаться на парашюте. Хотелось бы перехватить его в воздухе, крючком подцепить.
— Ишь, как загнул! Думаешь, это так просто?! А если промахнемся или не успеем?
— Я сам тогда выпрыгну за ним с парашютом. У вас же парашюты есть?
— Естественно! А допуск к прыжкам имеешь?
— Нет.
— Значит, и парашютов нет. Прыжки только с допуском и не из «Цесны».
— Тогда надо будет приземлиться в любом удобном месте рядом. Я так доберусь.
— Можно подумать, таких мест много.
— И всё-таки… — Деян смотрел на летчицу умоляющим взглядом, чуть ли не со слезами на глазах.
— Говоришь, сто пятьдесят тысяч баксов?! — лицо Лотты расплылось добродушной улыбкой. — На какой высоте парашют у зонда раскроется?
— На… — Деян запнулся и начал краснеть. — Не… Не знаю, — растерянно ответил.
— Как не знаешь?! Это ж твой зонд.
— Парашютом занимался не я.
— Хе, мальчишка! — усмехнулась. — Обычно парашют раскрывают на высоте от тысячи пятисот до восьмисот метров. Наверняка, там стандартный автомат. Если на тысяче пятьсот, то у нас будет две попытки. А ниже — только одна. Ладно уж, — прогромыхала она, хлопнула ладонью о стол, — попробуем перехватить твой зонд. Кстати, сколько он весит?
— Пять с половиной фунтов.
— А в килограммах?
— Два с половиной.
— Нормально, не тяжелый. Тебе, парень, повезло. Я два раза становилась чемпионом Швеции по «Небесному крюку».
— «Небесному крюку»?.. Это как?
— Соревнования по подхвату груза с земли на бреющем полете.
— А-а-а… — уважительно протянул Деян. — Кстати, во что мне обойдется четыре часа полета?
— Четыре часа тебе обойдутся… — Лотта уставилась в потолок, шевеля губами, подсчитывая, — тысяча восемьсот евро.
— Если в долларах?
— Если в долларах, то-о-о… две шестьсот. Плюс штука мне без чека. За высший пилотаж по перехвату.
— А если всё без чека? Сколько это будет?
— Все без чека нельзя. Диспетчерская контролирует вылеты. Ну что, согласен?
— У меня есть выбор?
— Есть. Оплатить полтораста штук за потерянное оборудование.
— Конечно, согласен!
— Тогда, идем к кассе?! — Лотта, довольная, поднялась с кресла.

До сброса осталось два часа и пять минут.
Небольшая кабина самолета. Панель с многочисленными приборами, из которых лишь в отношении одного неискушенный может догадаться о назначении — прямоугольный монохромный навигатор. Два штурвала в виде перевернутой буквы «п», со скошенными внутрь ручками. В креслах бок о бок — двое. Слева — пухлая пилот-кухарка — хипстер Лотта с громовым голосом, в расстегнутой серой куртке с меховым воротником и все тех же штанах-комбинезоне под ней. Справа — Деян с планшетом в руках. Боковая форточка с его стороны чуть сдвинута, и сквозь щель снаружи к его ногам тянется оранжевый фал, прикрепленный к трехлапому крюку-кошке, лежащему в ногах. Оба сидят в наушниках с микрофонами, пристегнутые ремнями, готовые к вылету.
— И еще раз инструктаж! Крайний перед вылетом, — известила Лотта, повернувшись к Деяну. Того аж передернуло от ее громкого голоса. — Сидеть смирно. Ничего не трогать. Под руку не говорить. Долетим до места и кружим. Появится сигнал — идем на него. Снижаемся до полутора тысяч, ждем парашют. Когда скажу, открываешь форточку, выпускаешь крюк. Сбавляю скорость до минимума и на глиссаде цепляем парашют. Сзади палка с крюком. Через форточку дотягиваешься ею до стойки крыла и подтягиваешь фал. Затаскиваешь свой зонд — и домой. Понятно?!
— Да, мэм! — по-военному отрапортовал Деян и приложил ладонь ко лбу.
Через минуту на навигаторе появилась строчка «Гребаный папаша» с координатами. Перешел на карту. Поставил отметку. Лотта, не спрашивая, выхватила у него из рук навигатор и стала смотреть.
— Фак! — выругалась она. — Польша! Побережье. Район города Устка. Отсюда триста миль показывает. В километрах это сколько?
— … -Деян пожал плечами и полез в карман за айфоном, посчитать на калькуляторе.
— Чертовы янки! — выругалась Лотта. — Как здесь перейти на километры?
— Там, в настройках, должно быть.
— Четыреста восемьдесят километров, — после нескольких манипуляций с экраном навигатора сообщила она. — Направление северо-восток. Похоже, идет в нашу строну.
Они оба следили за красным треугольником, медленно ползущим по карте. Вскоре треугольник исчез. Лотта поставила в этом месте вторую отметку.
— За пять минут десять километров, — сообщила она. — Его несет со скоростью сто двадцать километров в час. Предполагаемое место сброса будет здесь, — указала пальцем на участок моря вдали от берегов. — Пойдем в экономном режиме. Через полтора часа будем на месте. Так что, парень, у тебя только один шанс подцепить на спуске. Упадет в море, уже никогда не найдешь свой зонд… Ну что, готов?
— Да, мэм!
— Тогда с Богом! Поехали!
Лотта мелко перекрестилась и завела двигатель. Лопасти завертелись и стали прозрачными. Немного постояли, прогреваясь. Тронулись. Вырулили на взлетную. Двигатель взревел громче, а Лотта запела какую-то веселую народную песню без слов: «Ой-ё лё-лё-лё, ой-ё лё! Ой-ё лё-лё-лё, ой-ё лё!» Пела так громко, что в этом шуме ее голос можно было бы слышать без микрофона и наушников. Самолет набрал скорость, оторвался от земли и под: «Ой-ё лё…» бабы-пилота пошел набирать высоту в сторону заходящего в облаках солнца.
До сброса осталось десять минут.
— Вот он! — Деян прокричал в микрофон, тыча пальцем в экран планшета навигатора.
Лотта включила автопилот.
— Дай сюда! — скомандовала она и выхватила навигатор у него из рук. — Черт! Ветер поменялся. Он в пятидесяти трех километрах от нас, над морем, в районе Гданьской бухты. Двигается на северо-восток. Через двадцать минут будет в России. Туда нельзя. Разрешения нет.
— Прошу вас! — воскликнул Деян и схватил Лотту за локоть. — Полетели! Полетели!
— Ты с ума сошел! Там злые русские. У них Медведев чокнутый. В прошлом году на грузин напал. Хочешь в Сибирь?! Или чтоб нам под брюхо ракетой вдарили?! Бэнг-бэнг! — Лотта изобразила пальцами двух рук взрыв. — И всё! Обосраться не успеешь.
— Умоляю! — он трясущимися руками достал из кармана деньги. — Вот, еще тысяча. Последние! Возьмите!.. Возьмите!..
— Сатанс фёрбаннаде джявла хелветес скит! — Лотта громогласно выругалась по-шведски, выхватила деньги, сунула за пазуху и взялась за штурвал. — Летим наперехват! Следи за меткой!
Десять сорок шесть. Сброс состоялся пять минут назад.
Впереди, в дымке, показалась желтоватая линия песчаного берега.
— Он над нами! — Деян прокричал в микрофон. — Несколько километров по курсу.
— Отлично! Успеваем!
Тут Деян услышал в наушника шипение и мужской строгий голос на английском с сильным акцентом:
— Борт семнадцать пятьсот три! Борт семнадцать пятьсот три! Вызывает диспетчерская аэродрома Чкаловск. Ответьте!
— Фак! — выругалась Лотта и приняла вызов: — Я борт семнадцать пятьсот три.
— Борт семнадцать пятьсот три, вы пересекли воздушную границу и сейчас находитесь над территориальными водами Российской Федерации. Прошу сообщить тип вашего воздушного судна и маршрут следования.
— Диспетчерская. Самолет «Цессна» сто семьдесят два. Простите, сэр, навигация барахлит. Следую маршрутом Стокгольм Скваста — Ольштын Дайтки.
— Помощь нужна?
— Нет, сэр, только с навигацией проблемы. Над морем сбились с курса.
— Развернитесь от берега, наберите эшелон три двести и следуйте курсом два семь три. Через тридцать километров ложитесь на курс один семь ноль. Передаю вас диспетчеру Гданьска.
— Спасибо, сэр! — Лотта отключила связь и повернулась к Деяну. — Мы почти над берегом. Всё, сваливаем отсюда!
Он упал бы сейчас на колени. Но в тесной кабине никак. Вместо этого сложил ладошки и собрался пустить слезу, умоляя, как впереди, в закатном небе, увидел темный купол парашюта с продолговатым предметом под ним.
— Вот он! — проорал Деян и указал пальцем.
— Где! — Лотта вытянула толстую шею к лобовому стеклу.
— Вот! Вот! Видите?!
Когда заметила, ее глаза заблестели, рот открылся, показав мелкие зубы.
— Крюк за борт! — скомандовала Лотта и, издав горлом дикое, громовое «И-и-иха!» прибавила газу, потянув штурвал на себя, набирая высоту.
Деян открыл форточку, взял крюк-кошку в ногах и бросил за борт. Эластичный фал, свернутый кольцом, утянуло следом. Набрав высоту, самолет сбавил обороты. Крутой вираж. Выровнялся и на минимальной скорости, снижаясь, стал заходить на купол парашюта, едва различимый на фоне земли. Белый купол ближе… ближе… Исчез под носом самолета — и сразу же слегка тряхнуло.
— Есть! — воскликнула Лотта, дала полный газ и заложила крутой вираж от берега.
Деян оглянулся. Через заднее стекло увидел сбоку, под хвостом, краешек схлопнувшегося в ленту парашюта и нити строп за ним. Капсулы на конце не было. Ее серебристое мелькание заметил ниже и правее. Кувыркаясь в воздухе, капсула стремительно уменьшалась, свободно падая на землю. В накренившемся самолете Лотта тоже ее заметила и провожала взглядом. Сверху хорошо были видны барашки волн, накатывающих на широкий пляж, авандюну и белый автофургон, стоявший сразу за ней меж кустов. Капсула летела прямо в него.
— Сатта па! — в ужасе воскликнула Лотта по-шведски.
Вдруг внизу из кустов вышел человек и направился к фургону. Сидевшие в самолете открыли рты. Человек, хорошо видимый сверху, подошел к фургону, посмотрел на них, задрав голову, потом протянул руку, намереваясь войти, но что-то медлил. Как капсула влетела в фургон — не заметили. Но то, что в него попала, это точно. Фургон содрогнулся, а человек отшатнулся, сделав несколько шагов назад. Чуть постоял, снова к фургону. Только протянул руку, как из лобового стекла, с боков и сзади, через люк в крыше вырвались огненные клубы взрыва, от которого человека отбросило на несколько метров. Он упал спиной на песок и лежал неподвижно.
— Хёрре, дин фула джавел! — выругалась Лотта по-шведски. — Идиот! Мы человека убили! Это что за зонд у тебя такой?! Бомба, что ли, террорист ты хренов?!
— Нет-нет, мисс, я не террорист! — Деян сам ужасно испугался. — Я не знаю, почему бахнуло!
— Всё, валим отсюда, придурок!
— Нет-нет, мисс! Вернемся! Мне надо туда! — показал пальцем на фургон.
— Куда, твою мать, туда?! Из-за тебя меня посадят, *чудак*!
— А-а-а! — заорал Деян в припадке, одной рукой схватился за ручку двери, а другой стал отстегивать ремни, удерживающие его, в намерении выпрыгнуть из самолета.
— Ы-ы-ыть! — резким ударом ребра ладони по горлу Лотта Дракенберг, добродушная кухарка-хипстер, потомок викингов, мигом успокоила взбесившегося юношу.
Того на мгновение вырубило. Через пару секунд открыл глаза и схватился за горло, не в состоянии вдохнуть. Таким вот обернулся назад и сквозь навернувшиеся слезы смотрел на удаляющийся берег. Деян не учел, что на капсуле от рывка сработал механизм отстрела парашюта.

Глава 8. Дважды наследник

— Коля-а-а! Коленька-а-а! — тихо и ласково позвали его. Повернул голову. Над ним склонилась мать. Он лежит головой у нее на коленях, как в детстве. Мать улыбается, гладит его по волосам.
— Не плачь, Коля! Не плачь! Всё пройдет. Всё… Что ж ты, сынок, так давно не был у нас? Если б навестил, то и не плакал бы вовсе. Мы со Сталиком ждем, ждем, а ты не приходишь.
— Мам, с каким это Сталиком? — спросил недоуменно.
— Никак, забыл? Батьку твоего Сталик зовут… Ста-а-алик. Зайди к тете Нюре! Она расскажет. Сталикович ты у нас! Сталикович…
Хотел еще что-то ей сказать, как все исчезло. Проснулся от холода. Лежит на боку, поджав ноги, дрожит. Пахнет паленым. Мерно капает. Спросонья почудилось, он снова где-то в одном из подвалов, к которым так привык за годы бомжевания. Еще чувство безысходности. Вроде, не внове, как обычно, но сейчас саднит куда сильнее, мучительнее. И бездна, в которой барахтается, гораздо глубже.
Открыл глаза. Перед носом стена, оббитая рейками. «Нет, не подвал, — подумал он. — Я в своем фургоне… У-у-у, с-с-сука, — процедил сквозь зубы, присвистывая выбитым, — уж лучше бы подвал!» Потому что вспомнил. Вспомнил, что вчера не успел к самолету, не удержал Маришу. Улетела. Вспомнил, как что-то сверху пробило люк в крыше фургона, разворотило кухонный столик и сорвало редуктор газового баллона. Пронзительное шипение. Взрыв. Всполохи разгорающегося пламени внутри. Как тушил огонь из огнетушителя и чуть не задохнулся. Как нашел Читу под сорванной взрывом дверцей шкафа. Помутневшие зеленые глаза мертвой собаки с вывернутой шеей, из пасти и ушей — кровь. Могилка в песке. Гранитный валун на холмике. Равнодушные звезды сквозь выбитый люк. Вспомнил свой припадок. Как ползал на коленях, грозил кулаками неизвестно кому, проклиная все на свете и рыдая. Рыдал от бесконечных утрат и одиночества, от бессилия что-либо сделать. Всю ночь бился, пока не затих и не уснул в слезах.
Николай сел на кровати, обхватил себя руками, трясясь мелкой дрожью от холода. Огляделся. Полумрак. Рассветное небо слабо светится серым через выбитый люк в крыше. С краев капает. Снаружи дождь моросит. Еще сутки назад здесь было тепло и уютно. Сейчас же… Даже в этих потемках видно, какой получился разгром. Вместо кухонного столика — беспорядочная куча обломков, из которых торчит смятый бок металлической мойки. Настенные шкафчики посрывало, а в шкафах вышибло двери, обрушило полки. Все, что на них хранилось, разметало по фургону. Вперемешку одежда, продукты, утварь, инструмент… Сквозит. Лобового стекла нет. Заднюю дверцу фургона, которую прикрывал шкаф, сорвало взрывом, и она косо висела на одной петле.
Встал. Вышел на улицу, под моросящий дождь. Лобовое стекло, все в сетке трещин, лежит в нескольких метрах от переднего бампера. Здесь же, на песке, разбросаны тряпки, которые вынесло взрывом из платяного шкафа. Единственное уцелевшее стекло в фургоне было на входной двери. Да толку-то от него. Хаос и разруха. Прошелся вокруг, собрал в охапку разбросанные мокрые вещи и закинул на кровать в фургоне. Дальше-то что делать?..
Встал и застыл на месте, уставившись отупелым взглядом в одну точку. За что браться — не понятно. Ни сил, ни желания. Вспомнил мать, приснившуюся перед пробуждением, и подумал: «Надо бы сегодня к родителям съездить. Уже шесть лет у них не был… Поеду, чтоб не видеть всего этого. Сейчас же поеду. Вот только поем чего-нибудь — и поеду. Жрать уж больно хочется». В беспорядочном завале взял сверху первую попавшуюся банку консервов. Вот бы еще вскрыть чем. Все ножи и открывашки лежали в ящичке кухонного стола. Стал копаться в его обломках. Поднатужился и отодвинул исковерканную мойку. Приподнял обломок внутренней полки и… Из беспорядочной груды поломанных досок и щепок торчал металлический матовый цилиндр со скругленными краями. Так вот что пробило крышу и вызвало взрыв. Чертова железяка! Ухватился, потянул из-под обломков. Упирается, не хочет. Рванул сильнее и выдернул. Не тяжелый, с пару кило, с полметра длиной, сантиметров двенадцать в диаметре. Перевернул. Противоположный торец был закрыт заподлицо черной пластмассовой заглушкой с большим круглым отверстием посредине. Сунул палец в эту дырку. Нащупал внутренние стенки трубки, уходящей вглубь. «Странный прибор», — подумал он. Внезапно на заглушке по кругу загорелась зеленым светом надпись «Open» со стрелкой влево, против часовой, а внизу — вчерашняя дата, записанная в американском стиле: «12.14.2009». Надписи светились пару секунд и погасли. Еще секунд через пять вновь зажглись, посветили и опять погасли. Провел по заглушке пальцами, почувствовал два небольших выступа-упора с противоположных сторон. Чуть надавил. Поддалась, стала поворачиваться. В несколько оборотов выкрутил массивную пластиковую заглушку и вынул вместе с трубкой, уходившей вглубь и имеющую глухую овальную законцовку, как у колбы термоса. Сунул руку внутрь цилиндра. Что-то нащупал, достал. Плоская коробочка из прозрачной пластмассы. В ней ключ с биркой «076» и банковская пластиковая карта, на которой черным по золоту готическим шрифтом: «Basler Kantonalbank — Burgfelderplats». «Это ещё что за хрень?» — пробормотал он, рассматривая предметы в коробочке. Опять сунул руку в цилиндр и нащупал еще что-то плоское в целлофане, свернутое кругом по внутренней стенке. Отлепил. Вытащил сложенный листок бумаги, запечатанный в пластик. Надкусил. Пальцем разодрал плотный целлофан. Достал листок, развернул, подошел к двери, где было светлее. Компьютерный текст на английском: «Привет, мой неизвестный друг! Меня зовут Павле Слета. Извини, если доставил некоторые проблемы, вызванные падением этой капсулы… («Ни хрена себе, некоторые! — произнес Николай, читая. — Читу убил, фургон разворотил, падла!») — … но я уже умер и претензий выдвигать не к кому. («Так тебе и надо, гад!»)
После смерти меня кремировали, и в капсуле, которую ты нашел, находился мой пепел, смешанный с пеплом моей жены Хеленки, почившей пять лет назад. Согласно моей последней воле, эту капсулу, и еще шесть таких же, запустили в небо на аэростатах, чтобы через две недели пепел развеять над миром. («Придурок!»)
К сожалению, члены моей семьи меня очень разочаровали. Незадолго до смерти я узнал о некоторых их неблаговидных поступках. По этой причине лишил их наследства. Я неизлечимо болен и времени что-либо исправить или подыскать другого наследника не осталось. Решил положиться на волю Провидения — передать мое наследство тому, кого изберет Бог или случай. («Дважды, придурок! Твою мать…!»)
В ту капсулу, которая попала тебе в руки, я вложил карточку допуска и ключ от ячейки в хранилище «Базельского контонального банка», расположенного по адресу: 86, Миссионсштрассе, Базель, Швейцария. В ячейке находятся документы, заполнив которые как в письменном, так и в электронном виде, ты станешь единоличным распорядителем обезличенного фонда, на который я перевел все свое имущество и активы. Инструкция по заполнению и отправке в электронном виде там имеется.
Если согласен стать моим наследником и принять на себя все права и обязанности распорядителя фонда, то в течение двух месяцев и шестнадцати дней со дня, указанного на таймере капсулы, тебе следует прибыть в Базель, зайти в банк и заполнить документы. Сделать это будет не так просто. За ключом и карточкой доступа, что нашел в капсуле, будут охотиться очень серьезные люди, которые захотят их перехватить до того, как ты попадешь в банк. Единственное твое преимущество в том, что ячейка оформлена подставным лицом с правом допуска к ней любого, предъявившего ключ, и они не знают точно, в каком именно городе Швейцарии и в каком банке она находится. Но банк и город вычислить могут.
Если тебе хватит ума, сообразительности и везения добраться до банка и заполнить документы, то ты докажешь, что сможешь должным образом распорядиться тем, что попало тебе в руки. Тогда считай меня братом, а себя — моим полноправным наследником. Быть может, мое наследие сделает тебя счастливым. Меня же, к сожалению, — нет. Умираю с тяжелым сердцем. И учти, распорядителем фонда может стать только один. Ровно через три месяца с момента моей смерти предложение теряет силу.
Да поможет тебе Бог! Пока еще живой, Павле Слета. 10.13.2009».
— Идиот! — произнес Николай, дочитав, и подумал: «Где я, и где Базель?! Без документов мне туда вообще никак не добраться. А у тебя даже уже жопы нет, чтобы эту коробочку с ключами туда засунуть. Да и что ты там мог такое завещать, что решил всё по ветру пустить?! Причем, буквально! Небось, коллекцию какого-нибудь барахла, от которого твои родственники отказались? Захотел этим других осчастливить? *Чудак* гребаный! Да пошел ты…!»
Николай в раздражении скомкал и бросил на пол бумагу, а прозрачную коробочку с ключом что есть силы через дверь швырнул далеко в кусты. Вернулся внутрь фургона злой и с остервенением стал рыться в обломках кухонного стола, ища, чем бы вскрыть консервную банку. Нашел открывашку, вскрыл. По привычке хотел часть отложить Чите. Вспомнил, что ее уже нет. Сидел сгорбленным, ел тушенку, зачерпывая консервным ножом. И опять слезы по щекам.

Унылый сельский погост под свинцовым небом: покосившиеся кресты; мраморные, гранитные, бетонные надгробья да фанерные пирамидки со звездочками; деревянные и металлические оградки; искусственные цветочки; заброшенные могилки, заросшие пожухлой травой по пояс. Две высокие туи, видимые издалека. Как же они выросли! Хороший ориентир. Пробрался к ним. За оградкой — широкая глянцевая могильная плита черного гранита, вся мокрая от дождя. Прямоугольное надгробие с позолоченными надписями: «Окопова Екатерина Валерьевна. 22.03.1945 – 07.07.2000» и «Окопов Анатолий Николаевич. 18.08.1939 – 07.10.1994». Сдвоенная могилка ухожена, сорняков нет, чистый песочек. Завядшие цветы в вазоне. Видать, соседка, тетя Нюра, ухаживает. Пытался мысленно поговорить с родителями. Не получалось. Лишь только: «День добрый, мама! Привет, батя! Извините, что так долго. Никак не выбраться было к вам. Вот, наконец, пришел. Как вы тут без меня?..» И всё. Постоял-постоял. Убрал завядшие цветы, вместо вставил четыре гвоздики в вазон. Вздохнул, перекрестился: «Царствие вам Небесное!.. Господи, прости мя, грешного!» — развернулся и ушел в дождь, ссутулившись, руки в карманы.
С тетей Нюрой, соседкой, его семья когда-то делила старый, еще немецкий, одноэтажный дом с мансардой. Тетя Нюра с мужем, детьми, Мишкой и Оксанкой, занимали левую часть, а они — правую. Жили дружно: постоянно в гости друг к другу, все праздники вместе, да и просто посудачить на лавочке в саду. Мать незадолго до смерти их половину дома завещала соседке. Он был не против. Да и куда это ему? У самого в Калининграде тогда была большая квартира. Тетя Нюра — женщина хорошая, добрая, с пеленок ее знает. За матерью ухаживала, когда та болела. Даже если б не было завещания, сам бы на нее оформил их половину дома с прилегающими садом, банькой, курятником, сараем. Даже мебель и вещи родителей забирать не стал. Оставил все, как есть. Только фотографии взял, какие нашел.
Дверь открыла невысокая полная женщина в темно-синем спортивном костюме, поверх которого — выцветший фартук в цветочек. Открытый лоб, небольшие глаза и нос, пухлые щеки с румянцем, жиденькие кудряшки, крашенные хной. Ничуть не изменилась. Только постарела немного.
— А-а-а! — всплеснув руками, на вдохе, с ужасом воскликнула тетя Нюра, увидав, кто за дверью. Опешившая, на мгновение застыла с открытым ртом и округлившимися глазами. — Колька?!. Живой!.. — наконец получилось у нее выговорить.
— Здравствуйте, тетя Нюр!
— Ой-ой-ой! — засуетилась она, придя в себя. — Здравствуй! Здравствуй, родной! Проходи! — посторонилась. — Проходи, не разувайся!.. Да не разувайся же! У меня не прибрано.
Несмотря на уговоры, Николай все-таки разулся и вслед за тетей Нюрой прошел через небольшую прихожую на кухню. Пахло жареным. Не был здесь уже лет пятнадцать. Все изменилось. Чистенький евроремонт, светлые стены, кафельный пол, современная мебель, кухонный стол со встроенной мойкой и газовой плитой, большой холодильник, прочая техника, включая плоский телевизор на стене. Не то, что раньше: крашенные синей краской стены, беленный известью потолок в трещинах, скрипучие полы, допотопная газовая плита с баллоном, раковина в потеках ржавчины, старая мебель и древний холодильник «ЗИЛ» в углу.
— Во, как у вас стало! — сказал Николай, войдя и оглядываясь. — И не узнать.
— Данька, зятек, постарался, — тетя Нюра вошла следом. — Они с Оксанкой сейчас там, на вашей половине живут. Уже три года, как у нас тут ремонт сделали… Да постой ты! — встала перед ним, взяла за плечи, глядя на него снизу вверх. — Дай на тебя посмотрю!.. Ой, какой стал! Седой весь… Уж не чаяла увидеть. Ведь столько лет… Думала… Хотела к батюшке, заупокойную заказать. Да Бог миловал!.. Живой! Колька, живой! Как я рада!.. Садись! Оксанка сейчас мелкого в поликлинику, в район, повезла. Так, на осмотр. Часа через полтора будут. И мой с зятьком с работы подойдут. Вместе пообедаем. Все будут рады тебя видеть.
— Спасибо! Но я ненадолго.
— Вот те раз! Только пришел и… Тогда, давай, сейчас покормлю! У меня рассольник еще не готов. Зразы поешь. Ща, первая партия готова будет. Начинка с грибочками, с белыми.
— Нет-нет. Я сыт.
— Ничего не знаю! Обязательно поешь! Помнишь, маленьким угощала? Ты мясо съедал, а грибы выплевывал, не любил их. Потом уже распробовал, за обе щеки уплетал…
— Помню.
— Садись-садись! Я пока тут у плиты похлопочу.
Николай сел на табурет к столу, а тетя Нюра — к плите, обжаривать зразы.
— Где ж ты пропадал все это время? — спросила она, лопаткой ворочая на сковороде.
— Так, по свету колесил, — уклончиво ответил. Не будет же рассказывать, как был бомжом, жил в подвалах, на чердаках и в сараях.
— А жена твоя как? Ее, вроде, Света?.. Детки есть?
Услыхав о бывшей, Николай поморщился, но тут же убрал гримасу.
— Нет. Детей нет. Развелись мы с ней.
— Мгу… — тетя Нюра умолкла, возясь у плиты. И после паузы, вздохнув: — Тогда хорошо, что деток нет. Она ведь Кате сильно не нравилась. С первого же взгляда. Говорила: «Чувствую, хлебнет с ней Колька. Не будут они жить. Не будут».
На это он только кивнул пару раз, соглашаясь.
— А тебя, ведь, искали! — продолжила она. — Это было… Ой, не помню. Лет пять назад, зимой. Милиционер из Калининграда приезжал, о тебе расспрашивал. Я ему сказала, ты давно уже здесь не живешь и не появлялся. Он и уехал. А больше никто не приезжал.
— Был на кладбище. Чисто там, убрано. Спасибо, что ухаживаете.
— Ай, мне не трудно. Не чужие, чай, были. Тут про тебя еще в газете прописали… — полушепотом, с испугом в голосе, сказала тетя Нюра. — Мне Ирка Бухаркина, продавщица наша, дала почитать. Какие все-таки люди сволочи! Знаешь, как некоторые тут обрадовались! Ходили друг к другу, статью показывали, злорадствовали. Говорили: «Попался наконец, аферист! Так ему, вору, и надо!» А Прокопчик… Помнишь его?.. Слесарем с твоим батькой работал?..
— …
— На радостях самогонки так нажрался, что помер. В канаву свалился и там помер. Туда ему и дорога, алкаш! Как ты в люди выбился, как же он завидовал! Гадости про тебя все говорил. А я не верила. Там же в газете все неправда?! — спросила с надеждой. — Вранье?.. Да?!.
— Да. Все вранье.
— Уф! — тетя Нюра выдохнула, но что-то вспомнила и продолжила встревоженным тоном. — Но тебя ж разыскивали?! По радио объявления каждый день крутили. Вознаграждение обещали.
— Подставили меня. Подставили и оклеветали. Поэтому и разыскивали.
— Я так и думала! — воскликнула радостно. — Не мог ты. Вот в голове не укладывается.
— Ну а вы как тут? — сменил тему.
— А что мы? Нормально мы. Даже хорошо. Я вот уж четыре года, как на пенсии. С внуками нянчусь. Вовке моему в позапрошлом году тоже пенсию дали. Мишка в Калининграде живет. Трое у него. Каждые выходные к нам приезжают. По твоему примеру бизнесом решил заняться. Что-то там с компьютерами. Оксанка школу закончила и через год замуж выскочила… Да ты знаешь! На свадьбу тогда не смог приехать. В командировке был. Подарок еще прислал. Помнишь?
— … — кивнул, соглашаясь.
— После свадьбы к нему, в Молдавию, уехали. Через год развелись. Оксанка сюда вернулась. Уже здесь встретила Даньку. Он нездешний, из Германии. Нет, сам-то наш, из Ярославской области. Еще ребенком с родителями в Германию переехал. Двенадцать лет там жил. Решил вернуться, дело начать. Сыроварню свою открыли. А хороший сыр у них получается. Не то, что магазинный. В Москву и Питер отправляют. Оксанка вот второго родила. Скоро годик уже. Они тут, на вашей половине живут. Так что — не тужим. Внуки, вон, скучать не дают. Деткам спасибо. Нам с дедом, видишь, какой ремонт сделали. Прям как в городе живем.
— Да, хорошо сделали, красиво. Тетя Нюр, мне мать сегодня приснилась.
— Ой! Она мне тоже часто снится. И что она?!
— А это правда, что отца на самом деле Сталик звали?
— Ну да, Сталик! — охотно подтвердила. — Ты че, не знал?
— Нет, помню, что-то с именем было. Слышал, когда меленький был.
— Так Сталик твоего отца звали, Сталик.
— А почему же тогда?..
— Его в честь Сталина назвали. Мои родители и твои дед с бабкой сюда, в область, в сорок девятом переехали. Тольке десять было, а мне — три. Его тогда еще все Сталиком звали. Потом, когда Сталин помер, началась кампания по разоблачению культа личности. Портреты поснимали. На площади перед сельсоветом бюст стоял. Так тоже убрали. Лет пять пустая тумба торчала, пока статую Ленина не поставили. В колхозе парторг был, Конюшко. Карьерист жуткий, перед начальством всё выслуживался. На собраниях выступал, требовал перегибы прошлого каленым железом выжигать. Сталина вообще упоминать боялись. А тут у твоего отца такое имя! Я тогда в классе пятом училась. Помню, как дед твой, Трофимыч, ругался. Здесь, во дворе. Говорил, что его Конюшко к себе вызвал и потребовал, чтобы сменил сыну имя. А он ему ответил: «Имя парню менять?! Хрена вам! Я на фронте с этим именем в атаку поднимался! Все кричали: «За Родину! За Сталина!» А я кричал: «За Сталика!» Так и не поменял. Но твоего батю все равно потом везде стали звать не Сталик, а Толик, Анатолий. Хотя Трофимыч дома звал его Сталик. А так везде — Толя. И Катя его Толиком называла. Когда с ней познакомился, он Толиком представился. Вот только когда ходила с ней на кладбище, она на могилке плакала, говорила: «Сталик, соколик ты мой родный!»
Слушая рассказ, Николай начал вспоминать что-то такое, связанное с именем отца. И имя Сталик регулярно мелькало в семье. Но значения этому не придавал, думал, говорят о чужом человеке. Также вспомнил, как его крестный, старинный друг отца, Михаил Исакович, в последнюю с ним встречу в ноябре четвертого года, сказал ему на прощанье: «Хорошо, Сталик тебя не видит! Ему было бы больно, каким его сынок стал!» Та фраза резанула душу. Поэтому и запомнил. Тогда подумал, что крестный оговорился с расстройства. Оказывается, вон оно что — не оговорился. Отец же никогда не распространялся о такой перемене имени. Сталик и Толик созвучны. Ведь его самого в детстве и потом среди коллег-предпринимателей тоже никогда по имени не звали. Все прозвищами, производными от фамилии: Акоп, Акопыч, Ако. И что? Обижаться на это? У всех были прозвища. Видать, и отец к имени Толя относился, как к прозвищу. Без обид отзывался на него, хотя на самом деле был Сталиком.
— Так, первая партия готова! — тетя Нюра выключила газ под сковородкой. — Сейчас покормлю.
— Спасибо. Может…
— Никаких — может! Иди, руки мой!
Николай со вздохом встал, пошел в ванную, блиставшую свежим кафелем, помыл руки. Вернулся, а на столе — тарелка с тремя немаленькими такими зразами, миска капустного салата и компот в стакане.
— Тетя Нюра, куда вы мне столько? — спросил он. — Не влезет же!
— Влезет-влезет. Ты ешь! Вон какой худющий стал. Еще добавки попросишь.
Николай сел, взялся за зразы. А вкусно! Прям как в детстве. Тетя Нюра же продолжила жарить остальные и доваривать рассольник, по ходу делясь местными новостями за последние годы: кто на ком женился, а кто развелся; кто и от чего помер, а у кого кто родился; кто дом построил; кто уехал с концами. Всякое рассказала, непоследовательно и в беспорядке, что на ум приходило, каждый эпизод начиная словом «Кстати». Николай же справился со зразами, умяв их все. Положил вилку. А тетю Нюру все несло без умолку, от новостей перешла к местным сплетням.
— Тетя Нюр, спасибо! — прервал ее.
— Уже съел? Давай, еще положу!
— Нет-нет, не надо. Объелся. Очень вкусно.
— Да че там объелся?! Давай еще!
— Спасибо большое! Не хочу. Да и ехать надо. Я тут только к отцу, матери на кладбище заглянул. И вас вот проведать.
Николай хотел встать из-за стола, как тетя Нюра его остановила:
— Погоди! Хорошо, что о своих напомнил! Шкатулка же!
— …? — недоуменно глянул.
А она, оставив плиту, спешно вышла из кухни. Топот ног по лестнице, ведущей наверх, в мансарду. Через некоторое время такой же, когда спускалась. Вернулась на кухню. В руках деревянная шкатулка с резным узором, покрытая потускневшим лаком. Сразу узнал ее. Шкатулка матери. Это единственное, что ей осталось от родителей, погибших при аварии на заводе.
— Вот, нашли, — тетя Нюра поставила шкатулку перед ним на стол. — Представляешь, после смерти Кати, когда переписали на меня вашу половину, там долго никто не жил. Я только раз в неделю заходила пыль протереть, полы помыть. Ну а как Оксанка за Даньку вышла, они там поселились. Вскоре ремонт затеяли, мебель решили поменять. В Катиной комнате шкаф большой, еще немецкий. В двери не пролазил. Стали разбирать, вот и нашли в потайном ящике. Сразу ко мне принесли. Запертая была. Но там что-то есть. Слышно, когда потрясешь. Мои предлагали вскрыть, посмотреть. Но я запретила, говорю: «Пусть Колька сам вскрывает. Это его». Сразу позвонила тебе, чтоб забрал. По мобильнику — недоступен. А на домашний — никто трубку не берет. Это было… Постой… Вроде, в начале пятого года, в январе или феврале. Оксанка тогда беременная была.
«Немудрено, что не дозвонилась, — подумал Николай. — У меня тогда уже ни телефона, ни дома не было. В "Гвиане" бомжевал».
— Искали ключ. Да не нашли. Хочешь, сейчас открой. Там у Вовки инструмент есть. Какой принести?
— Она не ключом открывается. Магниты нужны.
— Магниты?! — удивилась она. — А-а-а, так есть же. Там, у детей в игрушках конструктор на магнитах. Это когда Мишка к нам своих привозит, чтоб было во что играться. Принести?
— Да. Если не трудно.
— А че там трудного?!
Тетя Нюра ушла и вскоре вернулась с коробкой. В ней были палочки с магнитными шариками на концах. Николай взял две. Одну приложил к шкатулке сбоку, а другой, чуть свесив со стола край, — снизу и немного поводил. Послышался щелчок. Крышка шкатулки чуть подпрыгнула, оставив щель. Открыл и одновременно с тетей Нюрой заглянули внутрь, чуть ли не стукнувшись головами. Сверху лежала стопка документов, в основном, родителей: свидетельства, аттестаты, дипломы, трудовые книжки, характеристики и прочее. Просматривая каждый, Николай обратил внимание: в свидетельстве о рождении и школьном аттестате имя у отца было «Сталик». А вот в комсомольском и военном билетах, дипломе ПТУ, трудовой книжке и свидетельстве о смерти — уже «Анатолий». Среди прочих родительских корочек и бумаг нашел свое свидетельство о рождении. Сразу бросились в глаза явные исправления в фамилии и имени. Свидетельство было заполнено ровным красивым почерком фиолетовыми чернилами. Исправления же были сделаны неаккуратно — синими. Изначально его фамилия была написана с буквы «А», которую исправили, зарисовав жирным «О». А вот первоначально вписанное имя вообще не разобрать, так грубо было исправлено на «Николай». Похоже, оно было короче, и у четвертой буквы имелась нижняя завитушка, то ли «у», то ли «з», то ли «д».
— Во, а че это за фигня такая? — пробормотал Николай, разглядывая пожелтевший от времени документ.
— А-а-а, так это батька твой учудил! — радостно воскликнула тетя Нюра. — Ты еще не родился, а твои заранее решили: если мальчик, Николаем назвать, в честь Николая Трофимовича, деда твоего. Ну вот, ты родился. Катя еще в роддоме, а у Тольки на работе мужики потребовали проставиться в честь наследника. Вечера ждать не стали, в обед отметили. Хорошо так отметили. Все пьяные. Бригадир, Витька Щелин, и говорит Толику: «Пошли в сельсовет, пацана регистрировать». Пошли вдвоем. А там председатель наш, Григорий Стефанович, хохол. Тоже отметить захотел. Еще бутылку выставил. Потом другую. В общем, все пьяные, лыко не вяжут. Особенно Толик. Позвали секретаршу, чтоб имя новорожденному в книгу записать. Твой батька ни бе ни ме. Еле выговорил: «Ми-кы-лло» — изобразила низкий, заплетающийся голос пьяного. — А Григорий Стефанович и говорит радостный: «Во, Микуло. Як у маво кума. Гарное имя хлопцу». Повторил секретарше. Она и записала так в книгу. Еще и ошибку в фамилии сделала. Вместо «Окопов» написала «Акопов». Эту книгу потом в районный ЗАГС отвозили. И там уже свидетельство о рождении выдали, в котором записано: «Акопов Микуло Анатольевич». Ох как Катька на Тольку ругалась. В сердцах взяла ручку и прям в свидетельстве исправила на правильно. Потом, когда тебе годик отмечали… Тут, у нас, в саду. Так батька твой опять выпил хорошенько и для смеха рассказал эту историю. После Катя ему такой нагоняй задала! Говорит: «Чем хвастаешь, алкаш! И не стыдно тебе! Перед людьми позоришься, меня позоришь!» Поэтому Толик больше этого и не рассказывал никому.
— Получается, мне фамилию, имя, отчество неправильно записали? — спросил Николай, когда тетя Нюра закончила.
— Почему же? Отчество-то правильно: Анатольевич.
— Так отца же Сталик звали!
— Тоже верно, — согласилась она. — Тогда да. Всё неправильно записано.
— Хм, бывает же! — невесело усмехнулся.
Под документами лежали дипломы и грамоты: за успехи в учебе, спортивные, передовику производства. Когда достал последний на плотном картоне, воскликнул от изумления: «Ну ни хрена себе!» Все дно шкатулки было заполнено пачками денег, перетянутыми резинками долларами и рублями. Николай недоуменно уставился на них. Появилось устойчивое чувство, что это уже где-то видел. Нечто подобное уже с ним происходило. Так и не разобравшись в чувствах, взялся выкладывать деньги на стол. Вдруг вспомнил. Вспомнил, что судьба с ним уже второй раз выкидывает подобный фортель. Пять лет назад, когда уезжал в командировку в Приуралье, нашел в салоне у бывшей, в сейфе, загадочные двести сорок тысяч долларов. Потом уже предположил, и почти на сто процентов уверен: то были его деньги, которые Светлана экономила на строительстве дома, откладывая себе откаты. С теми разобрался. Ну а эти-то откуда у матери?
— Ой! — воскликнула тетя Нюра. — Сколько же здесь?
В лихорадочном возбуждении Николай принялся подсчитывать. Получилось четыре тысячи двести пятьдесят долларов и четыреста десять тысяч рублями. Подсчитывая мелкие долларовые купюры, двадцатки и десятки, он узнал некоторые. В начале девяностых, еще когда таскал в Польшу и обратно товар, поляки рассчитывались с ним долларами, некоторые из которых имели отметки: то загогулинка подписи ручкой, то крестик, то несколько черточек фломастером. Почему-то панове любили подобным образом метить купюры, прошедшие через их руки. Заметив сейчас на некоторых долларовых бумажках эти отметины, Николай понял, что это тоже его деньги. Как только занялся бизнесом, стал помогать родителям, ежемесячно передавал некоторые суммы. Сперва по пятьдесят долларов, когда у родителей зарплата на двоих была двадцать, если по курсу. Через год — по сто, потом по двести. Почему именно в долларах, а не рублях? Так галопирующая инфляция мигом обесценивала «деревянные», а в местных магазинах и киосках зеленые бумажки принимали куда охотнее. Только за два года до смерти матери стал передавать ей рублями, по пятнадцать-двадцать тысяч. Получалось, родители почти не тратили на себя. А мать после смерти отца вообще ни копейки не взяла из этого. Откладывала. Для него откладывала. Как чувствовала, что понадобятся. «Мама», — застыв, беззвучно произнес губами. Ком подступил к горлу, и слезы готовы навернуться. Не будь рядом тети Нюры, снова бы разрыдался. Еле сдержался.
— Откуда это у нее столько?! — спросила тетя Нюра.
— Это я каждый месяц присылал.
— Так Катя их не тратила, что ли?! У-у-у!.. В магазине все время колбаску дешевую покупала. Говорила: на лекарства не хватает. Мы уж тебя ругали, говорили, богатым стал, а матери не помогает. А тут вона что! Деньги откладывала, на себя не тратила.
— Теть Нюр, — Николай сглотнул ком и стал поспешно складывать всё обратно в шкатулку, — мне ехать надо.
— Как?! Уже?!
— Да, срочное дело есть.
— Ой, и не побыл совсем. Эх-хе-хе… Но надо, так надо.
Встали из-за стола.
— Можно, я эти магнитики возьму? — попросил он.
— Бери, конечно! Там все равно в конструкторе уже половины нет.
— Спасибо! И зразы у вас очень вкусные! Спасибо!
— Ай! — отмахнулась. — Ничего особенного, как обычно.
Вышли в прихожую. Николай стал обуваться. Тетя Нюра стояла рядом.
— Я что хотела спросить, — обратилась она. — Так ты уладил с тем, за что тебя разыскивали?
— Нет еще?
— Как — нет?! Тебя что, все еще ищут?! — удивленно спросила она.
— Да, все еще. Поэтому, Тетя Нюр, просьба: не говорите никому, что заходил.
— Что ты, что ты! — махнула на него рукой. — Конечно, никому! Нешто не понимаю! Так может… Может, тебе жить негде? Так давай, у нас поживи! В мансарде комнатка есть свободная.
— Есть, где жить. Не беспокойтесь. И своим не говорите, что заходил. Мало ли, кто случайно сболтнет.
— Ой беда-то какая! Не волнуйся, не скажу… И как же ты дальше?
— Разберусь как-нибудь.
Николай надел куртку, сунул шкатулку в пакет, который дала тетя Нюра, поцеловал ее в щеку, попрощался и вышел. Он действительно спешил. Эти деньги, внезапно свалившиеся, надо срочно передать адвокату Тамаре Артемьевне, чтоб скорее начать процедуру оформления на него документов киргиза, выбравшего бельгийское, а не российское подданство.
Как ни спешил, но до перерыва не успел, и к адвокатской конторе Николаевой подъехал на такси в начале второго. Секретарша Надя, увидав его одного, счастливо заулыбалась, сразу начала строить глазки. Сообщила, что Тамара Артемьевна ушла на обед. Предложила подождать, скоротав время в ее компании за чашечкой кофе с бутербродами. Вежливо отказался. Он знал, где адвокатесса сейчас может быть. Действительно, нашел ее в том самом кафе, за тем же столиком у окна. Тамара Артемьевна уже заканчивала с супом.
— Здравствуйте! — поздоровался он и, не раздеваясь, не дожидаясь приглашения, с ходу уселся напротив.
Адвокатесса прервала трапезу, глянула, положила ложку в тарелку, неспешно взяла салфетку, промокнула губы и только тогда ответила, сдвинув брови:
— Здравствуйте, Николай Анатольевич! Чего так внезапно? Что-то срочное?!
— Я достал деньги!
— Уф! Думала, случилось что.
— Да-да, случилось! Марина улетела, в рейс ушла.
— Знаю.
— Как это, знаете?!. Она вам говорила, что собирается?!
— Ну, да! — ответила с некоторым недоумением. — Там у нее на работе… Э-э-э… — хотела сказать, но, видать, передумала.
— Что?! — воскликнул Николай. — Что у нее на работе?!
— Разве не знаете?
— Нет.
— Марина не говорила?
— Да нет же!
— Ну тогда…
— Черт подери! Что там у нее на работе случилось?!
— Я не могу распространяться посторонним…
— Мы с ней не посторонние!
— Вообще-то… Неделю назад она обратилась ко мне по поводу трудового спора. Работала здесь, на одном предприятии, фасовщицей. Директор прохвостом оказался. Принял с испытательным сроком. Обещали шестнадцать тысяч. Месяц проработала — и ее уволили. Сказали, не прошла испытательный срок. Хотя ни одного замечания не было. Еще и выплатили всего четыре с половиной тысячи. Никаких документов не дали, что работала там. Я уже направила туда претензию.
— Почему она мне не сказала? Я бы разобрался.
— Вот куда вам разбираться, на рожон лезть?! Забыли, что в розыске?
— Но могла бы…
— Ага! Чтоб вы поехали этому директору рожу бить?
— Почему сразу — рожу бить?
— Ну, скандалить там или еще как. Или скажете, она не права?!
Николай не ответил, поняв, что права. Действительно, поехал бы разбираться. А там, вступившись за свою женщину, если и не до мордобоя то до скандала дошло бы точно.
— Тамара Артемьевна, а с Мариной можно как-то связаться?
— Она вам и контакта не оставила?
— Нет. Даже не предупредила, что улетает.
— Почему?
— Потому что я б ее не отпустил.
— Мгу! — Тамара Артемьевна несколько раз кивнула в задумчивости.
— Так как с ней связаться?! — возбужденно настаивал Николай. — Ей надо сообщить, что нашел деньги. Чтоб в рейс не шла.
— Она, наверное, уже в Сингапуре, на судне. Название контейнеровоза — «Капитан Кривоносов». Связаться с ней можно только через электронную почту. Но она не личная, а судовая. Марина предупредила, особо не распространяться, потому что все сообщения идут через капитана.
— Через эту сволочь?! — вскричал Николай и аж подскочил.
— Почему сволочь?
— Потому что эта… Этот ублюдок ее домогается! Надо ей сообщить, что я нашел деньги и она должна сняться с рейса.
— Боюсь, капитан такое сообщение не пропустит. Он ведь там не найдет замены.
— Действительно, тварь, такой замены не найдет!.. Что же делать?! Что же… Может, просто отправить, что я достал всю сумму?
— Не думаю, что и это пропустит. В моря ходят не за романтикой, а за деньгами. Зачем ему давать повод, чтоб член экипажа от них отказывался.
— Значит, так! — возбужденно продолжил он уже другую тему. — Нужно срочно начинать делать документы!
— Николай Анатольевич, не думаю, что можно будет что-то сильно ускорить, если мы сегодня останемся без обеда. Кстати, не желаете присоединиться? Томатный супчик у них очень даже ничего.
— Нет, спасибо! Недавно поел. Не хочу.
— Но от кофе-то хоть не откажетесь?
— Если только кофе.
Тамара Артемьевна подняла руку, подзывая официанта. Заказала двойной эспрессо. Потом, не спеша, закончила со своим супом. Ей принесли пасту. Это тоже ела неспеша, не обращая внимания на Николая, ерзавшего напротив от нетерпения. Разговор продолжили, когда принесли два кофе.
— Как поняла, вы достали деньги?
— Да, достал.
— Всю сумму?
— Всю. И задаток вам верну, что этому киргизу заплатили.
— Это хорошо. Если не секрет: где смогли так быстро достать?
— Какая вам разница? Деньги и деньги.
— Есть разница. Хотелось, чтоб не были криминальными. Ведь в вашем положении…
— Не волнуйтесь, — перебил Николай, — не криминальные! Наследство матери.
— Примите соболезнования. Недавно умерла?
— За соболезнования спасибо. Но… Умерла еще в двухтысячном.
— Тогда, простите, как?
— Ай, долго рассказывать… Соседка шкатулку нашла с документами. Там и деньги лежали. Вот только сегодня передала.
— Хм! — Тамара Артемьевна усмехнулась. — Тогда, наверное, мне следует прекратить процедуру расторжения договора?
— Какого договора? — насторожился Николай.
— Как?! Вам и этого Марина не рассказывала?
— Про какой договор вы говорите?! — возбудился Николай.
Адвокатесса не ответила, задумалась. Несколько раз приложилась к кофе маленькими глотками.
— Думала, вы знаете, — наконец, ответила мрачным тоном. — Она квартиру купила в строящемся доме по договору долевого участия.
— Это знаю. Ну и?..
— Марина обратилась ко мне помочь расторгнуть договор с застройщиком и вернуть деньги, что уже внесла. Дело сложное. Ведь формально срок исполнения наступит только в мае. Но к этому времени застройщик явно не успевает. Они еще даже под крышу не подвели. А еще отделка. Я нашла основания для расторжения. Однако расторгнуть договор — это еще не значит вернуть деньги. У застройщика их сейчас может и не быть. Понадобится время. Перед тем, как уйти в рейс, Марина оформила на меня доверенность и распорядилась: если за время ее отсутствия удастся вернуть хоть часть денег, все их потратить на оплату ваших документов.
Только теперь Николай понял, что творилось с Мариной эти последние две недели. Понял ее, казавшиеся беспричинными, замкнутость и внезапные вспышки нежности. Его лицо стало наливаться краской. Краской стыда. Да такого!!! Самый сильный в своей жизни стыд испытал пять лет назад, когда, изгнанный из «Гвианы», несколько дней не ел и попался на краже упаковки кексов. Но то, что чувствовал тогда, не шло ни в какое сравнение с этим, жгучим. Ведь сейчас испытывал стыд не перед пронзительным, всепонимающим взглядом женщины-торговки, похожей на его учительницу. Сейчас стало мучительно стыдно перед собой, что посмел так плохо подумать о Марине. Оказывается, не из-за своей квартиры ушла в рейс. Ушла ради него, из-за его чертовых документов. Так всем пожертвовать!.. И снова ком к горлу. «Да что же это я, как баба стал? — подумал он, взяв себя в руки. — Чуть что — сразу ныть! Надо что-то делать! Надо Маришу выручать! Ведь она там…» Каково ей сейчас — ему и подумать страшно.
Трудно было не заметить его покрасневшую рожу. Однако Тамара Артемьевна восприняла такую эмоцию по-своему:
— Я Марину отговаривала. Ведь, если подождать до мая, потом есть шанс еще и неустойку взыскать. Она ни в какую. Даже готова в деньгах потерять. Лишь бы быстрее.
— Мне нужны документы и как можно скорее! — сглотнув, сказал Николай жестко.
— Почему так срочно стало?
— Марину надо выручать.
— От чего выручать? У нее рейс небольшой. Через три с половиной месяца будет здесь.
— Вы ничего не понимаете! Для нее каждый день там пытка!
— В смысле — пытка?
— А ты представь себя на ее месте! — вскричал Николай, в запале перейдя на «ты». — На судне двадцать пять озабоченных мужиков — и ты одна! — но тут сразу смутился и поправился, стиснув зубы: — Ой, простите, сорвался.
На этот всплеск эмоций Тамара Артемьевна не ответила. Внимательно посмотрела на него, достала из сумочки мобильник и, показав жестом, что надо позвонить, встала из-за стола, вышла на улицу. Вскоре вернулась, села на место, телефон — перед собой на стол.
— Сейчас перезвонят, — сказала она.
Минут десять сидели молча, косясь на трубку, лежащую на столе. Наконец, телефон запиликал вызовом. «Да, — ответила адвокатесса. — Когда будет?.. А как с ним связаться?.. Может, через родственников?.. Ясно. Спасибо! Перезвоню. До свидания!»
Тамара Артемьевна положила трубку и обратилась к Николаю:
— Наш киргиз сейчас в Бельгии. Связи с ним нет. Обещался быть в конце марта.
— Как в конце марта?!
— Мы сами взяли отсрочку, деньги собрать.
— Но мне нужно срочно!
— Вот куда вам срочно? Сидите, как сидели, тихо! Начнете суетиться, так сразу попадетесь и свою Марину увидите уже нескоро, если вообще увидите. Зачем так срочно приспичило?
— У нее рейсы из Амстердама в Сингапур. Хочу ее там или там перехватить, с судна снять.
— Так для этого еще и загранпаспорт нужен чистый.
— Да, нужен. Скажите, еще варианты какие есть, чтоб быстрее сделать? Я заплачу!
— Таких шикарных, как этот, нет. А с поддельными документами через границу… Шансов вообще никаких. Сейчас все контролируется по единой базе.
— Что же делать?! — в отчаянии воскликнул он, схватившись руками за голову, уперев локти о стол.
— Только ждать.
— Чего ждать? — тихо сказал Николай через минуту, сидя во все той же позе.
— Поймите, Николай Анатольевич…
— Да не Анатольевич я! — Николай перебил негромко, резко и со злостью.
— В смысле — не Анатольевич?! — изумилась она. — А кто?
— Сталикович.
— Вы что, отчество меняли?
— Ничего я не менял. Отца на самом деле Сталик звали. Поэтому и отчество должно быть Сталикович. С рождения неправильно записали. У меня всё там неправильно: фамилия, имя, отчество. Вся жизнь неправильная.
— Ну-ка, ну-ка! — Тамара Артемьевна оживилась. — Это уже интересно. Расскажите, что у вас там еще неправильного!
— Что там неправильного… Да всё там неправильно! Мои дед и бабка назвали отца Сталиком, в честь Сталина…
Николай поднял голову, убрал руки со стола, хмуро и с неохотой рассказал услышанную сегодня историю об имени отца и о том, почему его стали звать по-другому. Закончил, как отец, хорошенько отметив, пошел в сельсовет регистрировать родившегося сына и как потом мать сама сделала исправления неправильных записей в свидетельстве о рождении. Закончив, достал из шкатулки это свидетельство и передал его адвокатессе. Та взяла и некоторое время разглядывала. При этом губы адвокатессы начали кривиться в полуулыбке, а в глазах сверкнул блеск хищницы, напавшей на след добычи.
— Чего ж вы раньше об этом молчали?! — возбужденно воскликнула она, все еще рассматривая свидетельство.
— Я сам только сегодня узнал.
— И этого свидетельства никогда не видели?
— Почему? Видел. Еще в школе, когда документы на паспорт подавал. Тогда в сельсовет ходили с матерью. Она его показывала.
— Замечательно!
— Чего там замечательного?
— Всё замечательно! Если постараться, ваши документы можно будет сделать за полтора месяца. Причем, не левые какие-нибудь, на другого человека, а самые что ни на есть настоящие. На ваше имя. Только проверить кое-что надо.
— Но я же в розыске! Меня тут же сцапают!
— В розыске находится Николай Анатольевич Окопов. А вот Микуло Сталикович Акопов, — в фамилии сделала ударение на «а», — таковым не числится. То, что ваша мать сама сделала исправления в свидетельстве о рождении, еще ничего не значит. В актовых книгах ЗАГСа вы так и остались записаны, как Микуло Акопов. Впрочем, это я еще проверю. Записи в актовых книгах служат основанием для восстановления документов в случае их утраты.
— Предлагаете обратиться в ЗАГС за выдачей дубликата документа?
— Нет, сделаем изящнее. Ведь настоящее имя вашего отца по документам Сталик?
— Да.
— Стало быть, вы Сталикович?
— Ну да.
— А вот в свидетельстве о рождении записаны как «Анатольевич». Здесь можно обойтись и так, но мы обратимся в суд заявлением об установлении юридического факта, с требованием внести изменения в актах записи гражданского состояния в части вашего отчества. Суд вынесет решение, что вы на самом деле не Анатольевич, а Сталикович. Все остальное остается таким же, как было записано в актах, Акопов Микуло.
— Разве так можно?
— Отчего ж нельзя. И, главное, вы не нарушите ни буквы закона. Назоветесь именем и фамилией, данными вам от рождения.
— Но в суде ж потребуют мои прежние документы!
— Это называется, установление личности. В нашем случае тоже будем через суд. Допустим, документы утеряны. Сгорели во время пожара. А вам сделаем справку, что были… М-м-м, — Тамара Артемьевна задумалась, теребя подбородок. — Что пятнадцать лет находились в коме, в частной клинике. Судьи, в основном, женщины. Тоже любят сериалы. Там, что ни сериал — сплошь и рядом обязательно кто-нибудь да в коме. Так что такой бред проскочит. Особенно, если заинтересовать.
— Хотите дать взятку?
— Не стала бы это так называть. Скорее, плата за услугу по ускорению рассмотрения, и чтоб лишних вопросов не задавали. Мы ж не просим сделать ничего незаконного. Всего лишь исправить ошибку в отчестве. Кстати, та соседка и ее муж смогут в суде подтвердить вашу личность?
— Думаю, да.
— И болтать об этом потом не станут?
— Нет, не станут, если попрошу.
— Вот и славно. Хорошо, если б суд вынес решение до Нового года. Потом месяц еще ждать, чтоб вступило в законную силу. Здесь уже никак не ускорить. Ну а как вступит в силу, с этим решением идете в паспортный стол и получаете новый паспорт. А, чуть не забыла! Вам еще и регистрацию надо будет сделать. Хотя бы временную. Ну а потом займемся вашим загранпаспортом.
— И сколько денег понадобится на взятки?
— Ой, Николай Анатольевич! — адвокатесса поморщилась. — Поаккуратнее с этим термином. Не взятки, а услуги по ускорению.
— Хорошо, на услуги.
— Не знаю еще. В каком районе родились?
— В Правдинском.
— Плохо. Не мой район. Из знакомых судей у меня там почти никого. Но я найду, через кого можно будет ускорить. От них же и узнаю сумму.
— Спасибо вам большое! — теперь и его глаза заблестели надеждой. — Если вдруг получится…
— Почему это — вдруг? Шансы хорошие. Даже лучше, чем вариант с киргизом. Завтра же, с утра, съезжу в ЗАГС Правдинска, проверю записи в актовых книгах. Если там все, как мы думаем, то сразу подаю заявление в суд.
— Спасибо! Большое спасибо!
— Пока не за что.
— Еще одна просьба. У меня нет документов. А без них… Не могли бы вы снять мне на месяц какую-нибудь квартиру в Калининграде?
— Зачем? Живите пока там, у себя, в фургоне. И от людей подальше.
— В фургоне авария. Газ взорвался. Все разворотило. Было б лето. Сейчас же… У меня есть деньги на съем.
— Хорошо, сегодня же попрошу Надю что-нибудь подыскать. Заодно и зарегистрируем вас там по справке.
— Что за справка?
— Справка об утере документов на пожаре. Но это уж моя забота. Сделаю. А сейчас идем в контору. Я составлю, а вы подпишете заявление в суд. Также распишетесь в ордере, что наняли меня. Ну-с, Микуло Сталикович, к бою готовы?!
— Готов!
Тамара Артемьевна подняла руку, подзывая официанта, чтобы принес счет.

Николай возвращался к своему фургончику на том же автобусе, что и вчера. Казалось, минули всего лишь сутки, а столько событий за это время! И все так стремительно, что толком не успел разобраться, в полной мере осознать. Отъезд любимой. Взрыв газа. Гибель преданной Читы. Отчаяние безысходности. Сон, оказавшийся вещим. Нежданные деньги матери, отказывавшей себе во всем. Чертовщина с документами. И, наконец, надежда… Надежда на новую жизнь под именем, данным отцом с рождения. Теперь хотя бы знал, что делать дальше. Он не будет восстанавливать разгромленный взрывом фургон. Сегодня в последний раз переночует в нем. Завтра, с утра, соберет пожитки, что сможет унести, и покинет этот берег моря, где прожил полтора года. Вернется в Калининград, поселится в съемной квартире и будет ждать там свои документы.
Проселочную дорогу, ведущую от шоссе к морю, развезло дождями. На ней, в месиве грязи, отчетливо выделялся след недавно проехавшего автомобиля, еще не успевший оплыть под моросящим дождиком. Этот автомобиль Николай увидел, когда подходил к авандюне. В пасмурных сумерках темный внедорожник сливался с зарослями кустарника. Лишь хромированные детали и фары поблескивали. Сначала не придал этому значения. Мало ли кто решил вечерком полюбоваться декабрьским морем. Подойдя ближе, на фоне свинцового неба заметил силуэт человека на вершине авандюны. Он стоял чуть в стороне, как раз напротив его фургона. Тут же насторожился, свернул с дороги, нырнул в кусты и, прячась за ними, подобрался ближе. Человек на авандюне возился с телефоном. Светящийся экран хорошо виден в сумерках. То поднимал его над головой, вытягиваясь и привставая на носочках, то подносил к лицу, рассматривая.
— Не ловит, падла! — человек с авандюны крикнул кому-то, стоявшему внизу. — Здесь связи нет.
— Всё, спускайся! — ответил кто-то, кого не было видно из-за фургона. — Я тогда сейчас в Приморск. Оттуда доложу.
— А я?!
— А ты здесь пока.
— С каких это мне здесь под дождем мокнуть? — мужик начал спускаться с авандюны.
— В фургоне посидишь.
— Ага, сам сиди там! У меня куртка тонкая. Уже продрог весь. Лучше я поеду, доложу, а ты здесь останешься!
— Обломишься! Не хрен было по дороге коньяк хлебать. Я тебе свой «Паджерик» не доверю.
— Ну и че? Кто там остановит?
— Дерево, *блин*, тебя остановит или столб.
— Да ты че, в натуре! Поехали вместе!
— Надо, чтоб здесь кто-то остался.
— С каких это надо?! Кому надо?! Базар был — фургон и капсулу найти. Мы нашли. Всё, можно сваливать.
— Еще хозяина фургона.
— Так сказали, что его взрывом захерачило. И где он?!. Нету! Значит, живой остался и *свалил* куда-то. Может, в больнице где? Пусть сами завтра приезжают и шмон тут устраивают…
Темный силуэт спустился с авандюны, и его скрыло фургоном. Голоса стали тише. Уже не разобрать, что говорили. Через пару минут из-за фургона вышли двое и направились в сторону стоянки. Один из них подмышкой нес цилиндр, поблескивающий матовым металлом. Вскоре услыхал, как завелся двигатель. Николай забрался на авандюну. В сгустившихся сумерках оттуда хорошо были видны удаляющиеся габаритные огни внедорожника.
«Только этого ещё не хватало! — подумал Николай, спускаясь вниз. — Опять меня разыскивают. И, судя по всему, не менты. Тогда кто? И чего им надо? Постой! Уж не про ту ли капсулу они говорили, которая пробила мне крышу? В ней было письмо этого сумасшедшего, ключи и карточка. Может, из-за них?.. Ёк макарёк! Во влип! Вообще ни ухом, ни рылом. И тут на тебе! Надо бы найти это письмо и ключ с карточкой. Если меня отыщут, вряд ли поверят, что выкинул. А так, в случае чего, будет чем откупиться от этих вот».
Боковая входная дверь фургона была не просто вскрыта, а грубо взломана. Металлическая рама погнута, замок раскурочен. Включил фонарик-брелок, осмотрелся. Все тот же разгром, что и оставил утром. Только металлический цилиндр, пробивший вчера крышу, исчез. Скомканное письмо-завещание безумца нашел сразу. Оно валялось на полу, в углу у кровати, среди разбросанного взрывом барахла. С прозрачной коробочкой с ключами и карточкой, которую утром со злости швырнул в кусты, пришлось повозиться дольше. Обползал одни заросли, другие. Нашел в третьих. Коробочка углом воткнулась в мокрый песок и торчала из него.
Вернулся к фургону, весь промокший от дождя. Надо было спешить, пока эти двое не вернулись. Взялся собирать вещи. Все мокрое, скомканное в беспорядке. Поэтому бросил, решил не брать. Вышел на улицу, на ощупь из-под фургона достал канистру бензина, которым заправлял генератор. В ней еще плескалось на донышке. Вернулся в фургон. В завалах отыскал коробок спичек. Обрызгал бензином матрас на кровати, вышел наружу и со словами: «Хотите шмон здесь устроить? Ну-ну!» — бросил внутрь зажженную спичку.
Забравшись на авандюну, Николай сверху наблюдал, как внутри фургона разгорается пламя. Никаких сожалений. Да гори оно все синим пламенем! Надо начинать новую жизнь с другим, нареченным отцом именем, которого не знал. Огненные языки уже ползли наружу из выбитых окон и люка в крыше. Тут вдали, со стороны шоссе, замелькали фары. По проселку, не видимому в ночи, в его сторону ехала машина. «Наверное, те двое возвращаются. — подумал он. — Ладно уж, пусть у моего огонька немного погреются!» Развернулся, спустился на пляж и по берегу, вдоль кромки прибоя, пошел в сторону Янтарного.

«Когда вспомнишь имя, отцом нареченное, и назовешься им; когда вторая кибитка сгорит… Накануне с неба свалится то, что должен принять или отвергнуть. И от этого выбора будет зависеть, быть тебе счастливому или нет. Но это только твой выбор…» — из предсказания цыганки.

Глава 9. Охотники

Сергей Викторович Погодин приготовился к выходу. Встал из-за стола, подошел к шкафу, окинул взглядом небольшой кабинет. Вроде, все нормально, но… Что-то не так, не по фэншую. Точно! Ящик тумбы закрыт не до конца, карандаши в пенале сбились на одну сторону, папка с завтрашним докладом лежит несколько градусов непараллельно. Вернулся, закрыл, расправил, чуть повернул. Еще раз огляделся. Теперь, вроде, порядок. Президент и премьер-министр на портретах, висящих на стене за его креслом, кажись, тоже остались довольны. Без одной шесть. Можно и одеваться. Открыл шкаф, достал портфель. Из него — бархатную черную коробочку. Портфель вернул обратно. Побудет там до завтра. В ресторан с ним как-то несподручно. В гардероб не сдашь. А таскать с собой и все время следить… Открыл бархатную коробочку, еще раз проверить. Серьги. Золото с каскадом небольших бриллиантов. В ушках Евы будут выглядеть обалденно. Подарок на католическое Рождество. Хоть она и неверующая иудейка, а он — атеист с православным уклоном, чем не повод для подарка? Тем более жена с сыном до двадцать девятого будут в Петрозаводске. Теща приболела. Закрались сомнения насчет бирки с ценой. Чуть подумал — и решил оставить. Почти шестизначная сумма покажет всю глубину его чувств и заставит Еву быть еще более страстной в своих благодарностях.
Сергей Викторович убрал коробочку в карман пиджака, достал из шкафа шарф, накинул на шею, потянулся за пальто, как зазвонил телефон. «Зараза, внутренний!» — подумал он и покосился на часы. До шести еще тридцать секунд. С сожалением вздохнул и снял трубку. «Сергей Викторович, срочно ко мне!» — услышал голос шефа. И всё. Ни здрасьте, ни до свидания, ни зачем понадобился. За те два года, что здесь работал, такое случилось впервые. Снова вздохнул. Снял шарф, убрал в шкаф, а бархатную коробочку вернул в портфель. Подошел к зеркалу у двери, поправил галстук. Собственное отражение очередной раз не порадовало и говорило: «Как же мне всё это надоело! Скорей бы уж пенсия. Три года еще ждать… Похудеть что ли?! Э-э-х! Вот только как?!. Ц! Еще и эти мешки под глазами. Все от бессонницы. Чтоб её!.. Да, Сережа, и кого ты обманываешь? Такие девушки, как Ева, с тобой только из-за денег. Без них она… Во! А это еще что такое?! Волосок торчит? Я что, целый день так хожу?! Гадство!..» Сергей Викторович приблизил лицо чуть ли не вплотную к зеркалу, скосорылился, вырвал из носа волосинку, оправил пиджак, на всякий случай взял со стола папку с завтрашним докладом и вышел из кабинета.
В приемной шефа никого. Секретарь уже ушел. Постучал в дверь с табличкой «Заместитель начальника отдела аналитического управления Янпавлис П. И.». Не дожидаясь ответа, заглянул в кабинет.
— Петерс Илмарович, вызывали? — спросил в щелку.
— Да, проходите!
Петерс Илмарович встретил стоя. Руки назад. Смотрит в окно. Высок, сухощав. Бледное, скучное лицо. Очки с сильными линзами, под которыми вечно усталые глаза. В общем, типичный шеф, отдавший жизнь карьере. Видать, его тоже перехватили на выходе. Портфель, шапка и шарф лежат посреди длинного стола переговоров, а пальто перекинуто через спинку одного из стульев.
— Сергей Викторович, — начал он, не оборачиваясь, — вы у нас занимаетесь… Э-э-э…
— Скандинавией, — подсказал шефу.
— Точно, Скандинавией. До этого где работали?
— Оперативником, за границей.
— М-гу… — Петерс Илмарович повернулся от окна, мельком глянул на Сергея Викторовича и, не убирая рук из-за спины, несколько раз прошелся взад-вперед. Делая очередной заход, резко остановился напротив и сказал неожиданно: — А вами контрразведка интересуется. К чему бы это?
— Н-н-н… Понятия не имею, — Сергей Викторович смутился и немного растерялся от такого вопроса.
— Может, я что-то не знаю? Так поделитесь!
— Нечем мне делиться. Я на самом деле не знаю, что им нужно.
— Хорошо. Допустим, так… Вас вызывает подполковник Шипунов из контрразведки. Ждет прямо сейчас. Кабинет четыреста семьдесят шесть. Вот пропуск в их крыло, — Петерс Илмарович показал листок пропуска.
Сергей Викторович подошел, протянул руку взять бумажку, но шеф не спешил передать. Смотрел в упор. Сильные линзы увеличивали серые глаза, от чего взгляд казался еще пристальнее.
— Я буду ждать, — веско сказал он. — Когда закончите там, — кивнул назад и вверх, — сразу ко мне. Доложите, что они от вас хотят.
— Так точно!
— Всё, идите!
Петерс Илмарович, наконец, сунул пропуск в протянутую руку. Сергей Викторович взял, развернулся и покинул кабинет.
Длинны коридоры Лубянки. Сейчас в них оживленно. Такое бывает по утрам, когда спешат занять рабочие места, и по вечерам, когда торопятся слинять с них. Сергею Викторовичу понадобилось минут пять, чтоб добраться до четвертого этажа левого крыла, пару раз задерживаясь для предъявления пропуска. Вот и кабинет четыреста семьдесят шесть. Постучался и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.
— Капитан Погодин из отдела аналитики, — представился он. — Вызывали?
— Да, проходите! — послышалось изнутри.
Вошел. Небольшой стандартный кабинет с портретами президента и премьер-министра над головой хозяина. Стена напротив окна, выходящего во внутренний двор, вся заставлена высокими шкафами со стеклянными дверцами, в которых набиты папки дел. За письменным столом человек в темно-сером костюме. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, галстук расслаблен. За пятьдесят. Полноват. Лысина на всю голову с кантиком коротких седых волос на висках и на затылке. Лицо круглое, гладкое. Чем-то смахивает на Хрущева. Взгляд открытый и добродушный. При появлении вошедшего встал.
— Добрый вечер! — поздоровался он, улыбаясь.
— Здравия желаю! — Сергей Викторович поздоровался в ответ.
— Разрешите представиться, — лысый вышел из-за стола и протянул руку, — подполковник Шипунов Герман Леонидович, заместитель начальника Управления координации и анализа контрразведывательной деятельности.
— Капитан Погодин Сергей… — хотел представиться в ответ, пожимая протянутую руку. Но его прервали:
— Знаю-знаю. Приятно познакомиться.
— Мне тоже приятно с вами…
Подполковник долго не отпускал руку капитана, глядя на него снизу вверх и улыбаясь. Сергею Викторовичу и так было как-то не по себе оказаться здесь. Еще и этот взгляд контрразведчика: вроде бы, и благодушный, но за ним могло скрываться все, что угодно.
— Присаживайтесь! — предложил Герман Леонидович, наконец выпустив руку и указав на стул за небольшим столом для визитеров, стоявшим перпендикулярно хозяйскому.
Сам же вернулся в свое кресло во главе. Сели, устроились и… Молчание. Капитан уставился перед собой в напряженном ожидании, чувствуя зуд на виске от взгляда.
— Ну и как вам здесь, в Центре? — подполковник начал издалека.
— Нормально.
— Небось, по заграницам соскучились? Вы ведь теперь невыездной.
— Не особо-то и соскучился. Не успел еще. А что такое? Меня хотят отправить в командировку за границу?
— За границу?! Нет-нет, не туда. Если не ошибаюсь, вы раньше работали в Скандинавии?
— Да. В основном, Копенгаген.
— И чем там занимались?
— Э-э-э… Товарищ подполковник…
— Можно просто, Герман Леонидович, — поправил подполковник.
— Герман Леонидович, я не имею права распространяться. Посмотрите в моем личном деле.
— Сергей Викторович, — подполковник положил руку на пухлую папку, лежащую перед ним, — в личном деле не все отражается. В седьмом вас объявили персоной нон грата и выслали из страны. По какой причине?
— Н-н-н… Не знаю, — капитан пожал плечами и еще более насторожился, непроизвольно втянув голову в плечи. — Возможно, произошла утечка и меня кто-то сдал.
— Хм, возможно, — с благодушной усмешкой согласился подполковник. — Вот только вопрос: сдал кому?
— Кому-кому? Может, ЦРУ, может, местным.
— ЦРУ, говорите? — подполковник задумался, продолжая улыбаться. — После этого вы перевелись в Центр на спокойную должность в отделе аналитики. Решили здесь до пенсии дотянуть?
— Да. И что здесь такого?
— Нет-нет, ничего. Прибыв в Москву, вы тут же купили просторную квартиру на Сретенке, дачу в Баковке, на жену — четыре квартиры в новостройках. У вашей тещи появился элитный пансионат в Карелии. А у брата — строительная фирма в Питере. Так зачем вам пенсия?
— Я не понимаю, причем здесь…
— Да не волнуйтесь вы так! Ни при чем. К делу не относится. Насколько мне известно, вы контролировали с нашей стороны американский транзит из Афганистана в Европу. И, похоже, на этом неплохо заработали. А выслали вас сразу после того, как сорвалась поставка. Полиция накрыла партию героина в порту.
— Это все инсинуации и сплетни! — Сергей Викторович зло огрызнулся. — Меня курировал полковник Коловратко. У него и спросите!
 — Как же его спросишь? До него так просто не добраться. Он сейчас вице-губернатор в Краснодаре.
— Тогда ничем не могу помочь.
— Ошибаетесь. Можете. Скажите, с кем из агентов ЦРУ вы общались в Копенгагене?
— Со многими. Там некоторых и не разобрать, кто агент, а кто нет.
— И все-таки. Я имею в виду явных.
— Я обязан отвечать на этот вопрос?
— Сергей Викторович, вы ж в контрразведке. Как раз вот на этот вопрос отвечать обязаны.
— Ну, там… — капитан закатил к потолку глаза, изображая напряжение памяти. — Даксони, Грабецкая, Фельдаман и-и-и… вроде… Йоргенсен. Уже столько времени прошло. Всех и не упомнишь.
— А Хэнк Уоткинс?
— Болиголов?
— Да, он у нас проходит как Болиголов.
— Имел с ним общение. Но так, — капитан поморщился, показывая незначительность, — вскользь.
— У меня другие данные. Именно Уоткинс у американцев отвечал за участок транзита от Питера до Скандинавии. И вы с ним плотно работали.
— Не так уж и плотно.
— Тем не менее… Когда вы с ним познакомились?
— В две тысячи втором.
— При каких обстоятельствах?
— На дне рождения Чеботарева, секретаря нашего посольства.
— И как можете этого Уоткинса характеризовать?
— Зачем вам? Насколько мне известно, он уже два года, как ушел в отставку.
— В нашем деле бывших не бывает. Я задал вопрос.
— Как его характеризовать?.. Да обыкновенный! Общительный, легко входит в контакт. Довольно начитан. Хорошо разбирается в русской и советской литературе. Работал под видом страхового агента. Из слабостей — женщины и деньги… А! Еще выпить не дурак. Но сильно пьяным его никогда не видел. Так в чем дело?
— Дело в том, что Хэнк Уоткинс уже пять дней как в России. А именно — в Калининградской области.
— Приехал легально?
— Да, под своей фамилией. Не скрывается. Но там регион такой… Особенно в свете последних событий… Хотелось бы знать, что он там забыл.
— Может, просто отдохнуть приехал, город посмотреть?
— В конце декабря?.. Насколько нам известно, Хэнк для отдыха предпочитает теплые края, а не Прибалтику зимой.
— Но от меня-то что требуется?
— Уоткинс в Калининграде кого-то разыскивает. Предполагаем, кого-то, связанного с его прошлыми делами по транзиту. Ведь часть транзита проходила через этот регион. Хотелось бы знать, кого именно ищет и по какой причине. Поэтому вы поедете в Калининград и выйдете с ним на контакт.
— В открытую?
— Да, в открытую. Спросите в лоб, какого лешего он там забыл и кого ищет.
— А смысл?
— Сергей Викторович, о смыслах позвольте судить другим. Вам только следует выполнить приказ: встретиться с Хэнком и доложить о результатах.
— Почему именно я?
— Из ныне действующих вы единственный, с кем он имел контакт и кому может доверять. С вашим руководством мы все согласуем. С этой минуты вы находитесь в моем подчинении. Инструкции передаст капитан Синявина.
— Когда вылетать?
— Боюсь, что сегодня. Рейс в двадцать один десять. Поэтому предупредите свою очаровательную Еву, что Рождественский вечер в ресторане отменяется. Сходите в другой раз. Петерсу Илмаровичу докладывать не надо. Я сам объясню. Капитан Синявина с инструкциями заглянет к вам минут через десять.
— Разрешите идти? — Сергей Викторович состроил недовольную мину и встал.
— Идите, капитан.

Коротки декабрьские деньки. Пасмурно, промозгло. Кучи грязного снега, растаявшего в оттепель. Утро, едва начавшись, сразу переходит в вечер, вычеркивая из суток день, которого не замечаешь под сплошной низкой серой облачностью. Всё хмуро и уныло, несмотря на украшенные витрины магазинов да наряженные ели. Обычная предновогодняя суета, в которой не чувствуется праздника. Вот бы снега насыпало, да морозец бы вдарил! Всё сразу бы повеселело. Крики детворы и смех взрослых, залпы снежков, санки с горок, снежные бабы во дворах... А так… Даже запахи елей и мандаринов теряются в этой слякоти.
Да, снегу бы! Но единственные здесь белые пятна — лебеди. Они сбились в стайку у невысокого пешеходного моста, называемого «Университетский», соединяющего берега Нижнего озера, что в центре Калининграда. Плавают кругами, клянча подачки у пожилого мужчины, стоящего у перил. Мужчина отщипывает от батона кусочки и бросает лебедям, а кружащие над головой наглые чайки, пикируя, стараются перехватить угощение, не им предназначенное. Утепленный длинный серый плащ. Под ним — свитер толстой вязки с высоким горлом. Джинсы, полуботинки. На голове — синяя шапочка «Петушок» с белой полосой. Очки в тонкой золоченой оправе. Обвислые бульдожьи щеки с возрастным румянцем. Бесформенный нос. В общем, добродушный пенсионер, убивающий время, которого у него предостаточно.
С дорожки противоположного берега на мост свернул человек в темно-сером пальто и меховой шапке. Черные перчатки. В руке — пакетик с чем-то. Идет не спеша, прогуливаясь, иногда оглядывается по сторонам, словно здесь впервые. Наверное, приезжий. Подошел к пожилому мужчине, остановился у перил, достал из пакетика батон и, не снимая перчаток, тоже стал кормить лебедей, отщипывая по кусочку. Пожилой – даже не покосился в его сторону.
— Hello, Hank! — мужчина, присоединившийся к кормлению птиц, обратился по-английски, также не поворачивая головы. — Long time no see. How are you?
— Привет, Сергей! — ответил первый по-русски с едва заметным акцентом. — Твой английский по-прежнему отвратителен.
— Потому что я специализировался на датском. Твой русский, кстати, тоже не супер.
— Но лучше, чем твой английский.
Сергей, похоже, с этим доводом согласился. Оба умолкли, продолжили кормить лебедей.
— У вас там что, в Конторе хватку потеряли? — спросил Хэнк через минуту. — Я уже три дня здесь свечусь.
— Три дня — это еще не много. Тем более, ты уже вроде как не у дел. Зачем пожаловал?
— Тебя прислали только это спросить?
— Да, только за этим. Думал, ты давно на пенсии, где-нибудь на Гавайях косточки греешь, марлинов ловишь.
— Так лебедей тоже кому-то кормить надо.
— Вот и кормил бы там, у себя. К нам-то чего заявился?
— Дела, Сережа, дела.
— Да какие у тебя могут быть дела? Отставка. Заслуженный отдых. Гуляй — не хочу. Ведь есть на что.
— В том-то и дело — уже нет. Голая пенсия осталась.
— Как это?
— Нас слушают? — вместо ответа спросил Хэнк.
— За кого ты меня считаешь? — только сейчас Сергей повернул голову к собеседнику. — Естественно, нет.
Хэнк ответил ему взглядом, оценивая искренность сказанного.
— Сергей, не здесь! Сегодня, в восемь вечера, ресторан «Редюит». Знаешь, где это?
— Нет. Я в Калининграде впервые.
— У своих спросишь. Там неплохое пиво. И давай так. Чем меньше на тебе будет жучков, тем откровеннее разговор.
— Договорились. Тогда до вечера?
— До вечера.
Сергей Викторович быстренько дощипал лебедям свой батон и неспешно пошел по мосту мимо Хэнка. Тот негромко бросил ему вдогонку:
— Я знал, что пришлют именно тебя.

Ресторан «Редюит» располагался не то что на окраине, но и центром уже не назовешь. Двухэтажное здание красного кирпича, напоминающее старинные постройки Кенигсберга. Однако новодел внутри стилизован под замковую обстановку. Арочные потолки, окошки-бойницы, деревянные балки наружу, медные воздуховоды, массивная дубовая мебель. Этим пятничным вечером здесь аншлаг. На входе милая девушка-администратор отшила парочку, заявив им: «К сожалению, на сегодня свободных мест нет».
— Здравствуйте! У вас заказано? — обратилась она к Сергею Викторовичу, стоявшему следующим.
— Это к нам, — встрял вынырнувший из-за угла спортивного вида паренек в джинсах, клетчатой рубашке и ковбойской замшевой жилетке поверх.
Сергея Викторовича тут же пропустили. Разделся, сдал в гардероб пальто, шапку, шарф и последовал за парнем. По винтовой лестнице вниз. Сбоку — неприметная дверь. За ней небольшой тамбур. Здесь другой парень в черном костюме без галстука, чуть постарше, пониже и потолще первого. Он без лишних слов просканировал рамкой ручного сканера Сергея Викторовича с макушки до пяток. У бокового кармана пиджака сканер запищал. Пришлось достать мобильный телефон. Парень протянул руку ладонью вверх, предлагая сдать. Сдал. Только после этого разрешили следовать дальше, в другую дверь, за которой находилось помещение с невысоким кирпичным арочным сводом, тускло освещенное несколькими бра под факелы. Почти всю площадь занимал длинный дубовый стол с дубовыми же стульями с высокими спинками. На одном сидел Хэнк. Он опять смахивал на пенсионера-экс-чиновника. Очки в тонкой оправе. Голубоватый пуловер с рисунком зигзагами, под которым рубашка в мелкую клетку застегнута на все пуговицы. Увидав вошедшего, привстал, приветствуя, улыбаясь:
— Добрый вечер, Сергей!
— Еще раз здравствуй, Хэнк! Что это было? — кивнул головой назад.
— А! — махнул рукой. — Здесь иногда заседают местные авторитеты. У них служба безопасности не хуже, чем у вас. Из этой комнаты никакой сигнал не проходит.
— Зачем так сложно? Ты же просил, чтобы пришел чистый. Не доверяешь?
— Как у вас говорят: «Доверяй, но проверяй». Да ты проходи, присаживайся. Что к пиву будешь?
— Поел бы чего-нибудь, — ответил Сергей Викторович, усаживаясь напротив.
— Как насчет баварских колбасок с капустой?
— А рыба?
— Пиво с рыбой — это чисто по-русски. Ладно, будет и рыба.
Хэнк встал, подошел к двери, чуть приоткрыл, кому-то что-то сказал, вернулся на место.
— Вот, с утра ломаю голову, — начал Сергей Викторович. — Ты на озере сказал, что остался с голой пенсией. Как так умудрился?
— Это ж ты у нас в недвижимость вложился, — вздохнув, ответил Хэнк. — Квартиры в Москве, дача. Еще пансионат в Карелии. Я же, дурак, все в акции вбухал. Доверился одному брокеру. Вложился в ипотечные бумаги. В курсе, что в прошлом году произошло?
— Кто ж не в курсе. Про «Леман Бразерс» все знают. Сочувствую…
— Не ври! Наверное, радуешься.
— С чего это мне радоваться?
— Ты своей долей всегда был недоволен, требовал больше.
— Радуются, когда у тебя прибыло, а не у других убыло… Вот интересно, а что с твоим брокером стало? Небось, где-то случайно под машину попал?
— Нет. В Гудзоне рыбок кормит… Собой.
— Справедливо.
— Но мне-то от этого не легче.
— Значит, опять на контору работаешь?
— Нет, на ЦРУ больше не работаю. Я здесь как частное лицо. Помощь нужна.
— Какого рода?
— Сразу о деле?.. — Хэнк замолчал и покосился на Сергея. — Ну, давай о деле… Разыскиваю человека.
— Кто таков?
— Не знаю.
— Как это не знаешь?! — удивился Сергей. — Разыскиваешь и не знаешь, кого?
— Представь себе. И такое бывает.
— Тогда рассказывай.
— Надеюсь, это останется между нами?
— Обижаешь! Ты ж меня знаешь.
— Хорошо… Собственно, нужен не сам человек, а то, что у него случайно оказалось.
— Какие-то документы?
— Нет.
— Компромат?
— Тоже нет. И не гадай. Заурядные вещицы, которые сами по себе ничего не значат.
— А поконкретнее.
— Маленький ключик и карточка допуска.
— И всё?
— Да, и всё.
— И что тот ключик открывает?
— Не знаю.
— Хэнк…, а Хэнк?!. — Сергей состроил недоверчивую мину и исподлобья покосился.
— Сергей, я действительно не знаю.
— Ну, допустим. Стесняюсь спросить: а как эти предметы оказались у того человека?
— Какая тебе разница?
— Большая. Как понял, ты хочешь его найти и просишь о помощи. Иначе не стал бы связываться с Конторой. А как я смогу тебе помочь, не зная подробностей?
— Меньше знаешь — дольше живешь.
— Но мы с тобой как-то живы до сих пор. Он что, случайно прихватил с собой при краже?
— Нет. Просто свалились на него.
— Ну-у-у, не хочешь говорить… И не надо, — в голосе Сергея звучало разочарование.
— Поверь, эти вещицы действительно свалились на него, — Хэнк ответил резко, жестким тоном, — с самолета.
— Ого! — воскликнул Сергей в удивлении. — С самолета?! Да ты шутишь!
— Никаких шуток. Эти предметы находились в специальной капсуле. Капсула — в самолете. И ее потеряли.
— Ни хрена не понятно. Но уже заинтригован. Какая капсула? Почему в самолете?
— Ты хотел знать, как эти предметы попали к тому человеку? Так я тебе сказал. Упали с самолета. Это все, что знаю.
— Да не нервничай ты так! С самолета — так с самолета. Теперь давай об обстоятельствах.
— Итак, ключ и карточка были в капсуле. Капсула в самолете. Четырнадцатого декабря, вечером, во время полета, на вираже, капсула выпала за борт.
— Хэ! Бондиана какая-то! — усмехнулся Сергей.
— Не перебивай! Всё очень серьезно. Это случилось над вашей береговой линией между Янтарным и Балтийском, в районе флотского полигона. Пилот видела…
— Пилотом была женщина? — перебил Сергей.
— Какая тебе разница?! — нервно ответил Хэнк. — Да, женщина. И это к делу не относится. Так вот, она видела, как капсула полетела вниз и попала в фургон, стоявший на берегу за авандюной. Возле фургона был человек. Сразу после этого фургон взорвался. Того человека отбросило взрывом. Думали, погиб.
— В капсуле была бомба?
— Нет. Взорвался газ. Капсула попала в газовый баллон.
— Осталась целой?
— Да.
— Значит, ты хочешь найти эту капсулу?
— Капсулу уже нашли. Пустая. Похоже, тот человек остался жив и предметы, которые меня интересуют, сейчас у него.
— А теперь поподробнее, — у Сергея исчезла недоверчивая улыбка. Посерьезнел, взгляд сосредоточен.
— Я когда-то работал по Калининграду и до сих пор имеются связи. Поэтому меня и наняли. Сразу по телефону обратился к местным. В девяностых рэкетом занимались. Сейчас — бизнесом разным. Пока на меня вышли. Пока я связался. В общем, только через сутки на место отправили людей, двух придурков. Нашли фургон. Стекла все выбиты, а входная дверь на ключ закрыта. Закрыть мог только хозяин. Видать, после взрыва жив остался. Внутри все разворотило. И капсула была там. Уже пустая. В том месте мобильная связь не берет. Нет, чтобы одного оставить. Так эти идиоты вдвоем поехали в ближайший город докладывать. Им приказали вернуться и охранять. Если появится хозяин, тут же повязать. Те вернулись — а фургон уже горит. Не подойти. Может, сам загорелся. Может, хозяин поджег. Так что все зацепки, что были, сгорели. А те дебилы еще и капсулу протерли, когда забирали. Говорят, грязная и мокрая была. Отпечатков никаких. Даже следов на песке не осталось. Тогда дождь шел.
— А по номерам?
— За кого ты меня считаешь? Тут же пробили. Фургон зарегистрирован на некоего Валерия Даниловича Миронина. Но он скончался четырнадцать лет назад. Опросили его родителей, родственников, друзей. Подтвердили, что у Миронина был фургон, на котором занимался челночным бизнесом. В Польшу ездил. Что потом с этим фургоном стало, никто не знает. Его родители говорят: еще при жизни отдал кому-то за долги. Перед смертью пил сильно. Четырнадцать лет прошло. Неудивительно, что никто не помнит. Единственная, кто может еще помочь разобраться, — вдова Миронина, Татьяна Васильевна. У нее сейчас фамилия Аверьянова. К сожалению, она со вторым мужем и детьми сейчас в отпуске, где-то на Алтае. Уехали на машине дикарями. Местонахождение определить не удалось. Будет здесь после Новогодних праздников.
— Аж к одиннадцатому января?
— Да.
— И это всё? Получается, вы не знаете, кто тот человек из фургона?
— Почему же? Кое-что. Человек, называвший себя Валерием, полтора года прожил в том фургоне на берегу моря. Занимался ловлей янтаря.
— Янтаря?
— Да, местный промысел. Лезут в море с сачками и как-то там его ловят. Из янтаря точил шарики на продажу. Переговорили с другими ловцами. Составили фоторобот, — Хэнк достал из кармана сложенный листок и передал Сергею. Там было изображение угрюмого, сухощавого мужика. — По описанию, славянской внешности. Рост средний, около ста восьмидесяти. Возраст — приблизительно, сорок лет. Шатен, наполовину седой, волосы короткие с залысинами. Глаза то ли карие, то ли зеленоватые. У всех по-разному. Нос небольшой, слегка вздернут. Из особых примет: отсутствует верхний передний зуб, шестой или седьмой. И еще. Недавно у него появилась женщина. Вот ее фоторобот, — достал еще один листок, передал Сергею. — Около двух месяцев жила с ним вместе в фургоне. Тоже исчезла. Единственное, что о ней известно: имеет машину «Фольксваген Гольф» второй модели темно-синего цвета. Номеров, естественно, никто не запомнил…
Хэнк умолк.
— И это всё? — спросил Сергей после паузы.
— Пока да. Я прибыл сюда двадцатого. Визу долго делали. За пять дней только это смог нарыть.
— Немало. Но от меня-то чего хочешь? Ты тут и сам неплохо справляешься.
— Не так хорошо, как хотелось бы. Я на чужой территории. Поэтому нужна помощь твоей Конторы.
— Так обратился бы напрямую.
— У вас сильно сквозит. Не хотелось бы, чтоб информация расползлась.
Хэнк взял со стола салфетку, из нагрудного кармана рубашки достал ручку. Записал на салфетке сумму и придвинул к Сергею.
— Хм! Еще с одним ноликом смотрелось бы лучше, — сказал тот, ухмыльнувшись, мельком глянув на запись.
— У меня бюджет не безграничен. Могу только первую цифру на пятерку исправить.
— Давай на семь — и договорились.
— Уговорил. Исправим на шесть.
На это Сергей Викторович заулыбался, что означало: «Согласен». Но тут спохватился:
— Слушай, Хэнк, а как я тебе смогу помочь, не привлекая Конторы? Меня ж направили только узнать, что ты здесь делаешь.
Тут открылась дверь. Зашла девушка с двумя здоровенными кружками пива в одной руке и блюдом ассорти копченой и вяленой рыбы — в другой. Поставила на стол, выставила каждому приборы и, пожелав «Приятного аппетита!», удалилась. Оба взялись за пиво, сделали по нескольку больших глотков. Сергей вилкой потянулся за рыбкой закусить, а Хэнк продолжил:
— Помнишь, в четвертом был разбор полетов по поводу недостачи?
— Ага… Что-то такое слышал, — ответил Сергей, пережевывая балык. — Но так, краем уха.
— Это было не на участке твоей ответственности. Поэтому и не посвящали. У наших бардак с учетом еще похлеще вашего. Когда подбивали сальдо за год, двадцати трех кило товара не досчитались. Из каждой партии по одному-два пакета регулярно пропадали. Где-то по пути транзита. Может — в Туркмении, может — в Казахстане, или уже здесь, в России. Так и не нашли, кто и где воровал. У ваших это еще назвали «усушка и утряска». Потом больше пропаж не было. Поэтому дело замяли. Отправляясь сюда, я своим из ЦРУ сообщил, что получил наводку, как можно найти крысу. Сказал, что хочу стрясти с него украденное. А там более чем на два миллиона баксов. О моем финансовом положении после кризиса им известно. Поэтому лишних вопросов не задавали. Сказали: «Do it!» Попросили лишь, когда вытрясу деньги, сдать им крысу. О нашем трафике «Nord way» знает весьма ограниченный круг лиц как в нашем ЦРУ, так и у вас, в Конторе. Поэтому именно тебя послали ко мне на встречу, как уже осведомленного. Своим скажешь, что мне нужна помощь в поисках крысы. Им тоже будет интересно узнать, кто это такой и куда делся героин. Так что сможем работать вместе, практически легально. И твоя Контора будет помогать.
— Хэ! Хорошо придумал. А когда я получу свои деньги?
Хэнк отпил пива и внимательно посмотрел на собеседника.
— Какой ты все-таки жадный, Сережа! Тебе только деньги давай.
— Есть с кого брать пример. Ты ж в бессеребренниках никогда не числился.
— Я авансов не выдаю. Только по результату. Найдем то, что ищем, — сразу на счет переведу. Ты как, банк не поменял?
— Нет. Счет тот же. Вот только что ты будешь делать, когда в Конторе поймут, что тот человек, которого ищем, не имеет к транзиту никакого отношения?
— Когда разберутся, я буду уже далеко. А ты скажешь, что лишь помогал мне в поисках, выполнял приказ. Ну что, по рукам? — Хэнк протянул через стол руку.
— По рукам! — согласился Сергей и пожал ее.
— Так! — воскликнул обрадованный Хэнк. — А где наши баварские колбаски?! Я уже пиво допиваю…
Не успел договорить, вошла официантка с двумя блюдами. Поставила на стол, хотела уйти. Но Сергей Викторович жестом остановил.
— Хэнк, может, водочки? — обратился к собеседнику.
— Как у вас говорят: «Пиво без водки — деньги на ветер»? Хорошо! — и к официантке: — Принесите еще бутылку водки… Самой лучшей!

В этом сезоне зима таки порадовала калининградцев. Вечером тридцать первого подморозило. А в Новогоднюю ночь пошел мелкий снежок, который сыпал потихоньку еще несколько дней, покрывая землю тонкой белой пелериной. Город сразу преобразился, стал светлее, наряднее, праздничнее. Даже воздух казался чище и свежее. Народ повеселел. На горке, спускающейся к озеру, шумно. Санки и ледянки, снежные бабы и залпы снежков, детские крики и смех взрослых. Нижнее озеро затянуло льдом и запорошило снегом, осталась только черная полынья возле Университетского моста, в которой сгрудились в одну большую стаю лебеди и утки. Сегодня на мосту покормить птичек собралось человек десять. Новогодние каникулы, как-никак, людям делать нечего. Среди них и Хэнк стоял у перил. Всё в том же утепленном плаще, свитере с высоким горлом, синей шапочке «Петушок». Вот только возрастная краснота щек стала сильнее, нос полиловел, глаза слезятся, под ними — темные круги. Он ежеминутно лез в карман, доставал платок, негромко сморкался, после чего продолжал отщипывать по кусочку от батона и бросать птицам. За этим занятием не заметил, как сзади к нему подкрались.
— У! — Сергей Викторович громко ухнул со спины в ухо Хэнку.
Хэнк от неожиданности дернулся, завертел головой и, заметив, кто это, тут же отвернулся опять к лебедям.
— Ну и шутки у тебя, Сережа! — проворчал вполголоса.
— Что, испугался? — Сергей Викторович улыбался. У него, в отличие от Хэнка, настроение, похоже, было великолепное.
— Да иди ты! Вот какого черта сюда вызвал? Я же тебе говорил: у меня температура, сопли. Третий день уже. Еле на ногах стою… Гребаная погода! И как люди здесь живут?!
— Так в Копенгагене зимой такая же, как и здесь. Мог бы привыкнуть.
— Хрен тут привыкнешь. Я и там постоянно простужался. Не мог встречу в ресторане назначить? — Хэнк достал платок и очередной раз высморкался.
— Боюсь, в ресторане сквозит. А разговор уж больно деликатный.
— Есть новости?
— Куча.
— И какие?
— Хорошие и плохие. Хотя, Хэнк, с какого ракурса посмотреть.
— Мгу. Где?
— Ровно через час от Южного вокзала отходит электричка на Светлогорск. Третий вагон.
— Сукин сын, доконать меня хочешь? — проворчал Хэнк.
— Надо, дружище! Надо! Дело важное.
Сергей Викторович, делавший вид, что рассматривает птиц-попрошаек, повернулся и пошел дальше по мосту. Хэнк разорвал остатки батона на несколько крупных кусков, которые разом бросил лебедям. Потом сунул руки в карманы плаща и, ссутулившись, неспешно проследовал в противоположную сторону.

Неширокий проход между рядами деревянных скамеек друг против друга. Заиндевевшие окна, через которые можно что-то рассмотреть, если оттаять рукой пятнышко. И запах. Не то что неприятный, но какой-то особенный, присущий только пригородным электричкам. Здесь чуть теплее, чем на улице. Даже шапку снимать не хочется. Неуютно. Вагон почти пуст. Семейка с двумя детьми-подростками, которым, судя по лицам, эта сегодняшняя поездка с родителями к морю была явно не в кайф. Компания из трех женщин, «ягодок опять» по возрасту, решивших в коротком путешествии растрясти жирок, завязавшийся на новогодних застольях. Влюбленная пара и одинокая девушка в наушниках, все время чему-то своему улыбающаяся.
Хэнк зашел в вагон, мельком глянул и нетвердой походкой забулдыги проследовал в пустовавший дальний конец. Сел у окна, достал платок и уже не убирал от носа. Двери с шипением закрылись. Поезд тронулся. Только минут через пять в вагоне появился Сергей Викторович с белым пакетом в руке. Сел на скамью рядом с Хэнком, пакет поставил сбоку.
— Сволочь ты, Сергей! — проворчал Хэнк, сидевший с поднятым воротником плаща, скрестив руки и вжав голову. — Старого, больного человека из постели вытащил.
— А у меня лекарство есть, — Сергей показал из пакета горлышко бутылки водки.
— Да иди ты!.. Я этим уже пять дней лечусь. Каждый день. А по утрам еще и опохмелялся. Что за привычка такая дурная!
— Братва угощала?
— Да, они.
— Это у нас называется гостеприимством.
— Еще и баня, faсking. Вообще не парились. Только какие-то *шаболды* и водка.
— О, *шаболды*! Выучил новое слово?
— Там только этими словами и разговаривали. Тридцать первого пошли — второго вышли. Там и простудился.
— Ну так полечимся?!
Сергей стал выставлять из пакета на скамейку между собой и Хэнком пару стаканчиков, упаковку колбасной нарезки, магазинную прозрачную коробку с «Оливье», пластмассовые вилки.
— Ты так издеваешься? — Хэнк покосился на продукты сбоку. — Не могу я больше это видеть!
— Давай-давай! Взбодришься, — Сергей хрустнул крышкой бутылки, налил по половине стаканчика, убрал обратно в пакет. — Ситуация непростая. Без пол-литра не разобраться.
— У вас тут все через пол-литра делается, — проворчал Хэнк, поморщился, но стаканчик взял.
— Ну что, Хэнк, с Новым годом! Будем здоровы! — Сергей, подняв стаканчик, провозгласил тост.
— Будем! — недовольно буркнул Хэнк, поднимая свой.
Чокнулись, выпили. Сергей закусил колбаской, а Хэнк не стал. Сидел с красным недовольным лицом и чуть расширенными глазами.
— Как съездил? — спросил он через минуту, когда водка рассосалась и перестала жечь горло.
— Удачно, — ответил Сергей, подцепив вилкой еще кусок копченой колбаски. — Я нашел вдову Миронина Валерия Даниловича.
— Как удалось?
— Ее новый муж снял наличность в банкомате Горно-Алтайска. Там уже просто.
— И что выяснил?
— Имя человека, которого ищем, Окопов Николай Анатольевич, бывший партнер покойного мужа Татьяны Васильевны.
— Ты уверен, что это он?
— На девяносто девять процентов.
В болезненных, слезящихся глазах Хэнка появился блеск возбуждения.
— Отличная новость! — сказал он.
— Я же говорил — взбодришься!
— Где он живет?
— Нигде.
— Как это, нигде?
— Крепкий орешек нам попался. Этот субъект аж с две тысячи четвертого в розыске. Никак найти не могут.
— За что разыскивают?
— Дело возбуждено по трем статьям. Налоги, таможня и мошенничество. Господин Окопов был одним из значимых местных бизнесменов. Занимался логистикой. Имел крупнейшую в области транспортную компанию.
— Обанкротился?
— Не совсем. Собственная жена общипала до нитки и подставила.
— Это как?
— По официальной версии, Окопов вел разгульный образ жизни: кутил, играл в казино. Проигрался и довел свои компании до банкротства. По неофициальной — восемь месяцев был в экспедиции в Приуралье, добывал ценный лес. За это время его жена, Светлана Владимировна, в девичестве Исакова, переписала на себя все его компании, всё имущество, оставив лишь долги. Суда с лесом, который добыл Окопов, она перехватила и продала за границей. Когда Окопов вернулся, против него возбудили уголовное дело, и он подался в бега.
— И не попытался оспорить, вернуть себе всё?
— В том то и дело — не мог. Его жена в одиночку такое провернуть не смогла бы. Ее крышевали. И я даже догадываюсь, кто. Он сейчас работает в Министерстве внутренних дел в звании полковника. Если бы Окопов вздумал начать права качать, его тут же заперли бы и из камеры уже не выпустили бы никогда. Пришили бы прямо там. Похоже, он про это догадался. Вот и подался в бега.
— Да, Сережа. Оказывается, вон как тут у вас.
— Можно подумать, у вас по-другому… Как, чуток полегчало?.. Еще по одной?
Хэнк махнул рукой, соглашаясь.
Сергей разлил. Выпили. На сей раз Хэнк взялся закусывать салатом.
— Что собираешься делать? — спросил он с набитым ртом.
— Возобновлять розыск. Его активно искали только первые восемь месяцев. Даже вознаграждение за голову назначили. Во всех газетах, по радио и телевизору объявления были. Потом всё как-то само собой стихло, и об Окопове забыли. А он, оказывается, в бомжах прятался. В позапрошлом году, весной, гражданка Аверьянова Татьяна Васильевна, вдова владельца фургона, Миронина Валерия, случайно встретила Окопова. Выглядел грязным бомжом. Она отдала ему ключи от его гаража. Когда-то Окопов и ее покойный муж, Миронин, вместе начинали бизнес. Торговали на рынке и челночили в Польшу. Потом разругались. Разделили бизнес. Миронину достался фургон, а Окопову — гараж, который использовали под склад. Но Миронин вытребовал себе право пользоваться им, пока не обзаведется новым складом. После смерти Миронина в гараж никто не заглядывал. А там его фургон стоял. Вот откуда он у Окопова взялся.
— Fuck! — Хэнк выругался по-английски. — И где теперь его искать?
— Понятия не имею. Товарищ попался непростой. Может скрываться, где угодно. И не отсвечивает нигде. Ни одного известного контакта. Женщину, что жила с ним, тоже установить не удалось. Единственное, в чем можно быть почти уверенным, Окопов все еще здесь, в области. Без документов отсюда трудно выбраться. Если только нелегально через границу проползти. Но это была бы глупость с его стороны. А он, похоже, далеко не дурак.
— Хорошо бы, если так. Новость, конечно, так себе. Но хоть имя узнали.
— У него была транспортная компания. Как раз то, что надо для нашей легенды. В Конторе им заинтересовались. Будут участвовать в розыске.
— Так они ж быстро вычислят, что он здесь не замешан.
— Ты хорошего мнения о нашей Конторе. Конечно, работают, но не так скоро. Пока разберутся, пока то да сё, мы, надеюсь, уже получим то, что нам надо.
— Хм! Отлично! Вот только не пойму, зачем ради этого ты меня вытащил из постели, заставил куда-то ехать? Не мог в ресторане рассказать?
— Хэнк, ты уж извини, но не мог. Есть еще кое-что важное. А в том ресторане, боюсь, тоже сильно сквозит. Зачем нам лишние уши? Информация весьма деликатная.
— Какая?
— Сначала давай еще по одной!
— Смерти моей желаешь?
— Нет. Ты мне еще пригодишься.
Сергей разлил по стаканчикам. На сей раз больше половины. Выпили без тоста и не чокаясь. Закусили.
— Запросил пост контроля нашего ПВО, — продолжил Сергей, дожевывая салат. — Действительно, четырнадцатого декабря вечером было зафиксировано нарушение воздушного пространства самолетом «Цессна» 172, следовавшим из Стокгольма Скваста до Ольштын-Дайтки. Какие-то проблемы с навигацией. Заблудился. Диспетчер вышел на связь, потребовал сменить курс и покинуть воздушное пространство. После этого самолет еще две минуты следовал прежним курсом. Хотели дать повторное предупреждение. Однако над береговой линией развернулся и полетел на север.
— И что? — в глазах Хэнка появилась настороженность.
— Еще мне сообщили, что в это же самое время на высоте тридцати километров засекли аэростат. Предположительно, метеозонд. Двигался со стороны Польши на северо-восток. Курсы «Цессны» и аэростата пересеклись как раз над нашей береговой линией. Сразу после этого аэростат стал набирать высоту и вскоре исчез с радаров. Вероятно, лопнул и упал в море. Если всё сопоставить, то напрашивается единственный вывод. С аэростата был сброшен на парашюте какой-то груз, который в воздухе должен был быть подобран самолетом. Думаю, это была наша капсула с предметами, которые мы ищем. По какой-то причине капсулу в воздухе перехватить не удалось, и она упала на берег, попав в стоявший там фургон.
— Ну, допустим, — Хэнк нахмурился. — Допустим, капсула была на аэростате, а не в самолете. И что это меняет?
— Многое, Хэнк! Многое! В Конторе заглянул в отдел интернет-разведки. Они и по праздникам работают. Проанализировал информацию за последний месяц, отфильтровывая всё, что было связано с аэростатами или воздушными шарами. Пятнадцатого декабря в электронном издании «Лос-Анжелес Дейли Ньюс» промелькнула небольшая статья, в которой говорилось, что двадцать седьмого ноября на своей вилле в Майами-Бич скончался крупный предприниматель Павле Слета. Согласно последней воле, его тело подлежало кремации, а пепел, смешанный с пеплом его жены, умершей еще пять лет назад, должен был быть развеян над миром с аэростатов. Всего семь штук. Аэростаты с капсулами, в которых находился пепел, запускались членами семьи покойного по одному с интервалом в полдня. Все запущенные капсулы должны были свободно дрейфовать в воздухе в течение недели и одновременно раскрыться в определенное время. За три дня до раскрытия капсул было оглашено завещание Павле Слета. Согласно этому завещанию, он лишил своего сына наследства. Незадолго до смерти перевел все свои активы и имущество на обезличенный фонд, зарегистрированный в Швейцарии. Единоличным распорядителем этого фонда будет тот, кто впишет свое имя в документы, хранящиеся ячейке депозитария одного из банков. Ключи и карточку допуска к этой ячейке Павле Слета вложил в одну из капсул, в которые впоследствии должен быть помещен его пепел. Наследство покойного находилось в руках членов его семьи, но они, не зная об этом, сами запустили его в небо. Такое вот жуткое коварство. Как сообщалось, информацией поделилась невестка, жена брата покойного.
Сергей замолчал и многозначительно покосился на Хэнка.
— Суки! — проворчал тот, глядя в пол. — Говорили, что все подчистили.
— Так подчистили. Статья провисела на сайте всего пару часов. Но наши успели скопировать первоначальную версию выпуска.
— Шустрые у вас парни.
— Ну дак! Не стоим на месте.
— Что еще выяснил?
— Еще мне захотелось узнать, кто таков этот Павле Слета и что он там мог оставить в наследство, — Сергей достал из внутреннего кармана пальто листок, развернул. — Павле Слета, серб, родился в пятьдесят пятом в Югославии, недалеко от Белграда. В семьдесят третьем по обмену поступил в Берлинский университет Гумбольдта на химический факультет. Потом аспирантура. Специализировался на нефтехимии. В восемьдесят четвертом женился на Хеленке Новак, словачке, тоже аспирантке. Работали над одной темой. В восемьдесят пятом у них родился сын Деян. В восемьдесят седьмом Павле Слета защитил докторскую. После падения Берлинской стены, в восемьдесят девятом, его пригласили работать в концерн «BASF» в Людвигсхафене. Переехал туда с семьей. Через год назначили заведовать лабораторией отделения в Швейцарии. В девяносто втором году Павле Слета и его жена уволились из «BASF» и зарегистрировали собственную фирму «SLOC». Небольшая лаборатория. Выполняли отдельные заказы и занимались собственными исследованиями. Так, ничего выдающегося. Но в девяносто шестом Павле Слета и его жена Хеленка открыли новый класс катализаторов. Подробностей не знаю, но что-то связано с углеволокном и какими-то там трубками. На этом-то и разбогатели. Развились до корпорации с несколькими химическими заводами в разных странах, в основном, в Юго-восточной Азии. Сейчас они держат около семи процентов мирового рынка катализаторов нефтехимии. Основной актив Павле Слета — это его фирма «SLOC». На ней порядка сотни патентов и технологии. В две тысячи пятом у Павле Слета умерла жена, Хеленка. Рак. Последствия работы с химическими реактивами. В позапрошлом году у Павле тоже обнаружили рак. И сразу тяжелая форма. Те же причины. У Павле есть младший брат, Милош. Возглавлял структурное подразделение в Анахайме. Когда Павле заболел и лег в клинику во Франкфурте, Милош возглавил совет директоров. Но он не наследник. Единственным наследником Павле Слета являлся его сын, Деян, который учился на экономиста в Колумбийском университете. Он-то и должен был после окончания учебы возглавить корпорацию. Но, видать, чем-то прогневал отца. Был лишен наследства, ключики от которого собственноручно запустил в небо и которые мы сейчас ищем… Ну что, Хэнк, есть что добавить?
Хэнк ответил не сразу. Во время рассказа сидел мрачный, уставившись в пол, позабыв о своем насморке. Опомнился, только когда капля с носа упала на джинсы.
— Сейчас я работаю на одну крупную химическую корпорацию. Они уже давно охотятся за фирмой «SLOC». Этой фирмой разработана и запатентована целая линейка очень эффективных катализаторов нефтехимии. Состав известен, но вот технологии… Технологии держатся в секрете. Несколько раз пытались купить у Слета его фирму, предлагали большие деньги.
— Сколько?
— Не знаю. Мне не говорили. От предложения Слета отказался. Тогда решили зайти через семью. Через Розмари, невестку, жену брата. Эти двое подкупили помощника Павле… Ну, как помощника?.. Скорее, слугу, его друга детства, чтоб следил и докладывал. Полтора года назад этот помощник доложил, что у Павле обнаружили рак. Его сынок, Деян, как только узнал об этом, так сразу забросил учебу. Идиот! Планировалось, когда Деян вступит в наследство, в фирме «SLOC» проводят «IPO». Контрольный пакет по номиналу должен был выкупить брат Павле, Милош. Он возглавил совет директоров, когда Павле заболел. Как только акции оказались бы у Милоша, Розмари тут же должна была подать на развод. Доказательств измен этого Милоша собрали с избытком. Поэтому Розмари достались бы все приобретенные акции. Ну а потом, соответственно, она должна была продать их заинтересованным лицам. Таков был план.
— И что пошло не так?
— Всё пошло не так. Начать с того, что Павле оказался крепким человеком. В отличие от жены, продержался не полгода, а полтора. Они посчитали, что дело идет к развязке. Поэтому бдительность потеряли. Думали, что лежачий больной никуда не денется. В августе Слета отправил своего помощника в отпуск, в круиз на своей яхте, и остался без присмотра. Сам же прошел курс каких-то экспериментальных препаратов, от которых стало лучше. Даже смог работать, ходить сам. Проверил отчетность компаний. Выяснил, что его брат, Милош, подворовывал, а также уже подготовил фирму «SLOC» к «IPO». Каждую зиму Павле проводил в Майами Бич, на вилле. В сентябре тоже отправился туда. По пути заглянул в Нью-Йорк, к сыну. Там-то и выяснил, что того отчислили за неуспеваемость еще в позапрошлом году. Забросил учебу, как только узнал о болезни отца. Вполне естественно, что Павле от этого разозлился и решил лишить своих родных наследства. Ну а каким образом, ты уже знаешь.
— Как вы вычислили, что именно в этой капсуле находятся ключи?
— После оглашения завещания родственникам показали видеообращение Павле, в котором он объяснил, как распорядился своим наследием. Однако, помимо видеообращения, было еще письмо к сыну. Его передали, когда все ушли. Показалось странным, что Деян вместо того чтобы пойти в бар заливать горе, тут же отправился домой, в Нью-Йорк. Предположили, что в письме содержались сведения, как первому найти капсулу с ключами. Наверное, причуды раскаявшегося отца. За Деяном установили слежку. Планировали перехватить парня, когда найдет капсулу. А если упадет в море, локализовать место поиска. Четырнадцатого декабря Деян прибыл в Стокгольм и нанял частный самолет. За ним последовал другой самолет, с пеленгатором и командой, готовой к высадке, в том числе и в море, если капсула упадет в воду. В четыре двадцать одну вечера запеленговали радиосигнал. Шел из территориальных вод России. В четыре сорок четыре сигнал исчез. Посчитали, что Деян перехватил капсулу. Его встретили уже в Швеции. Ни капсулы, ни ключей при нем не обнаружили. Парень рассказал, что подцепили крюком парашют на спуске, но капсула сорвалась и полетела вниз, прямо на берег. Попала в крышу какого-то белого фургона, после чего произошел взрыв, от которого погиб человек. Он видел его тело на песке. Допросили с пристрастием женщину-пилота, управлявшую самолетом. Она подтвердила слова парня. Вот и всё.
— А почему те люди из корпорации просто не взломают банк. Неужели им это сложнее, чем гоняться по миру за ключиками.
— Знали бы — сделали. Известно только, что это в Швейцарии. Ни города, ни названия банка. А их там тысячи. Предлагаешь во все лезть?
— М-гу! — Сергей кивнул, скривив губы, налил еще в стаканчики. Один передал Хэнку.
— А че такой грустный! — воскликнул, улыбаясь, предлагая чокнуться. — Давай, Хэнк, накатим еще по одной!
Хэнк не стал чокаться, а просто опрокинул в себя стакан. Даже не поморщился. Сергей же, выпив, с явным удовольствием и аппетитом стал закусывать салатом.
— Сколько они тебе предложили? — спросил с набитым ртом.
— Я должен вступить в права распорядителя фондом, после чего передать им фирму «SLOC», — неохотно ответил Хэнк. — Их только это интересует.
— Бесплатно?
— …
— Хэнк, я спрашиваю: должен передать бесплатно?
— Нет. За пятьдесят миллионов.
— Да иди ты?! А мне предложил всего шестьдесят тысяч. Не по-товарищески, Хэнк, не по-товарищески. Только почему так дешево? Насколько мне известно, доход «SLOC» составляет почти сто миллионов в год. Она стоит не менее полумиллиарда.
— Это их условия. Они предоставили информацию и финансирование в поисках.
— Ну и что? Став распорядителями фонда Павле Слета, что нам мешает кинуть их?
— Нам? — Хэнк посмотрел исподлобья, немного вскинув брови.
— Да, нам! Ведь мы партнеры? А?..
— Не советую. Там очень серьезные люди. А у меня есть внучка.
— У тебя? Внучка?
— Да, сам узнал недавно. У тебя же сын. Ты ж не хочешь им рисковать?
— И всё-таки. Как будем делить наследство Павле Слета?
— Делишь шкуру неубитого медведя? Так у вас говорят?
— На зверя идут смелее, когда знаешь, что тебе от него достанется.
— И с чего это я должен с тобой делиться?
— Потому что мы в России, Хэнк. Моя территория. Здесь без меня ты ключей не найдешь. Ну а мне в Швейцарию будет проблематично добраться через твою территорию. Так что предлагаю сотрудничать.
— Сколько хочешь?
— Пятьдесят на пятьдесят.
— Сергей, ты, случайно, не свихнулся?!
— Случайно, нет. Мы ищем человека, которого уже пять лет не могут найти. Искали и менты, и братва. Без моей помощи тебе не обойтись. Только я могу поставить его на тычок на всех границах. Насколько мне известно, условия о вступлении в права распорядителя фонда Павле Слета действуют еще два месяца. А это очень мало.
— И как планируешь действовать?
— Я тебе говорил: возобновляем розыск, ставим Окопова на тычок по всем границам. Параллельно шерстим всех фармазонов, кто документы подделывает. Предупреждаем все миграционные службы. В общем, расставляем сети. Рано или поздно попадется.
— А потом?
— Потом его передадут мне. Ну а я уж ключики и карточку с него как-нибудь да вытрясу. Мы с тобой едем в Швейцарию, вскрываем ячейку и оформляем на себя фонд Павле Слета. Согласен?
Хэнк задумался.
— Хэнк! А, Хэнк? Не жадничай! Там и половины хватит тебе и твоей внучке до конца дней.
— Согласен, — неохотно ответил Хэнк.
— Отлично! За это стоит выпить!
Сергей разлил по стаканчикам еще. «За пятьдесят на пятьдесят!» — провозгласил тост. Чокнулись так, что аж пластмассовые стаканчики хрустнули. Выпили. «Хэ!» — громко выдохнул Сергей с радостной, счастливой физиономией. Хэнк же опять даже и не поморщился, как воды хлебнул. На лице — ноль эмоций. Только вот в глазах появился какой-то странный блеск. Он не счел нужным посвящать партнера, что распорядителем фонда Павле Слета может быть только один.

Глава 10. «Веселухи»

От чего люди сходят с ума?.. Да от чего угодно. От обстановки. Из-за соседей, у которых то перфоратор, то сынок-вундеркинд терзает скрипку, то скандалы во всю глотку. Из-за ловкой и увертливой назойливой мухи, не впавшей в зимнюю спячку. Из-за серой стены торца соседнего дома, единственного, что видно из окна. От одиночества и безделия. Из-за бесконечных ожиданий.
Николай был уже на грани помешательства. Шестую неделю один, безвылазно в съемной квартирке на пятом этаже девятиэтажки в спальном районе. Комнатка, кухонька, коридорчик, крохотные ванная и туалет. Тридцать три метра полезной площади. До таких размеров ужался его мир, в котором вынужден был запереться. Еще хуже, чем когда бомжевал, в подвалах жил. И никуда не выйти. Если только в ночи к близлежащим киоскам за продуктами. Собственно, и без них можно было бы. Аппетита вообще никакого. Приходилось заставлять себя. Надо же как-то поддерживать силы, которые, надеялся, скоро понадобятся. Извелся весь из-за постоянной, мучительной боли за любимую женщину, ради него ушедшую в рейс на судне с похотливым подонком-капитаном и такой же озабоченной командой. Та, за которую, не задумываясь, отдал бы жизнь, сама пошла на муки, о коих и помыслить-то страшно. Она там, а он здесь бьется в стенах съемной квартиры, подгоняя застывшие секунды. Бесконечный день сменяла почти бессонная ночь. И новый день, такой же мучительно-длинный, как и предыдущие. Ни чем заняться, ни деть себя куда — не знаешь.
Можно было бы и не хорониться в квартире. Ведь до того свыкся быть в бегах разыскиваемым преступником, что уже и не задумывался об этом. Ну, схватят. Ну, срок впаяют. Ну, даже в камере удавят. И что? Будем считать, не повезло. Отмучился. Чего все время об этом? Но сейчас… Сразу после длинных Новогодних каникул снова активно взялись за его поиски. Во всех отделениях милиции портреты, фотографии, откуда-то взявшиеся из его прежней жизни. Правда, уже не очень-то походили на его нынешнего. Но, тем не менее… Скорее всего, то же самое на границах, вокзалах, постах ДПС. Разве только вознаграждения за голову не назначали и объявлений не расклеивали. Об этом рассказала адвокатесса, Тамара Артемьевна. Николай догадывался, его ищут только из-за случайно свалившейся на него с неба капсулы, вернее, ключей и карточки, находившихся в ней. Самому как-то воспользоваться этим и в голову не приходило. Вот просто не повезло влезть в такую передрягу. К тому, что его опять активно ищут, относился еще более серьезно, с еще большими страхами, чем пять лет назад, когда все только начиналось. Тогда смысл дальнейшему существованию придавало жгучее желание мести. Хотелось выжить во что бы то ни стало и отомстить бывшей женушке, из-за которой оказался в этой ситуации. Сейчас же только любовь заставляла жить дальше, давала силы бороться. Любовь к Марине, воистину, его женщине. Ему нужно не просто выжить, но и остаться на свободе, чтобы помочь ей, вытащить из того ада, в который пошла ради него добровольно. Как это сделает, еще не знал. Но надеялся что-нибудь придумать — или случай подвернется. Но здесь уж никак не ускориться. Проблему надо решать последовательно, шаг за шагом, не пропуская и не перепрыгивая. И как же бесконечно долги эти вот «шаги»! Последний месяц в бездейственных ожиданиях показался куда длиннее всех предыдущих пяти лет. Вот как тут не свихнуться?
Тем временем красный квадратик настенного календаря дополз-таки до двадцать пятого января, а казавшиеся застывшими стрелки часов — до половины второго после полудня. Сколь ни торопил время в ожиданиях, условные три звонка и два удара в дверь показались внезапными. Аж вздрогнул. На пороге — Тамара Артемьевна в пальто, со своей сумкой-портфелем в руке. На волосах и меховом воротнике таяли мелкие снежинки. Выражение лица одновременно и озабоченное, и довольное, чуть улыбается. Похоже, с хорошими вестями.
— Поздравляю! — начала с ходу, не поздоровавшись, пройдя в квартиру. — Теперь вы официально Микуло Сталикович Акопов.
— Здравствуйте, Тамара Артемьевна! — Николай посторонился, пропуская даму, помог снять пальто. — Отличная новость. От Мариши есть что?
— Ничего. Четыре раза ей сообщения отправляла.
— Какие?
— Как и договаривались. Только намеки, что мы деньги нашли. Заказала телефонный разговор…
— И…
— Ни разу не ответила.
— Это капитан, сволочь, сообщения не пропускает. Ни туда, ни обратно.
— Зачем это ему?
— Потому что он… — Николай запнулся, чуть покраснел, отвел взгляд. — Э-э-э… Проходите… Проходите на кухню!
Тамара Артемьевна прошла. Николай за ней. Уселись за маленький обеденный столик.
— Кофе будете? — предложил он.
— Буду. С утра мотаюсь.
— Тогда, может, поедите? Пельмени сварю.
— Спасибо! Некогда. Только кофе.
— Простите, у меня растворимый, — уведомил извиняющимся тоном и встал.
— Ай, без разницы! Хоть какой-нибудь.
Включил электрический чайник на кухонном столике, сел обратно.
— Были в суде? — спросил ее.
— Да. Поставила отметку о вступлении в законную силу.
— Теперь куда?
— Вот об этом хотела бы и поговорить. Вас везде ищут — и усердно! Я еще не видела, чтоб кого-то так разыскивали. Вся милиция на ушах. Словно террориста какого.
— Знаю, вы говорили.
— А с чего это они так всполошились, не знаете?
Николай не ответил, смотрел под ноги, свесив голову, уперев локти в колени.
— Что-нибудь еще натворили? В ориентировках по вам указаны все те же преступления. Нового ничего не добавили. Так в чем причина? Что скрываете?
— …, — опять не ответил, задумался.
— Николай, мы уже прошли большую часть пути. Была уверена: вы всё мне откровенно рассказали. Поэтому и взялась за это дело. Оказывается, имеются еще какие-то другие обстоятельства, о которых не знаю. Так во что я вляпалась?!
— …
— Чего молчите? Хотите от меня помощи, не посвящая во все? Вот как я смогу вам помочь, не зная?
— Просто я оказался не в том месте и не в то время, — неохотно пробурчал он.
— Да-а-а?! Ну-ка, ну-ка, теперь поподробнее!
Николай встал, сходил в комнату, вернулся с жеваным листком бумаги, расправленным и сложенным несколько раз, да с прозрачной пластмассовой коробочкой, в которой ключ и карточка. Листок передал адвокатессе, коробочку положил на стол. Щелкнул закипевший чайник. Пока она просматривала текст, выставил на стол баночку кофе, сахар, печенье, чашки, ложки, насыпал кофе, залил кипятком, сел на место.
— Да тут все не по-русски, — сказала Тамара Артемьевна, отложив листок.
— Это по-английски.
— У меня английский закончился еще на третьем курсе универа. Некоторые слова еще помню. А так… Когда в отпуск ездим, за границу, там муж всегда за переводчика.
Николай взял у нее листок и зачитал, с ходу переводя на русский.
— Ничего себе! — воскликнула адвокатесса, допивая свой кофе. — Как это к вам попало?
Пришлось рассказать, как поехал в аэропорт догонять Марину; как не успел, вернулся к фургону; про самолет, заложивший вираж над головой; как что-то пробило люк крыши; как взорвался газ; про погибшую собаку; как утром нашел цилиндр-капсулу; про двоих типов, взломавших и обыскавших его фургон; как потом спалил его.
— Ну вы даёте! — вполголоса произнесла Тамара Артемьевна, в упор уставившись на него. — Невероятно!
— Сам в шоке!
— Теперь понятно, почему вас ищут. Наверное, есть что-то очень ценное в наследстве того сумасшедшего. Судя по всему, они сначала не знали, кто вы есть на самом деле. Но потом вычислили. Как вовремя мы с судом всё провернули! Решение вынесли до Нового года, — Тамара Артемьевна допила кофе, поставила чашку. Чуть помолчала и спросила, кивнув на коробочку на столе: — И что с этим собираетесь делать?
— Ничего. Сначала хотел выкинуть… Даже выкинул. Но когда услышал разговоры тех двоих, возле фургона, полез в кусты, нашел и оставил себе. Так, на всякий случай. Уж коли меня найдут и схватят, то будет чем торговаться, свободу себе выкупить.
— А сами не думали этим воспользоваться?
— Я что, по-вашему, идиот? Если это здесь так ищут, то там, за границей… В письме же сказано про очень серьезных людей. Наверняка, в Швейцарии тот банк уже пасут… Хотите, возьмите это себе. Сами попробуете. Может, получится. Они ж про вас ничего не знают. Ищут-то меня.
— Ага! Мне уже шестой десяток. Поздно в авантюры лезть. К тому же, там написано, чтобы стать наследником, надо заполнить какие-то документы. А я по-английски ни в зуб ногой.
— В Базеле немецкий. Документы могут быть составлены на немецком.
— Тем более! В английском я хоть некоторые слова знаю.
— Пусть тогда ваш муж туда съездит.
— Ну уж нет! — в ее тоне сквозило раздражение. — Я не горю желанием стать вдовой. Ни за что его не отпущу. Нет-нет-нет! И нефиг меня тут соблазнять!.. Да он тоже сам не сможет заполнить на английском и уж тем более — на немецком. На вас это свалилось? Тогда уж сами как-нибудь! И не втягивайте в это. Не надо!
— Не хотите? Ладно. Страховкой мне будет, если сцапают, — Николай взял со стола коробочку, листок, сунул в карман.
— Правильное решение.
— Тамара Артемьевана, только… М-м-м… Прошу, не распространяйтесь никому!
— Николай Анатольевич! — с укором воскликнула адвокатесса, возмущенная самой постановкой вопроса.
— Микуло Сталикович уже, — поправил ее.
— Верно, Микуло Сталикович… Теперь давайте о делах.
— Да, о делах. Решение суда уже есть. Что дальше с ним?
— Дальше с этим решением вам надо сходить в паспортный стол района и получить паспорт. Но здесь только самому. Через представителя не получится.
— Хорошо, завтра же.
— А вот этого не советую. На вас ориентировка во всех отделах милиции.
— Вы же сами говорили, ориентировка на Николая Анатольевича, а не на Микуло Сталиковича.
— Еще и на изображение. Фотографии у них старые, но есть фоторобот и словесный портрет. Кстати, вы там похожи. Поэтому настоятельно советую подождать. В письме того безумца, — кивнула на карман его брюк, — сказано, что предложение действует в течение трех месяцев с момента смерти. Остался еще где-то месяц. Потом у них интерес к вашим поискам пропадет.
— И что, сразу отзовут все ориентировки на меня?
Тамара Артемьевна задумалась, барабаня пальцами по столу.
— Пожалуй, нет, — после паузы ответила она. — Еще месяца три-четыре будут активно искать.
— Вот видите!
— Вам нужно выждать эти месяцы. И только тогда…
— Я не могу столько ждать. Маришу надо с рейса вытаскивать. Нельзя ей там!
— Ну, чем вы ей поможете, если вас схватят?
— Да я здесь с ума сойду! — вскричал Николай и хлопнул ладонью о стол. Тамара Артемьевна аж вздрогнула. — Она там… А я… Сижу, как… Завтра же иду в паспортный стол!
— И чего вы на меня кричите?! — возмутилась адвокатесса. — Че я вам тут?! Что я вам сделала?!
— Простите… — Николай смутился, отвел взгляд. — Нервы. Простите!
— Нервы у него, — ее тон стал более спокойным. — У меня их нет, можно подумать!
— Завтра я… — попытался сказать, но его прервали.
Адвокатесса подняла указательный палец в предостережении, показывая, что думает. Что-то придумала, убрала палец и продолжила своим менторским, безапелляционным тоном:
— Завтра с утра отвезу вас к одному ортодонту. Он за день вставит вам временный пластмассовый зуб. Еще нужен парик, прикрыть залысины. По ориентировкам, у вас седина, залысины на полголовы и отсутствует передний верхний зуб. У мужа тоже плешь. Схожу с ним в мастерскую, закажу парик-нашлепку, лысину прикрыть, чтоб на клею держалась. Потом покрасим вас под этот цвет и сделаем сантиметров на пять выше.
— За уши вытянете?
— Пошутите мне еще! Ботинки на каблуке и платформе.
— А-а-а.
— Вот только тогда сфотографируетесь и пойдете в паспортный стол. Понятно?!
— Сколько это займет времени?
— Думаю, до конца недели управимся.
— Черт! — произнес сквозь зубы и сжал кулаки.
— Так будет хоть какой-то шанс. Надеюсь, они не ожидают подобной наглости, что мы сунемся официально за документами. И в паспортном столе вряд ли ориентировки будут. У них там другая работа. Может, и проскочим. Потом загранпаспорт. Но тут уже проще. Там вам особо светиться не надо. Есть контакты, чтоб быстро все сделали. Ну а потом получаете визу и сваливаете за границу спасать свою Марину. И сидеть вам там еще пять лет, пока сроки давности не истекут. Придется где-то устраиваться, работу искать, жилье… А Марина согласится все это время жить с вами там, за границей?
— Не знаю. Лишь бы с этого рейса ее вытащить!
— Мгу, — адвокатесса задумалась, склонив голову. Потом глянула на него и спросила резко: — Деньги еще остались?
— До Сингапура добраться хватит… Потом посмотрим.
— Ой, и авантюрист вы, Николай Анатольевич!
— Теперь Микуло Сталикович, — снова поправил ее мрачным тоном. — Да какой я авантюрист? Приперло — дальше некуда. И забудьте про Николая Анатольевича! Николай Анатольевич уже всё. Нет его.
— Ну почему же? Лет через пять вернетесь, сможете обратно взять это имя.
— Зачем? Моя бывшая втоптала его в грязь. Уже не отмыться. Впредь буду называться именем, данным мне отцом при рождении. Своим истинным именем.
— Тоже неплохо. Ну-с, Микуло Сталикович, — Тамара Артемьевна встала. — Побегу я. Надо еще с зубником на ваш счет договориться. Кстати, у вас какой размер обуви?
— Сорок третий… Зачем вам?
— Куплю вам зимние ботинки и отдам в мастерскую платформу нарастить и каблук.
— Спасибо. Сейчас деньги дам, — Николай встал следом и полез в карман.
— Не надо. У меня с тех еще немного осталось.
— Нет-нет, возьмите! Вы ж работаете, время на меня тратите!
— Себе оставьте! — адвокатесса повысила голос и тон безапелляционный. — Вам еще пригодятся.
— Спасибо, Тамара Артемьевна!
— Не за что, Микуло Сталикович. Провожайте!

Морозец. Снежок никак не уймется, всё сыплет и сыплет. За последние недели навалило столько, что по обочинам дорог образовались здоровенные, чуть ли не в рост человека, валы, отделяющие проезжую часть от узких, расчищенных тропинок тротуаров. Оживленная улица с трамвайными путями. Двухэтажный длинный дом со сквозной аркой посредине, перекрытой шлагбаумом. Синяя вывеска на грязно-желтой стене указывала, что в здании располагается ОВД Московского района города Калининграда. Желтое такси остановилось напротив, перекрыв дорогу ехавшим следом машинам на сузившейся от снежных валов полосе. Под недовольные сигналы нетерпеливых водил сзади из такси не спеша вылез мужчина.
Брюнет выше среднего роста. Бежевая удлиненная зимняя куртка нараспашку. На шее — коричневый шарф, повязанный модно на «французский узел». Под шарфом серый свитер средней вязки с открытым горлом. Джинсы, ботинки с массивным, рифленым протектором. Лет сорока. Может, младше. Сухощав. Темно-русые, почти черные, волосы с короткой прямой челкой до бровей. Чуть вздернутый нос. Подбородок с ямочкой. Гладко выбрит. Его брутальные черты несколько портило родимое пятно с небольшую монету под левым глазом.
Выйдя из такси, мужчина осторожно, боясь поскользнуться, короткими шагами дошел до прохода, специально оставленного в снежном валу на обочине, выбрался на тротуар, сунул руки в карманы куртки и неспешно направился к арке грязно-желтого здания, непринужденно мыча носом какую-то мелодию. Шлагбаум под аркой лишь на две трети перекрывал проезд. Сбоку пройти можно свободно. Охраны никакой. И зачем его установили? Перед зданием более-менее чисто, снег убран, посыпано песком, чтоб не скользили. Миновав шлагбаум, мужчина прошел сквозь арку и свернул направо. Сразу за углом дверь с красной табличкой, на которой крупно значилось «ФМС» и еще что-то так мелко, что, не вглядываясь, не разобрать. У дверей две девушки в милицейской форме с накинутыми на плечи форменными куртками с меховыми воротниками. Курят. Одна, что потолще, — крашеная блондинка с лычками младшего сержанта на погонах. Другая — худая, тоже блондинка, но другого оттенка, вовсе не имела лычек.
— Здравствуйте! — мужчина подошел к ним и вежливо поздоровался.
Не ответили, делая затяжки. Худая отвернулась, а пухлая закатила к небу глаза и выдохнула дым кверху, что означало: «Господи! Ну что еще?!».
— Девушки, не подскажете, здесь выдают загранпаспорта? — поинтересовался мужчина, не дождавшись ответа на приветствие.
— Список документов на загранпаспорт на втором этаже, на стенде, — пухлая недовольно кивнула, указав на дверь.
— Нет-нет, документы уже поданы. Мне только получить.
— Где сдавали, там и получаете, — ответила пухлая и отвернулась, показывая, что аудиенция окончена.
— Большое спасибо! — с улыбкой поблагодарил мужчина. – А вам не говорили, что вы очень симпатичная?
— Хм! — хмыкнула пухлая, не обернувшись. Но глазки скосила и губки чуть скривила в улыбке.
Мужчина зашел в дверь. За ней тамбур, другая дверь. И сразу узкая лестница на второй этаж, на которой стояли человек пять — мужчины и женщины — с папками документов в руках. Далее коридор, полный народа. Стоят друг против друга вдоль стен, оставив небольшой проход, через который, расправив плечи, не пройдешь, только полубочком. А напротив каждой двери вообще затор из сгрудившихся людей, желающих поскорее попасть внутрь. Все галдят, переговариваются. Здесь воздух спертый, душно. Мужчина чуть постоял в нерешительности, потом стал аккуратно пробираться сквозь толпу в дальний конец, все время извиняясь: «Простите… Простите, пожалуйста… Ой, разрешите пройти?.. Спасибо… Извините…» Кое-как добрался до нужной двери, тоже забаррикадированной тушками желающих получить загранпаспорт.
— Простите, дайте пройти! — мужчина громко обратился ко всем. — У меня на два тридцать назначено.
— Куда лезешь! — выкрикнула женщина, обернувшись. Она держала в охапку свою лисью шубу. — Тут всем назначено!
— Мне только паспорт получить. Я записан на два тридцать.
— Какая запись! — слева грубо ответил мужик с раскрасневшимся лицом. — Здесь живая очередь.
— Да! Мы еще до обеда тут занимали! — вставил кто-то сбоку.
И толпа загалдела злобно: «Куда лезешь?! Здесь без записей! Только по очереди! Ишь, какой выискался! Не пропускайте его! В очередь встань!» Мужчина хотел что-то возразить, но хор не переорешь. Поняв, что пробраться к двери не получится, прекратил попытки и крикнул: «Кто здесь последний?!» Кричать пришлось трижды, пока не откликнулся слабенький женский голосок: «Я! Я крайняя!» Голос принадлежал миниатюрной даме в дубленке, по виду — рафинированной интеллигентке, стоявшей у стены, метрах в семи от нужной двери. Мужчина пробрался к ней, встал рядом. «Я буду за вами, — сказал ей, втискиваясь рядом, ближе к стене, чтоб не загораживать проход. — Сколько впереди нас? Человек тридцать?» «Не знаю, — тихо ответила миниатюрная дама, сделав грустное лицо и обреченность во взгляде. — Тут еще некоторые отошли». «Мгу», — мужчина покивал головой также обреченно. Вскоре послышалось требовательное, приказным тоном: «Пропустите! Пропустите! Дайте пройти!» Это по коридору пробирались те две девушки в форме, что курили у входа. Когда шедшая второй пухлая младший сержант поравнялась с мужчиной, тот успел сказать ей: «Моя фамилия Акопов. Мне назначено на полтретьего. Вам должны были звонить». Девушка не ответила, даже не покосилась, пошла продираться дальше. Барышни в форме зашли в кабинет, дверь закрылась. Толпа в коридоре оживилась, ожидая, что сейчас начнут прием. Однако, запускать в кабинет не спешили. Поэтому вскоре общее оживление сменилось разочарованными вздохами. Мужчина в бежевой куртке тоже вздохнул, скрестил руки на груди, навалился плечом о стену, склонил голову и стал покорно ждать своей очереди.
Вздрогнуть и встрепенуться заставило слово, кем-то сказанное в толпе, показавшееся необычным и знакомым. И это слово было «Базель». Он поднял глаза и стал озираться, ища, от кого это. У противоположной стены коридора, чуть ближе к заветной двери, стоял бородатый мужик в коротком потертом пальто, в видавшей виды шапке-ушанке, из-под которой торчали длинные русые космы. Напоминал крестьянина-старовера, выбравшегося в город. Широкое лицо, красноватые щеки, нос картошкой, недлинная борода, хитроватые глаза под очками в простенькой оправе с перемотанной изолентой дужкой. Рядом с ним стояла девчонка лет шестнадцати. Румяная, толстощекая, пухлогубая в соку деваха в дутой куртке. Цветастый платок, покрывавший голову, сдвинут на затылок. Светло-русые волосы зализаны назад с пробором посредине и, вероятно, заплетены в косу, которой под платком не видно. Бородатый «крестьянин» с кем-то громко разговаривал по мобильнику: «Из… Изо… Изольда Тихоновна, как вы не понимаете? Мы ж первый коллектив, кого пригласили на этот карнавал!.. Да… Ну и как мы поедем?! Я же говорил, Барыкин в спонсорстве отказал. В последний момент. Мы столько готовились, собирались и… Откуда я знаю, почему отказал?! Говорит, какие-то проблемы с налоговой. Вот только сегодня сообщил… Да. У всех загранпаспорта уже есть. Только наша солистка, Верочка Вистунова, осталась. Мы ей прям сейчас получаем, в очереди стоим. В понедельник понесу сразу все в итальянское консульство на визы… И на чем мы поедем?! Вот на чем?!. Да где я вам сто пятьдесят тысяч найду? У нас ребята и так еле-еле на поездку наскребли! Они ж не бизнесмены какие, а простые работяги!.. Рейсовыми?.. Какими рейсовыми?! О чем вы говорите?! У нас инструменты, костюмы, аппаратура на полторы тонны. Кто нас в рейсовый с этим пустит?.. Да… Концерт в Базеле уже двадцать четвертого, в два… Изольда Тихоновна, голубушка, пожалуйста, спросите Пашкова, может, комитет выделит фонды на автобус? Каких-то сто пятьдесят тысяч всего надо… Ну, пожалуйста! Умоляю… Ага… Спасибо… Спасибо вам, Изольда Тихоновна… А вы приходите сегодня на концерт! Посмотрите на нас… В ДК Железнодорожников будет… Что, совсем никак?.. Хотя бы часик выделите! В семь начало… Понимаю… Если получится, обязательно приходите… Спасибо! Спасибо вам большое! Будем ждать… До свидания!»
Бородач закончил звонок, убрал мобильник в карман и обратился к девахе рядом:
— Зараза! Ведь не позвонит никому.
— Петр Савельевич, мы что, никуда не поедем?! — деваха спросила его, пролепетав дрогнувшим голосом и чуть ли не слезы на глазах.
— Погоди пока. Может, выделят из фонда. И я еще побегаю, поклянчу… Не дрейфь, Верка, прорвемся.
Тут дверь кабинета чуть приоткрылась и оттуда послышался призывный женский голос: «Микуло Сталикович!.. Акопов Микуло Сталикович!» Мужчина в бежевой куртке не сразу понял, что обращаются к нему. С запозданием спохватился и стал протискиваться к двери. В толпе, плотно облепившей дверь, на сей раз не роптали, не возмущались, сторонились, пропуская, провожая пробирающего сквозь них взглядами, полными классовой ненависти к блатным.
Микуло Сталикович Акопов вышел из здания на улицу, вздохнул полной грудью и с облегчением выдохнул. Свернул под арку. Навстречу — немолодой уже милиционер в шинели с капитанскими погонами. Микуло хотел по привычке опустить голову, пряча взгляд в землю, но не стал, смотрел прямо. Встал на пути стража правопорядка и спросил, глядя ему в глаза:
— Простите, закурить есть? Бросил уже, но-о-о… Как-то вот…
— Понимаю, — с улыбкой ответил милиционер и полез в карман. — Сам несколько раз бросал. Тоже никак…
Достал сигареты, дал прикурить и пошел дальше.
— Спасибо! — поблагодарил вслед.
— На здоровье! — пошутил милиционер, не оборачиваясь.
Микуло сделал затяжку, выдохнул, чуть закашлялся. При этом обратил внимание на стенд слева, висящий на стене под аркой. Стенд назывался: «Их разыскивает милиция». По центру — его черно-белый портрет, фоторобот с залысинами и с перманентной небритостью. Глянул только мельком и пошел дальше. Хотел сделать вторую затяжку. Получилось не сразу. Рука с сигаретой так тряслась, что не мог попасть фильтром в рот. Только сейчас дал слабину воле, заставившую собраться и казаться непринужденным во время этого визита в логово милиции, разыскивающей его. От того и затрясло, ноги стали ватными. «Еще раз пронесло, — подумал он. — Везет пока. Теперь только граница. Вот там… У-у-у! Как же там проскочить? Эх! Надо бы сходить, свечку поставить».

Свято-Никольский храм находится в другом конце города, на вершине холма, в здании старинной кирхи Юдиттен. Территория обнесена забором с металлическими прутьями. Здесь также все заснежено. Лишь дорожки расчищены в глубоком снегу. Этим занимался молодой мужчина лет тридцати в фуфайке, ватных штанах и армейской зимней шапке-ушанке. Округлое лицо, пухлые губы, веснушчатые щеки, маленькие глазки с бесцветными ресницами и взгляд… Дебелый взгляд умственно отсталого. Он, чему-то улыбаясь открытым ртом и отвисшей губой, мерно орудовал широкой лопатой, сгребая и сбрасывая в сторону снег, расширяя дорожки. «Это, наверное, тот глухонемой, про которого Федор Иванович рассказывал, — подумал Микуло, проходя мимо по дорожке. — Как же его зовут? Вспомнить бы. Вроде… Илюша, что ли?» Чтобы проверить свою догадку, поравнявшись с парнем и пройдя несколько шагов ему за спину, резко обернулся и громко, как только позволили связки, позвал: «Илья!» Тот даже ухом не повел. Действительно, глухонемой.
В церковной лавке купил свечку. Вошел в храм. Высокие, готические своды без фресок, и под ними — православные иконы. Тихо. Никого. Лишь пожилая женщина в черном стояла у иконостаса, вытаскивала свечные огарки из кандила. Давненько не был в храме. Сейчас зашел и растерялся. Икон много. Свечка одна. Стоял, оглядываясь по сторонам, и думал: «Кому бы?..»
— Никак решиться не можешь? — спросила женщина в черном, переходя к кандилу у другой иконы. – Может, подсказать? О чем помолиться желаешь?
— Помощи хочу попросить.
— В делах или в любви?
— В бегстве.
— И от кого бежишь?
— Ото всех. Хочу выбраться отсюда, женщину спасти.
— А-а-а! Это тогда в путешествии. Вон та икона, слева. Николаю Чудотворцу.
— Скажите, если я имя поменял, признает ли Он меня теперь?
— Так не по именам Господь признает нас. По делам нашим. Женщины, вон, фамилии меняют. По нескольку раз бывает. И что?.. Да ты хоть как назовись. Дела твои покажут, кто ты есть на самом деле. Только дела.
— Спасибо вам!
— Да на здоровье!
Микуло подошел к иконе, зажег свечку, поставил, перекрестился, задумался, мысленно прося помощи.
— Здесь главное — верить, — сказала женщина, когда подошла к иконе рядом. — Без веры никак. Уж коли вера в тебе есть, Господь укажет путь, поможет, даст подсказку.
Микуло несколько раз кивнул на это, соглашаясь. Еще раз перекрестился и вышел из храма. Верить? Вот как? Он-то верил. Не просто верил, а знал о существовании Высшей силы. Но не знал того, как должно проявить эту веру. Поклоны в церквях бить? Молиться ежечасно? Осенять себя крестом постоянно? Вести благочестивые речи? Или еще как? Шел обратно, размышляя. Снежок посыпал сильнее плавными, крупными хлопьями. Глухонемой Илья все еще греб лопатой, расширял дорожки. Когда разминулись, через несколько шагов Микуло услышал отчетливо сзади: «Не бойся ничего и верь! Следуй начертанному. Вера поможет тебе». Голос мужской, твердый. Обернулся. Глухонемой Илья к нему спиной, орудует лопатой, не обращая на него внимания. И рядом никого. Хотел обратиться к парню, спросить, как должна проявиться эта «Вера». Но не стал. Знал: не ответит. Повернулся и пошел дальше, думая, куда бы податься этим вечером. Визовые отделы откроются только в понедельник. А до этого времени дел никаких. Возвращаться в квартирку и сидеть там два дня? Тошно. Уже в печенках сидит. От чего-то в голову пришел подслушанный сегодня в ФМС разговор. Вспомнил о концерте, который сегодня будет в ДК. «Туда, что ли, сходить? — подумал он. — Надеюсь, там ментов и соглядатаев не будет». Подумав так, принял решение и зашагал уверенным шагом, направляясь в другой конец города.

Двухэтажное здание ДК Железнодорожников ярко светилось окнами на фоне заснеженного темного парка. Афиша, висящая на стенде у входа, извещала, что сегодня, 13 февраля 2010 года, состоится концерт любительского ансамбля народных песен и пляски «Веселухи». Начало в 19-00. Вход свободный. Сдав куртку в гардеробе, прошел в зал. Концерт уже начался. Зрителей немного: две трети мест свободны. На сцене, под лучами софитов и рампы — музыканты в ряд на табуретах на фоне задника с хохломской росписью. Все в ярких, вышитых атласных косоворотках, подпоясанных поясами, в картузах, украшенных цветками, в черных штанах, заправленных в сапоги. Готовятся к следующему номеру. По центру тот самый бородатый крестьянин-старовер, которого видел сегодня в ФМС. Сидит в красной рубахе с гармошкой. Слева от него — трое балалаечников разного возраста: от весьма пожилого в синем, до совсем юного парнишки в желтом. Справа — парень с дудой и ложкарь с лицом пропойцы, с трещоткой на шее. Ложкарь сидел в одном сапоге. Вторая его нога была в гипсе и прикрыта неимоверно растянутым носком. Негнущуюся в колене ногу вытянул в сторону, поэтому сидеть ему было не очень-то и удобно. За его табуреткой лежали два костыля. Завершал строй балалаечник-контрабасист с огромной, чуть ли не в рост человека, балалайкой, упирающейся углом в пол. Он единственный из музыкантов, кто стоял. Стараясь не шуметь, Микуло прошел в зал и сел на свободное место сбоку. На сцену вышла та самая девчонка, что сегодня была вместе с «крестьянином». Расшитый красный сарафан, кокошник, сапожки, лента в косе. Пухлые щеки еще более румяны макияжем. Губы накрашены. Глаза подведены.
После короткого «И-и-и!» бородатого руководителя с гармошкой, музыканты вдарили «Светит месяц». А нормально играют! Стройно, не фальшивя. После вступления подключилась деваха. Запела. И как запела! Голос чистый, сильный, живой, задорный. Да это не голос, а голосяра! Без микрофона на весь зал! Оперные позавидуют такому голосу! На втором куплете из-за кулис вышли танцоры в ярких народных нарядах: четыре парня и шесть девок — и стали отплясывать под песню солистки. Хоть и любители, но получилось неплохо. Номер закончился. Артисты вышли на поклон под нестройные аплодисменты. Микуло не удержался и тоже захлопал. Были еще номера, песни, танцы и просто музыка. Если не обращать внимание на некоторые помарки, простительные для непрофессионалов, общее впечатление хорошее. Микуло даже стал притоптывать в такт музыке и танцорам, позабыв все свои беды и невзгоды. Уже после третьего номера чертовски пожалел, что пришел без цветов. Во время антракта трусцой сгонял до Южного вокзала, который поблизости. Там цветочные киоски. Купил букет роз. Успел к началу второго отделения. И снова музыка, песни, веселые и грустные. Ну и пляски, разумеется. На финальных поклонах представляли коллектив. Солистку, Веру Вистунову, представляли предпоследней. На ней аплодирующий зал оживился, захлопал громче, слышались крики: «Браво!». Микуло прошел на сцену, подарил девушке цветы. Принимая, она засмущалась, отвела взгляд. Когда снова глянула на него, ее глаза искрились счастьем. И только сейчас, глядя в эти глаза, Микуло понял, что значит «Вера», услышанное сегодня возле церкви. Вера — это не что, а кто. И он догадался, как она сможет помочь. Последним на поклонах представили руководителя коллектива, гармониста, Веселова Петра Савельевича.
Погасли софиты. На сцене никого. Зрители разошлись. И лишь Микуло остался сидеть один. Выждав немного времени, прошел на сцену, за кулисы, нашел дверь. Через нее по коридорчику — к гримеркам. Возле них суетились, входили и выбегали, артисты-любители, все еще возбужденные от прошедшего концерта. Микуло встал поодаль и стал ждать руководителя. Вскоре появился бородатый Петр Савельевич, уже переодетый в джинсы и свитер. Он вышел из гримерки и направился в сторону Микуло. Тот преградил ему дорогу.
— Здравствуйте! — поздоровался он.
— Привет! — весело ответил бородатый и хотел пройти мимо, но ему не дали.
— Очень понравился ваш концерт. Отлично выступили!
— Спасибо! Приятно слышать.
— И солистка у вас, Вера, очень хорошо пела. Голос замечательный.
— А-а-а! Так это ты ей цветы подарил?
— Да, я, — ответил Микуло и заулыбался.
Лицо бородача тут же посерьезнело. Брови сердито насупил.
— Ты мне это брось! Ишь, ухажер выискался! Девчонке всего шестнадцать. Будешь к ней подкатывать, так мы тебе мигом все ребра пересчитаем!
— Нет-нет, — Микуло смутился от такого наезда, — я не собираюсь к ней подкатывать. Просто мне очень понравилось, как она поет.
— Да, поет нормально. И че?!
— Да ниче! Только хотел бы узнать.
— Про Верку?
— Нет. Про другое.
— Ну, тогда узнавай!
— Как можно записаться к вам в ансамбль?
— Приходи на репетицию и записывайся. На чем играешь?
Микуло смутился и аж чуток покраснел от неловкости, что не владеет ни одним инструментом.
— Я ни на чем играть не умею. Но хотел бы научиться.
— Поздновато тебе учиться. И в танцоры староват… Ладно, приходи. Посмотрим на тебя. Что-нибудь придумаем.
— А куда приходить? И когда?
— Репетиции по понедельникам, средам и пятницам. В семь вечера. А вот куда… — Петр Савельевич озабоченно почесал бороду. — Мотаемся постоянно. То там, то здесь. Были приписаны к ДК на Вагонке. Так в начале осени выперли. Под коммерцию всё отдали. На следующей неделе в сорок девятой школе будем, в актовом зале. На Комсомольской. Знаешь? Ну а потом… Ай! — махнул рукой и скривился. — Будем искать.
— Чего бы вам не снять что-то постоянное?
— На какие шиши? Все деньги требуют. А мы ж любители бесхозные.
— Ну, я бы помог, — Микуло небрежно пожал плечами и сказал это как бы мимолетом.
— А чем ты занимаешься? — бородатый явно заинтересовался.
— Бизнесом кое-каким.
— Че, хочешь стать спонсором?
— Почему бы и нет. Имею возможность.
— Так… — Петр Савельевич открыл рот, пытаясь что-то сказать. Но от радости перехватило дыхание, что не мог выговорить. — Так, может… Может, поможешь нам с автобусом? — наконец спросил и, округлив под очками до предела глаза, уставился с надеждой и открытым ртом.
— С каким автобусом?
— Нас пригласили выступить на карнавале Фаснахт. Это в Швейцарии, в Базеле. Наш коллектив первый, кого туда пригласили. Двадцать четвертого выступление. Уже гостиницу забронировали, уже все подготовили. А тут спонсор сорвался, который обещал нам автобус оплатить. Доехать не на чем.
— Вам нужен автобус?
— Позарез! На четыре дня. Туда и обратно смотаться. И там еще два дня.
— И сколько это будет стоить?
— За сто шестьдесят тысяч сторговался. Пятнадцать есть.
— Значит, надо сто сорок пять?
— Сто пятьдесят.
— Ну сто пятьдесят, так сто пятьдесят! — Микуло скривил губы, показывая незначительность суммы. — Дам я вам сто пятьдесят.
— Дашь?! — воскликнул бородач и аж присел от радости.
— Отчего ж не дать на благое дело?! Когда деньги нужны?
— Да ты мой дорогой! — Петр Савельевич расставил руки и обнял Микуло за плечи. — Выручил! А! Как ты нас выручил!
— Только… Только у меня просьба, — Микуло уперся в грудь бородачу, освобождаясь от его объятий.
— Все, что угодно! — радостно согласился тот, выпуская.
— Мне бы тоже хотелось карнавал посмотреть и на ваш концерт в Швейцарии. Возьмете с собой?
— Если за свой счет, так, пожалуйста, езжай! Тем более у нас Вадимыч… Видел на сцене, ложкарь в гипсе?.. Это он по пьяни поскользнулся, ногу сломал. Поехать не сможет. Тебя вместо него в список внесу. Шенген есть?
— М-м-м… — неуверенно промычал Микуло. — Кончился.
— Ну и ладно. Загранпаспорт-то с собой?
— Да. Вот, — достал из внутреннего кармана свеженькую темно-бордовую книжицу.
— Давай! В понедельник вместе со всеми отнесу в консульство.
Микуло, не ожидавший такого простого и скорого решения своего вопроса, передал паспорт.
— А деньги когда вам передать? — спросил он, еще не веря в такую удачу. — Хотите, сейчас съезжу.
— У тебя наличные?
— Да.
— Не-не! — махнул рукой бородатый. — Ну его на!.. — запнулся, что некультурно вырвалось. — Ну его, дома такие деньжищи на выходных держать! В понедельник, автобусный парк на Третьяковской. К девяти туда подвезти сможешь?
— Смогу.
— Вот и договорились. Ну что, по рукам? — Петр Савельевич протянул растопыренную ладонь.
— По рукам, — согласился Микуло и пожал протянутую руку.
— Слушай! — спохватился бородач, отпустив руку. — Звать-то тебя как? Мы так и не познакомились.
— Микуло.
— А по батюшке?
— Сталикович.
— Как?! — удивился Петр Савельевич. — Микуло Сталикович?
— Да.
— Хэ! Редкое имя. А я Петр Савельевич. Ну что, пойдем! — он обнял его за плечо и потянул к гримеркам. — Пойдем! Не стесняйся! С ребятами познакомлю. Обрадуем их.
С коллективом сошелся, можно сказать, с первого раза. Простые разновозрастные ребята. Студенты и школьники, рабочие, кассиры, охранники, водители трамваев, официанты, курьеры. Была даже одна директор детского сада, танцорка. Микуло со всеми перезнакомился. Тому немало поспособствовал небольшой фуршет, устроенный в одной из гримерок после того, как артисты переоделись, смыли грим, сложили костюмы и инструменты. Отметили удачное выступление. Микуло тоже поучаствовал. Дал молодому балалаечнику Димке денег, чтобы тот сгонял, купил шампанского еще. Хоть ансамбль и любительский, у них все по-серьезному. Помимо артистов, выступающих на сцене, имелись хореограф, гример, костюмеры, осветители. Хорошие ребята. Некоторым дамам он сразу приглянулся. Заигрывали. Особенно солистка, Верочка. По малолетству на фуршете она пила лишь колу и все строила ему глазки. Наивно, неумело, еще по-детски. Микуло, уже почти два года находившийся в глухой завязке, на сей раз разговелся немного шипучим, но лишь для того, чтоб легче было влиться в коллектив. Ну ничего, обошлось без последствий. Когда после возвращался к себе в квартирку, организм продолжения не требовал, хоть и вновь навалились проблемы с невзгодами, позабытые сегодняшним вечером.
В оставшуюся до отъезда неделю нашел, чем себя занять. Осваивал искусство ложкаря, которого должен подменить в поездке. За три репетиции, которые успел посетить, с деревянными ложками получалось не очень. Ну ничего. Третий сорт — не брак. Зато вот с трещотками — с первого раза удачно. Дома еще тренировался под фонограмму.
Двадцать второго, накануне отъезда, встретился в кафе с адвокатессой Тамарой Артемьевной. Уезжал надолго, может, навсегда. Она была единственная, с кем мог попрощаться. Больше здесь у него никого. Сидели молча.
— Спасибо вам! — поблагодарил он, когда допил кофе и пришло время раскланяться. — Спасибо за все!
— Спасибо скажете, когда нашу границу проскочите.
— Так еще и польская будет. Там, наверняка, тоже на меня ориентировки.
— Ну тогда — когда польскую.
— Ничего. Надеюсь, пробьемся. Я тут кое-что придумал.
— Ой, Николай… — адвокатесса схватилась за сердце.
— Тамара Артемьевна, Ми-ку-ло, — поправил ее, произнеся имя по слогам.
— Да, Микуло. Может, не надо новых идей? Вы и так вон хорошо придумали: в коллектив затесаться, чтоб границу толпой пройти.
— Это не я так придумал. Подсказали мне.
— Кто?
— Не знаю. Голос слышал.
— Вот и хватит еще придумывать. А то ненароком…
— Не волнуйтесь. Ничего особенного. Заплатил водиле, чтоб автобус подогнал на два часа позже. Типа, колесо пробил. Сказал ему, что мне дела надо сделать, чтоб без меня не уехали.
— Зачем?
— Затем, что суета будет, спешка.
— А-а-а! — протянула Тамара Артемьевна и первый раз за встречу слегка улыбнулась. — Поняла. Это, пожалуй, попробуйте. Это может получиться.
— Ну что, будем прощаться? — Микуло встал.
— Только без обнимашек.
— Как это без обнимашек? Я без этого не уеду. Вы столько для меня сделали! Когда еще увидимся?!
Это он сказал в шутку, чтоб ни ее, ни его на слезу не пробило и тяжесть с души снять. Подошел, присел перед ней, сидящей, обнял. Она обняла его в ответ и похлопала по спине, сказав:
— Всё. Езжайте! С Богом!
— Прощайте, Тамара Артемьевна. И еще раз — спасибо за все!
— Прощайте, Микуло! Я в вас верю!

Уж скоро полдень, а автобуса все нет. У ворот школы толпа, человек в двадцать пять. Стоят, запорошенные снежком, среди сумок, чемоданов, баулов и больших кофров для костюмов. Носы, щеки от морозца раскрасневшиеся, топчутся на месте, подпрыгивают, бьют себя по бокам, кутаются в одежды. Как-никак, два часа на улице. Уже не вполголоса, а в полный, возмущаются и ругают того водилу автобуса, который где-то застрял, меняя колесо. Петр Савельевич в своем стареньком пальто и шапке-ушанке с опущенными ушами бегал кругами, не выпуская из рук телефона. Регулярно кому-то звонил, спрашивал: «Ну, когда же?!» Закончив вызов, эмоционально ругался, не стесняясь в выражениях. Все были на взводе, час от часу переживая сильнее, что поездка вообще не состоится. Микуло тоже мерз вместе с остальными, ругая опаздывающего водителя, хотя, подлец, прекрасно знал, из-за кого такая вот задержка.
Наконец, в половине двенадцатого показался автобус. Все сразу с облегчением выдохнули, повеселели. Лишь один Петр Савельевич все еще нервничал из-за того, что не успевают. Еще полчаса понадобилось, загрузиться и самим устроиться. Двинулись в путь уже в начале первого.
Из-за пробок на заснеженных дорогах долго выбирались из города. Прошло более часа, прежде чем вырулили на трассу, ведущую к границе. Природа словно подыгрывала Микуло. Легкий снежок сменился густым снегопадом. Поэтому автобус по шоссе тащился не более пятидесяти километров в час. Петр Савельевич от нервов не мог сидеть на месте. Всё ерзал туда-сюда. В конце концов не выдержал, встал, подошел и обратился к водителю. Злой, лицо раскрасневшееся, еле сдерживается, чтобы не орать:
— У нас завтра в два часа концерт. Вы и так опоздали! Еще и тащитесь еле-еле. А нам тут полторы тысячи километров ехать!
— Что я могу сделать? — спокойно отвечал водитель, не отвлекаясь от дороги. — Вон, как метет! Видимости никакой. Хотите, чтоб мы в кого-то въехали или в кювет занесло? Тогда, уж точно, не успеете. И не надо мне тут под руку! Я, между прочим, за вас отвечаю, чтоб целыми доставить. Лучше не отвлекайте!
— Еще и эта граница! — Петр Савельевич процедил сквозь зубы, ударив кулаком по поручню, и снова к водителю: — Скажите, сколько времени занимает на границе?
— По-разному. Сегодня же праздник. Машин и автобусов будет полно. Если повезет, то часика полтора с нашей стороны. И на польской еще пару. Но это если повезет.
— Черт! Черт! Черт! — в отчаянии выругался бородач и пошел назад, на свое место.
— Петр Савельевич, — Микуло, сидевший рядом с солисткой Верой, тронул за плечо пробиравшегося мимо руководителя ансамбля. — У вас в администрации знакомые есть?
— Есть! — нервно ответил тот. Ответил — как огрызнулся.
— Так позвони! Скажи, опаздываем. Припугни: если на концерт не успеем, может скандал случиться… Международный скандал, а не абы че. Пусть свяжутся и коридор на границе организуют.
— Так сегодня праздник же!
— А ты на мобильник.
— Точно! — оживился Петр Савельевич и полез в карман за телефоном.
— Еще скажи, чтоб и с польской стороной тоже договорились. У них, наверняка, связи есть.
— Да-да! — согласился борода и заспешил в корму автобуса.
Вскоре оттуда послышалось его эмоциональное: «Изольда Тихоновна!.. Да поймите… Опаздываем… Ну, очень надо… Нас там ждут. Хотите, чтоб скандал был?! Хотите, чтоб опозорились?!.» Потом еще кому-то звонил, но уже не так громко. Вскоре вернулся, подошел к Микуло, улыбается.
— Спасибо, надоумил! Обещали — пропустят без очереди. Изольда Тихоновна — это зам по культуре. Она позвонит. Оказывается, они наш концерт в отчет включили. Сами ни копейки не выделили, а уже отчитываются. Но хоть здесь помогут. Еще начальнику Балтийской погранзаставы позвонил. Мы им летом концерт давали. Он тоже сказал, что со своими и поляками свяжется, чтоб коридор нам дали. Обещал: нас быстро пропустят.
— Ну вот. А ты боялся! — Микуло, не вставая, похлопал Петра Савельевича по плечу.
А ведь сработало! Больше всего Микуло опасался перехода границы, что его здесь опознают и схватят. Однако не успел даже толком напрячься. Проскочили почти незаметно. Для автобуса с артистами на пункте пропуска открыли отдельную полосу и, минуя очередь из других автобусов, тут же направили на оформление. Каких-то десять минут — и шлагбаум открылся. Ни досмотра, ни пристального сличения личностей. Быстренько отштамповали паспорта и выдали все сразу. На польской стороне то же самое, на пять минут дольше. Когда выехали с пункта пропуска на той стороне, Микуло еще не верилось, что все получилось. Вырвался! Пять лет об этом мечтал! Да так просто! Километров через семьдесят попросил водилу остановиться у магазинчика, знакомого еще с поездок челноком. Купил ящик вина, пару бутылок чего покрепче для взрослых мужиков и некоторых бывалых дам, а также колы для Верочки. Захотелось отметить. Отметить свое освобождение из цепких объятий Родины, ставшей ему мачехой. Коллектив проставу встретил на «ура». Двадцать третье февраля, как-никак. Мигом достали стаканчики и кое-какую закуску. Вскоре разошлись не на шутку, запели песни, в которых Верочка солировала. Ехать стало веселей, да и быстрее. Снегопад закончился, автобус прибавил ход. А впереди — дорога без заторов, прямая и бесконечная. А душу приятно щекочет чувство полной свободы, которое испытывал не только Микуло, но и остальные участники любительского ансамбля народных песен и плясок «Веселухи».

Глава 11. Базель

Кромешная тьма. Ни ориентира. Пустота. Из материального лишь гул. Он идет не снизу, не сверху, не спереди, не сзади, не с боков — а сразу со всех сторон, будто ты в эпицентре этого тревожного, грозного гудения, похожего на трансформатор высокого напряжения, тужащегося под нагрузкой. Вдруг вдалеке вспыхивает точка. Пошел к ней. Точка приближается, увеличивается, становится ярче и уже напоминает язычок свечки. Теплый такой, добрый, посреди этой холодной пустоты. Еще ближе. Нет, то не огонь, а светящийся силуэт. Сразу узнал ее. Марина, его женщина. Стоит. Голова опущена. Лицо закрыла ладонями. Плечи вздрагивают. Плачет. Хотел броситься к ней, обнять, успокоить. Дернулся, вздрогнул и… проснулся.
Открыл глаза. Серый рассвет в пасмурной дымке. Мерный шум мотора и посапывание справа. Верочка. Спит, сидя бочком, прижавшись щекой к его плечу и держа под руку. Спина затекла, задницу отсидел, но ворочаться не стал, чтоб не разбудить девчонку. Глянул в окно. Пейзажи изменились. Из снежной зимы въехали в позднюю осень. Унылые поля в промозглом тумане, лысые сады и виноградники, перелески, хуторки, далекие поселки. Промелькнул указатель. Успел прочитать: «До Карлсруэ — 123 км. До Страсбурга — 208 км». Значит, уже в южной Германии.
«Куда это я еду? — думал Микуло, глядя в окно автобуса. — И зачем мне в Базель?» Об этом ломал голову всю ночь, пока не сморило под утро. Часик покемарил, проснулся — и опять о том же самом: «Ну, вырвался, наконец. Свобода! А дальше-то как?!»
Контейнеровоз «Капитан Кривоносов» прибудет в Сингапур через неделю, предположительно, второго марта. Должен был быть еще в начале февраля. Но задержался в Амстердаме из-за ремонта. Что-то у них там сломалось. Поэтому рейс продлили аж до конца апреля. Это узнал в пароходстве, перед отъездом. Так что время есть, но не много. Надо еще найти где-то консульство Сингапура, получить визу. Потом купить билет на самолет. А вот с этим уже проблема. Перед отъездом обменял на евро остатки наличности, найденной в шкатулке матери. Получилось всего-то восемьсот семьдесят пять. Деньги разлетелись незаметно: на взятки судейским, чтоб за две недели рассмотрели его дело по установлению личности и изменению отчества, чтоб не сильно докапывались и не особо обращали внимание на отсутствие документов; на подношения, чтоб не тянули с выдачей нового паспорта, и заграничного тоже; на оплату автобуса до Базеля и обратно любительскому ансамблю народных песен и плясок «Веселухи». Хоть и выложил за автобус почти последнее, но такие траты считал оправданными. Больше всего опасался за пересечение границы, где особо внимательны к лицам. Если бы его там узнали и схватили, то все предыдущие усилия оказались напрасными. И толку тогда от него? Вместо помощи добавил бы только проблем Марише. Так что нечего жалеть! И сам целым выбрался, и другим доброе дело сделал. Ну а дальше как? Допустим, на оставшиеся деньги как-то доберется до Сингапура. Допустим, проникнет на судно и уговорит Маришу сойти с рейса. А денег у него… Да и у нее тоже не будет. Вряд ли ей выплатят что-то за прерванный рейс. Чужая, непонятная страна. Чужие люди, культура. В кармане — ни цента. Ни поесть, ни жилье снять. Вот как тут быть?
«Так зачем мне в Базель?» — сотый раз подумал он, и другое, безумное, полезло в голову, о чем даже заикаться себе не позволял. Считал, хватит уже с него авантюр. Влез один раз по самые уши, когда отправился в Приуралье добывать клад из озера Борода. И чем это закончилось? Всего лишился. Три уголовные статьи и пять лет в бегах. Голод, холод, подвалы, чердаки, помойки, побои и унижения. Еще раз рискнуть, поставить все на кон? Ну уж нет! Жизнь научила, как опасно играть с ней в азартные игры. Но, как говорится, утро вечера… Проснувшись и продолжив размышлять о том же, нет-нет, а из подкорки упорно лезет то, о чем и думать себе запрещал — о наследстве безумца Павле Слета. Прогонит эту мысль. А она возвращается. Возвращается всё чаще, всё настойчивее, пока не напросилось очевидное: «Ведь это ж неспроста! Уж больно всё взаимосвязано. Марина ради меня ушла в рейс. Капсула свалилась с неба и попала не куда-нибудь, а точно в мой фургон. Шкатулка матери. Завещание безумца и ключи от банковской ячейки в Базеле. Случайно подслушанный разговор. Идея перейти границу, затесавшись в толпе, устроив суету и спешку. И вот я еду в автобусе в тот же Базель, куда не собирался. Сама судьба ведет. Ведет ради того, чтобы я…» И аж испугался таких вот выводов.
— Э-э-э! Сони, подъем! — послышались громкий голос Петра Савельича и три хлопка в ладоши. Бородач стоял в проходе автобуса, ближе к водителю, и обращался ко всем в салоне. Еще помятый со сна, взъерошенный, но уже бодрый и решительный. — Значит так, всем внимание!.. Санька!.. Санька, твою м-м-м!.. Не проснулся?!
 — Че сразу Санька? — сзади послышался заспанный голос самого возрастного из балалаечников.
— Да ниче! Вон, Горина разбуди!
С конца, с правого ряда, послышалось бормотание матом Горина — это который дударь, — чтоб отстали, дали поспать. Наконец, разбудили, что было слышно по громким зевкам.
— Ну что, Горин, проснулся?! — продолжил Петр Савельевич.
— Угу… Ау-у-уэ-э-эа-а-а! — было ответом сзади.
— Так! Замечательно! Теперь слушать сюда! — продолжил Петр Савельевич, когда все немного успокоились. — Повторять не буду… Концерт в два. В Базеле будем в двенадцать. Пока разгрузимся, пока… В общем, раскачиваться некогда. У нас всего полтора часа на подготовку. В первую очередь костюмы. Татьяна Викторовна, проследи, пожалуйста, чтоб выгрузили и ничего не забыли. Сразу — за утюг и готовь к выступлению… Генриетта Тихоновна… Генриетта!
— Да тута я! — послышался голос хореографа, тридцатипятилетней девушки, до того маленькой, что за спинками кресел ее не было видно.
— Генриетта Тихоновна, мы с тобой сразу смотреть сцену. Мел не забудь! Отметки расчертишь для своих.
— Ага!
С безапелляционностью диктатора Петр Савельевич давал коллективу установки на сегодняшний концерт. Ничего не забыл: про костюмы, про грим, про осветителей, про проверку и настройку инструментов, про разминку танцоров и распевку Верочки. Огласил очередность номеров. В завершение обратился к новенькому ложкарю:
— Микуло Сталикович!.. Микуло Сталикович! Ты где?!. Ты с нами?!
— А… — спохватился Микуло, задумавшийся о своем.
— Микуло Сталикович, может, передумаешь, из-за кулис концерт посмотришь?
— Нет-нет! Буду участвовать!
— Ну смотри, не опозорься! Значит, так. Твоя задача — держать ритм. Собьешься — я свистну. Тогда сразу умолкни и не греми. Только делай вид. Понял?
— Да, Петр Савельевич.
— И не вздумай пытаться ложками рулады там изображать! Ты не Вадимыч. Тебе до него еще ого-го!.. Он хоть и алкаш, но…
— Хорошо, не буду.
— Вот и отлично. Вроде, все сказал. Вопросы у кого есть?!
— Есть! — послышалось сзади от Горина.
— Ну-у-у!
— А когда обед будет?
— Тебе лишь бы пожрать! Мы на три часа опаздываем. Должны были быть в девять. Тогда бы успели и разгрузиться, и приготовиться, и в час пообедать. Теперь только после концерта.
— Нам че, голодными выступать?
— Пока едем, бутербродов и яиц вареных поешь.
— Где я яиц-то возьму?
— Вон, у Ирки угостишься. Она много с собой взяла.
— Они у нее еще вчера кончились.
— Тогда своими закусишь!
На эту шутку коллектив дружно заржал.
— Значит, так, — продолжил Петр Савельевич. — Сегодня в Базеле третий день карнавала. Завершающий день.
— Савельич! — подал голос возрастной балалаечник Санька. — А че это мы только на третий день? Почему не к началу?
— А потому что! Приглашение пришло выступить на третий день! И гостиницу нам только на сегодня и завтра оплатили. А я предлагал всем по девять тысяч скинуться на гостиницу, чтоб к началу карнавала приехать. И че вы мне сказали? А?
— Мог бы спонсоров напрячь!
— Ага, спонсоров! Чтоб опять опозориться?
— Кто это опозорился?
— Так ты, Саня, и опозорился. Еще вон, Горин, Вадимыч и Мишка. Не помните, летом, на фестивале в Сопоте?
— Че там помнить? — недовольно пробурчал Санька.
— Ну, правильно! Так ужрались, что ничего не помните. Приехали на день раньше. Говорил им — отметим после выступления. Нет же! Пошли и нажрались, что потом всю ночь их искали. Забыл, как на концерт вообще никакой приполз?! Пальцами перебирать не мог. Вцепился в соль-си-ре, так весь концерт на этом ладу и оттренькал. Поэтому и едем только к началу концерта, чтоб ни одна рожа заранее не нажралась и ничего нам не сорвала.
— Петр Савельевич, — подключился дударь Горин, — обижаешь! С чего нажраться? Мне жена только сто пятьдесят франков с собой дала. А ей еще подарок покупать.
— У вас тогда, в Сопоте, на четверых было всего тридцать злотых. Так вы и на это умудрились нажраться, как свиньи.
— Хэ! Долго ли, умеючи? — хохотнул Санька.
— Так они там, на площади у пирса, концерт на балалайке, сопелке и ложках дали. А Мишка танцевал, по кругу с шапкой ходил, — заложила всех Нина Васильевна, возрастная танцорка, это та, что директор детсада.
— Вот, Нина Васильевна! — в шутку возмутился Горин. — Ну кто тебя просил? Зачем своих сдавать-то?!
Все автобусе рассмеялись.
— Можно подумать, я не знал! — продолжил Петр Савельевич. — Можно подумать, ты у нас первый такой, кто на площадях музицирует, деньги стреляет. Всё, хорош балаган! Значит так! Сегодня работаем. Потом в гостиницу. Никуда не расходимся. Девочки нам сюрприз готовят. Со вчерашним праздником поздравлять будут.
«О-о-о!» — хор мужских голосов раздался по автобусу.
— Город осматривать и по магазинам — завтра. Отъезд послезавтра, в пятницу, в десять. Кто опоздает… Саня, слышь?!
— Слышу-слышу!
— Кто опоздает, здесь останется. Пешком до дому пойдет. Всем понятно?!
Дружное «Да-а-а!» было ответом.
Время к полудню. Промелькнул указатель: до Базеля осталось всего шестнадцать километров. В автобусе сразу все притихли, и в этой паузе раздался чей-то женский разочарованный возглас: «А где го-о-оры?!» Большая часть ансамбля никогда не видела гор. А уж Альп, за исключением Микуло, — вообще никто. Все надеялись, что, въехав в Швейцарию, горную страну, смогут полюбоваться величественными заснеженными пиками. А тут только пересекли границу — и уже Базель. Кругом равнина. Лишь слева, вдали, из дымки проступали холмы, никак не похожие на те горы, что протыкают вершинами облака.
Въехали в город. Серый день. Одно- и двухэтажные окраины. Обычные аккуратненькие домики. Ничего особенного, от чего можно было бы воскликнуть: «Вау-у-у!» Вот только непривычно пусто. День в разгаре, а людей на улицах почти нет. «Это потому, что весь народ сейчас на карнавале, в центре», — пояснил Петр Савельевич. Он заранее подготовился, покопался в интернете, чтобы узнать о мероприятии, на которое их пригласили. Этим и поделился, пока ехали по городу. Если кратенько, то традиционный карнавал Фаснахт проходит в Базеле ежегодно в феврале или марте. Стартует в первый понедельник после Пепельной среды (начала католического Великого поста) и длится три дня. В первый день — карнавальное шествие масок по кликам (что-то вроде гильдий). Второй день — детский, с карнавальными костюмами, клоунами, раздачей сладостей. Последний день — опять гуляния, концерты и завершающий парад. Все эти три дня народ веселится, шляется по улицам исторического центра, заседает в кафе и барах.
Разглагольствования Петра Савельевича почти никто не слушал. Все пялились в окна, рассматривая улицы незнакомого города. За пятнадцать минут до полудня прибыли на место. Небольшой киноконцертный зал в офисном здании деловой части города с современной планировкой. Принимающая сторона в лице херра Фюсли и его помощницы, страшненькой фрау Лисл, встречала на улице, у входа, уже сильно обеспокоенные трехчасовым опозданием русских артистов. Только припарковались, так сразу пошла суета приготовлений к концерту, в которую включился и Микуло.
Базельцы, утомленные за два дня карнавала несколько однообразным местным фольклором, с удовольствием ломанулись посмотреть русскую народную экзотику. Небольшой зал на триста зрителей — под завязку, ни одного свободного места. Выступили удачно, без явных косяков и ляпов. Микуло, впервые участвовавший в таком концерте, добросовестно отыграл свои партии на ложках, трещотке и бубне, почти ни разу не сбившись с ритма. Зрители остались довольны, особенно мощным вокалом Верочки. Ее «Ой, ты, степь широкая», исполненную а капелла, два раза вызвали на бис. Скуповатые швейцарцы не очень-то любят тратиться. Но после финальных поклонов солистка ушла со сцены с охапкой цветов. Еще пару букетов вручили руководителю, гармонисту Петру Савельичу.
До гостиницы добрались уже в восьмом часу. Город вокруг гулял, веселился в завершающем дне шумного карнавала, а нашим было уже не до праздника. Все чертовски устали. Утомительная поездка, предконцертная суета, выступление, обратный сбор с укладкой костюмов, инструментов, аппаратуры.
Дешевенькая гостиница без звезд. Простенькие номера, в которых из удобств только туалет, душевая кабинка и чайник. К девяти девчонки зазвали всех к себе в четырехместный, поздравить со вчерашним Днем защитника Отечества. В небольшую комнату народу набилось, не протолкнуться. Но было весело. Мужиков одарили скромными подарками в честь вчерашнего праздника. Микуло поздравила Верочка. Поднесла деревянные ложки с намеком, чтоб оттачивал мастерство. Ну и, разумеется, накрыли стол. Костюмер, Татьяна Викторовна, провезла контрабанду, спрятав в кофрах с костюмами вино, шампанское и самогоночку. Ведь здесь, в Швейцарии, все это на порядок дороже. К выпивке организовали салатики, бутербродики, нарезки, соленые огурчики. Особо не наешься, но на закуску — в самый раз.
До часу гудели под балалайки, сопелку и гармошку Петра Савельича. Верочка от Микуло ни на шаг. Выпила пару бокалов шампанского и окосела. Говорит, впервые попробовала. В хмельном безрассудстве уже не намеками, а в открытую зазывала к себе, пока соседка по гостиничному номеру, Ирка, одна из танцорок, была занята ухаживаниями изрядно подвыпившего Горина. Влюбилась Верка, что ли? Вот только этого ему не хватало. Видели бы вы ее глаза, когда еще до полуночи Микуло с ней распрощался, поцеловал в лоб и пошел к себе в номер, не позвав с собой! С расстройства тоже сразу ушла в свою комнату, лить в подушку пьяные девичьи слезы безответной любви.
Какова гостиница, таков и завтрак, весьма скромный. Особо не наешься. Лишь так, червячка заморить. В начале десятого полуголодный коллектив ансамбля полным составом вышел из гостиницы на знакомство с городом. Верочка, чувствуя ужасную неловкость за свое вчерашнее поведение, сторонилась Микуло, старалась держаться подальше, беспрестанно краснела и прятала глаза. Пришлось ему самому подойти к ней, улыбкой и мимикой показать, что все в порядке, ничего страшного не произошло. Не сразу, но подействовало. Понемногу девчонка перестала стесняться, ожила, повеселела и забыла про свои пьяненькие глупости прошлой ночью.
От карнавальных празднеств город вернулся к своим обычным будням. Прохожие спешат туда-сюда в людских потоках по своим делам. Машины, трамваи, автобусы. Много велосипедов. И лишь оставшиеся немногочисленные туристы шастают без дела, глазея по сторонам. Заморосило. Нестройной толпой коллектив ансамбля добрался до исторического центра. Узкие, кривые средневековые улочки. Старинные дома. Рыночная площадь. Здание ратуши с башней. Здесь ребята разделились на группки по интересам, каждая из которых дальше пошла своим путем: кто осматривать достопримечательности, кто по магазинам, а некоторые сразу двинули на поиски чего покрепче и подешевле. Верочка и ее соседка по гостиничному номеру, танцорка Ирочка, прицепились к Микуло. Вообще-то, ему не нужна была компания. Имелись другие планы. Но, чтоб не расстраивать девчонок, особенно Верочку, не стал отбиваться, взял с собой на осмотр города.
Прогуливаясь, Микуло, немного владевший немецким, обращался к прохожим с просьбой подсказать дорогу до Кантонального банка. Девочкам же говорил, что спрашивает про Музей Древностей. Оказалось, этот банк здесь довольно-таки популярен и в Базеле имеется не менее пяти его отделений. Пришлось уточнять, ему нужен тот, что на Миссионсштрассе.
Из лабиринтов средневекового города выбрались в более современную его часть. Здесь улочки четырех- и пятиэтажных домов немногим шире и куда прямее. Через пятнадцать минут дотопали до небольшой площади, образованной пересечением трех улиц. Базель вообще компактный город: из конца в конец чуть более часа неспешным шагом. И вот оно — угловое современное пятиэтажное здание Кантонального банка. Вроде, обычное. Но кажется каким-то мрачным, неприступным, словно стены старинного замка, который видел в тумане на холме при подъезде к городу. Первый этаж в сплошном остеклении. Охранник в штатском маячит сразу за стеклянными же дверьми. Почему именно охранник? Так выражение лица такое, в прилепок к черному костюму, белой рубашке и галстуку.
Уже на подходе к этому месту Микуло ощутил тревогу, все усиливающуюся по мере приближения. Оказавшись напротив банка, тревога сменилась чувством опасности, от чего захотелось поскорее убраться куда подальше. Проснувшаяся интуиция вопила: «И не вздумай сюда соваться! Пропадешь!» С трудом совладал с возникшим паническим желанием проскочить мимо эту маленькую площадь, этот банк на перекрестке улиц и двинуть дальше. Заставил себя остановиться, оглядеться, чтобы понять причину подступивших страхов. С противоположной стороны площади — пиццерия. Из нее хорошо виден и сам банк, и вход в него, и прилегающие улицы. Предложил девчонкам зайти перекусить, так как после гостиничного завтрака у всех уже давно сосало под ложечкой. Верочка с Ирой засмущались, стали отнекиваться, мол, неголодные. Видать, с деньгами туго. Боялись, чек не потянут. Пришлось уговаривать, сказав, что угощает. Недолго ломались. Но так, для виду. У обеих голодный блеск в глазах. Как бы нехотя, согласились. Зашли. Устроились за столиком у окна во всю стену, с прекрасным видом на маленькую площадь.
Пока барышни пытались вникнуть в меню на немецком, французском и английском, Микуло исподволь изучал обстановку, подходы к зданию напротив, пытаясь понять, что здесь не так и что его напугало. Не сразу обратил внимание на парня средней комплекции в черной кожаной куртке, который все время терся возле входа в банк. Чернявый, в кепке, похож на итальянца. Руки в карманах, воротник поднят, голову вжал в плечи. Видать, неуютно ему здесь под моросящим дождиком. Но, тем не менее, не уходит, топчется на месте. Мимо него прошел пожилой мужчина, зашел в банк. Итальяшка проводил его взглядом и чуть приблизился к дверям. Внутри пожилого встретил охранник, что-то спросил, указал направление. Потом, показалось, дал знать стоявшему снаружи парню, качнув головой. Тот, вроде, тоже кивнул в ответ и вернулся на прежнее место. Или показалось? Да нет, не показалось. Следующего посетителя, женщину, встретили так же. Парень в кожаной куртке проводил до входа. Там, внутри, охранник что-то спросил, указал, куда идти, и сразу дал знать тому, кто снаружи, качнув головой. И со следующим посетителем так же. И с четвертым, и с пятым. Еще обратил внимание на синий «Фиат» на стоянке сбоку, припаркованный первым навстречу движению. Стоит давно, не менее двух часов, так как асфальт под ним не намок, сухой. Номера итальянские с индексом Палермо. На переднем пассажирском сидении кто-то сидит. Кто именно — за запотевшим стеклом не разобрать.
Официант принес всем салатики, большую пиццу на троих и по бокалу пива. Верочка, почувствовав себя достаточно взрослой, решила, что тоже будет пенное, а не колу. Микуло не стал ее отговаривать. Здесь, в Швейцарии, пиво и вино разрешено с шестнадцати. Как раз столько и Верочке. Так что спаивание несовершеннолетних ему вряд ли смогут пришить.
За трапезой Микуло старался быть непринужденным, развлекал девушек анекдотами, а сам все время косился в сторону банка, наблюдая. Вот вышел охранник. Подошел к парню в кожаной куртке. Что-то ему сказал. Тот ответил. Вместе отошли за угол. Закурили. Значит, знакомы.
Когда заканчивали с пиццей, заметил, как из синего «Фиата» вылез еще один парень, такой же, как и в кожаной куртке. Занял место первого. А тот сел в машину на водительское место. Так сказать, смена караула. Микуло глянул на часы. Ровно двенадцать. «И на кой мне эта информация? — подумал он. — Все равно туда не пробраться. Наверняка, у них есть мои портреты. В банк не пропустят. Тут же сцапают под предлогом подозрения, что грабитель. Что же делать?»
Наелись. Больше не лезет. Треть пиццы еще осталась. Микуло попросил у официанта счет и упаковать остатки еды.
— Блин! — ругнулся он, разглядывая чек. — Здесь же франки. А у меня только евро.
Включил дурачка. В Швейцарии и евро везде принимают. Ира с Верой этого не знали, поэтому поднапряглись. От их сытого благодушия не осталось и следа. Насторожились, переглянулись и уставились на него встревоженными взглядами.
— Ничего-ничего! — успокаивал их. — Вон, на той стороне банк. Ира, не сходишь туда обменять?
Ира, двадцатипятилетняя девица с немного своеобразным (большой выпуклый лоб), но в целом довольно-таки симпатичным личиком, недовольно скривила губки:
— А чего это сразу я? Мик, сходи сам! А мы здесь подождем!
— Если пойду, тут могут подумать, что я хочу смыться, оставить девушек с неоплаченным счетом.
— А-а-а! — Ира изобразила понимание. — Тогда ладно, схожу. Но-о-о… Что им сказать-то? Я по-немецки не знаю.
— Скажи по-английски: «I want to change the money».
— И все?
— И все. Поймут.
— Ира, а пойдем вместе! — предложила ей Верочка. — Я тоже хотела бы посмотреть на швейцарский банк.
Микуло выдал девушкам сотню евро. Они встали, накинули куртки, вышли из пиццерии, пересекли площадь, зашли в банк. Он внимательно наблюдал за ними. Вскоре вышли.
— Ну как вам швейцарский банк? — спросил вернувшихся девушек.
— Хм! — хмыкнула Ира, пожав плечами. — Я-то думала!.. Обыкновенный. Такой же, как у нас.
— Только там охранник странный, — встряла Вера. — Че-то спрашивает, спрашивает. Мы ему по-английски: хотим обменять деньги. Еле допер. Потом проводил до кассы.
— Ну и как? Удачно?
— Да. Вот, — Ира протянула сложенные франки и еще несколько монет высыпала в ладонь.
— Тогда пойдем?!
Микуло рассчитался, надел куртку. Вместе вышли на улицу. Всё, что хотел узнать, узнал. Банк пасут какие-то типы на машине с итальянскими номерами. И охранник с ними заодно. Скорее всего, его поджидают. Так что туда так просто не проскочишь.
На сытый желудок девчонки позабыли, что перед обедом искали музей. Сейчас им захотелось по магазинам. Жизнерадостная и очень общительная местная тетушка подсказала направление. Торговый центр «Манор» был совсем рядом, на другой стороне реки, через мост, двадцать минут пешего хода. Проводив туда девушек, Микуло распрощался с ними под предлогом, что ему по магазинам скучно. Договорились встретиться в гостинице. Сам же поймал такси. Имелось предположение, которое следовало проверить.
Первой его целью стало другое отделение Кантонального банка на улице Айщенворстадт. Современное типовое пятиэтажное здание на перекрестке. Через дорогу кафе. Зашел туда, взял кофе, стал наблюдать за зданием напротив. Сразу обратил внимание на белую «Ауди» с итальянским номером и индексом Палермо, стоявшую первой на парковке возле банка. На водительском месте сидел человек. А вот и второй соглядатай. Мужик невысокого роста в серой куртке «Аляска» с накинутым капюшоном топчется возле входа, присматривается ко всем, входящим в банк.
Следующий пункт — небольшое отделение этого банка на Клейрихенштрассе, занимающее половину первого этажа жилой четырехэтажки. Вот там никого не заметил. За этим отделением никто не приглядывал. И, кажется, понятно почему. Смело зашел внутрь и спросил насчет аренды ячейки в хранилище. Молодой клерк ответил, что в их отделении хранилище отсутствует, и что ячейку можно снять в другом отделении банка, и не обязательно их. Дал адрес ближайшего.
У отделения «Райфайзенбанка» машины с итальянскими номерами не заметил, там и стоянки-то не было, но вот подозрительный тип у входа крутился. Та же картина и у трех других разных банков, в которых имелись хранилища. Больше проверить не успел, так как рабочий день закончился. Тип у банка «UBS» снялся с поста ровно в пять, сел в машину к напарнику, и они уехали. На всякий случай вернулся к отделению Кантонального банка на Миссионсштрассе, за которым наблюдал из пиццерии. Ни синего «Фиата», ни парней в кожаных куртках там не было. «Всё ясно», — сказал сам себе Микуло и пошел, не спеша, под дождиком в сторону гостиницы.
Очередная бессонная ночь в гостиничном номере в компании осветителя, Димки Лебедева, двадцатитрехлетнего стеснительного, неразговорчивого парня. Последняя черта была в нем наиболее приятной. Совсем не лез с глупыми разговорами.
Ворочаясь в постели, все думал над вопросом: «Быть или не быть?», который к утру вылился в ответ: «А была — не была!» Другого способа спасти Марину не мог найти. Только так — рискнуть. В письме безумца Павле Слета, найденном в свалившейся ему на голову капсуле, указано, что за ее содержимым будут охотиться очень серьезные люди. Единственным его преимуществом перед охотниками будет то, что они точно не знают, в каком городе Швейцарии и в каком именно банке находится эта ячейка. Но вычислить могут. Похоже, город вычислили правильно. Наверное, проследили маршруты поездок этого Павле Слета. А вот с отделением банка не получилось. Ячейка в хранилище была им арендована без имени, с доступом предъявившему карточку. Быть может, чтоб запутать, ячейки были арендованы в нескольких банках. Вот им и пришлось взять под контроль все банки города, в которых имеются хранилища. Таковых не так много. Но сил для этого понадобилось немало. Наверное, всех мафиози Палермо сюда вызвали. С клерками банков, отвечающими за хранилище, тоже вряд ли договорились. В противном случае, какой смысл пасти входы во все банки? Тогда только бы вошел — клерк тут же бы подал сигнал тревоги, и его сцапали бы без лишних проблем, как подозрительного. Был бы один банк, договориться с клерком по-тихому можно. А вот во всех сразу?.. Велик шанс утечки информации. Тогда «Цюрихские гномы», как называют швейцарских банкиров, не терпящих суеты и огласок, забеспокоятся, начнут выяснять. А выяснив, потребуют долю или сами все захапают.
После долгих раздумий и внутренней борьбы, к утру у Микуло появилась решимость сегодня же предпринять попытку проникнуть к банковской ячейке. Единственную попытку. И план, как это сделать, придумал. План до того примитивный, что может и сработать. От этого возбудился, да так, что появился мандраж, всего затрясло. Еле справился, чтоб никто не заметил.
Заранее хочу расстроить тех читателей, любителей зубодробительных боевиков, которые ждут от моего героя экшена в стиле «Миссия невыполнима». Проникновение в банк прошло куда более прозаично, хоть несколько и не по плану Микуло. И это правильно. Потому что я искренне считаю: успех любой авантюры кроется в простоте и неожиданности. Тем более нечто подобное, придуманное моим героем, чтоб пересечь границу, уже показало положительный результат.
Утром, сразу после ну очень легкого завтрака, Микуло подошел к Петру Савельичу.
— Доброе утро, Савельич!
— И тебе доброго.
— Ну что, отбываем?
— Да. В половине десятого автобус подойдет. Грузиться будем.
— Только я это… Э-э-э… — Микуло отвел взгляд, склонил голову, подбирая слова.
— Че мнешься? Спросить что-то хочешь?
— Нет, Савельич, сказать.
— Тогда, говори.
— Не поеду я. Здесь остаюсь.
— Э… — от удивления бородач издал звук и запнулся. — Как это, не поедешь?!
— Дела нарисовались… По бизнесу.
— Здесь?
— Ну да, здесь.
— Как же без тебя через границу? Там же мы все списком.
— За это не волнуйся. У них главное — чтоб лишних с собой не провезли. А за недостачу не спросят. Скажешь, невозвращенец. Заболел или отстал.
— А-а-а! Тогда ладно, оставайся… Жаль. Думал, обратно…
— Я тоже думал. Но… Дела есть дела.
— Мгу, — согласился Петр Савельевич и покачал головой, недовольно скривив губы.
— Слушай, Савельич! У ребят с деньгами туговато. А тут вон какой завтрак. Через час проголодаются. Думал, по дороге где-нибудь остановимся, нормально поедим. За мой счет, естественно.
— Да что тут поделаешь? Ты и так вон сколько на нас… Как-нибудь печеньками и булочками перебьемся. Впервой, что ли?
— Нет, ты не понял. Хочу до отъезда всех нормально покормить, чтоб до вечера хватило. Тут, в городе, кафешка одна есть. Подъедем туда на автобусе. Поедим, устроим маленькую отходную с пивком. Ну а далее вы — своим путем, я — своим.
По глазам было видно, Петр Савельич обрадовался предложению, но старался не показывать.
— Так это… Как его… Неудобно как-то… — смущенно пробормотал он.
— Чего там неудобного? Все ж свои. Неудобно на пустой желудок путешествовать.
— Ну ладно! Тогда, давай! — Савельич расплылся улыбкой под бородой. — Ребята будут рады.
Автобус остановился на Миссионсштрассе, напротив кафе, в двух кварталах от банка. Микуло еще вчера взял на заметку это заведение, когда возвращался в гостиницу, хотя у него тогда еще никаких планов проникновения в банк не было. Улочка узкая, не разъехаться. Везде знаки «Остановка запрещена». Водитель, по договоренности с Микуло, высадил у кафе коллектив ансамбля, а сам поехал дальше на Бюргфельдерштрассе, где припаркуется и будет всех ждать.
Появление сразу двадцати четырех клиентов в кафе никого не удивило. Видать, здесь частенько столуются туристические группы. Зашли. Разделись. Шумно расселись за столы. Возбужденные, радостные в предвкушении вкусненького. На одной Верочке лица нет. Очень расстроилась, узнав, что Микуло с ними не поедет, останется здесь.
— В общем так, оглоеды! — Петр Савельевич встал и обратился к коллективу. — В меню даже не лезьте. Не в ресторане. Заказываем всем одинаковое. Микуло Сталикович на прощание проставляется, ему и выбирать. Понятно?!
Недружное «Да-а-а!» было ему ответом.
— Горин! Горин, твою м-м-м!.. Что я сказал? Куда меню схватил?!
— Че, картинки нельзя посмотреть?
— Слюной подавишься! Будешь есть, что подадут.
— А пиво будет?
— Что, после вчерашнего колосники горят?! — громко пошутил Савельич, а потом тихо, полушепотом спросил у Микуло, сидевшего рядом: — Пиво-то будет?
— Будет-будет, — ответил Микуло, не отрываясь от меню.
Он изучал меню, боясь просчитаться, складывая и умножая. Ведь осталось-то всего шестьсот двадцать евро. А на эти деньги в Швейцарии не особенно пошикуешь, особенно если компанией в двадцать четыре рта. Салат с курятиной, запеканка «Альпен макарони» и бокал пива. Вышло по двадцать два евро на человека. То есть, почти впритык тому, что мог себе позволить.
Улучив момент, Микуло встал из-за стола, прошел в подсобку. Там юная официантка уже готовилась вынести поднос с бокалами пива.
— Простите, фройлен! — обратился по-немецки. — Я бы хотел сделать дополнение к заказу.
— Да, слушаю, — живо ответила она и достала из кармашка фартука блокнот с карандашом.
— Там, за двумя столиками сидят мужчины. Я бы хотел, чтобы им в пиво добавили водки. Э-э-э… Где-то… По сто граммов в каждый бокал.
— …? — фройлен посмотрела с некоторым недоумением.
— Пиво с водкой — это русский мужской традиционный напиток, — пояснил ей.
— А-а-а! — странно покосившись, с улыбкой протянула фройлен и кивнула головой в знак, что все прекрасно поняла.
— Во что это мне еще обойдется?
— М-м-м… — промычала она, прикусив кончик карандаша, подсчитывая в уме. Считала недолго: — Пятьдесят семь франков.
— Если в евро?
— Шестьдесят.
— Хорошо. Давайте, я сразу закрою весь счет. Чтобы… Что бы там, — кивнул в сторону зала, — не видели.
Официантка пошла к кассе, пробила чек. Микуло расплатился. В бумажнике осталось всего две купюры по десять евро и пара монет. Вернулся к столу. А там… Там рядом с его местом сидит Верочка. Пока ходил, успела поменяться с Димкой-осветителем. «Черт! — подумал он. — Ей сейчас тоже ерша подадут».
Официантка накрыла столы. Приступили к еде. Мужики за их столиком и Верочка подняли бокалы с пивом, чокнулись за отбытие и за Микуло, благодаря которому состоялась эта замечательная поездка. Не зная вкуса местного пива, похоже, никто и не заметил «ерша» в своем бокале. Вот только Петр Савельевич хлебнул, поморщился, еще пригубил, пробуя.
— Микуло Сталикович, — обратился он изменившимся, суровым тоном, — ну-ка, выйдем, покурим!
— Не, я не курю.
— Пойдем, говорю! Базар есть.
Вышли из кафе на улицу. Петр Савельич закурил. Сделал несколько затяжек. Микуло ждал, о чем пойдет речь.
— У тебя че-то родимое пятно под глазом побледнело, — начал борода, пристально глядя в глаза. — Никак, сойти хочет?
Микуло инстинктивно схватился за щеку, думая, как бы отшутиться. Потом решил, что врать сейчас нет никакого смысла.
— Ай! — небрежно махнул рукой. — Маркером подрисовать забыл.
— Еще у тебя на лбу, под челкой, следы клея видны.
— Так это… Залысины у меня. Парик ношу. Сегодня неаккуратно подклеил.
— И что ты еще себе неаккуратно подклеил?
— Вроде, всё. Больше ничего.
— Я вот сейчас только подумал… — Савельич почесал бороду. — Когда выезжали, автобус опоздал… Твоя работа?
— С чего это ты вдруг?
— Да вот, сопоставил кой-че. Я ж сейчас вспомнил, где тебя видел до того, как после концерта в ДК подошел. В ФМС. Это ж тебя там без очереди за паспортом пропустили. А я там по телефону орал насчет автобуса. И вот в этот же день ты и появился. Типа, спонсором захотел стать.
— И чего тут такого?
— Собственно, ничего. Спасибо тебе большое. Но это ж ты подсказал звонить всем, чтоб на границе нам коридор дали. И нас там вообще не досматривали, мигом пропустили. А?..
— …
— Теперь вот возвращаться не желаешь. Здесь вдруг решил остаться. Какие это такие дела у тебя внезапно объявились? Телефона-то у тебя с собой нет. Сам говорил. Откуда тогда о делах узнал?
— Ну, допустим, дела не вдруг появились. Заранее.
— Мгу! — борода покачал головой, задумавшись. — Заранее… — повторил негромко. Потом поднял глаза, брови насупил. — Так от кого бежишь, Микуло Сталикович?
Тот не ответил. Руки в карманах джинсов. Склонил голову, задумался.
— Ну?! — настаивал борода, ожидая ответа. — Еще раз спрошу: от кого сбежал?
— Честно?
— Да хотелось бы.
— У меня была фамилия Окопов, через «о». Николай Анатольевич Окопов. Не слыхал про такого.
— Нет.
— Занимался бизнесом. Логистика. Своя транспортная компания, крупнейшая в области. Склады, гаражи, мастерские, магазины. Дом свой был у озера. Шесть лет назад уехал в командировку на восемь месяцев. Приезжаю — а у меня ничего: ни кола ни двора. Собственная жена по суду все оттяпала, одни долги оставила да три уголовных статьи. До сих пор висят. Еще убить хотели. Чудом спасся. Пять лет скрывался. Бомжом был. Но все еще ищут. Вот только сейчас получилось вырваться.
— А-а-а! — протянул Савельич и тон стал более благодушным. — Знакомое дело. Меня вот так же в девяностых подставили. Больше года от братков и приставов бегал. Теперь всё понятно. Теперь всё сложилось. Я, в принципе, так и подумал, что сбежал от кого-то… Получается, ты сейчас под чужим именем?
— Нет. Под своим. До этого всю жизнь под чужим был. Недавно только узнал, что это мое настоящее имя.
— Как это?
— А так. Когда отец меня регистрировал, в свидетельстве ошибку сделали, неправильно имя и фамилию записали. Батя тогда выпивший был. А имя у него было Сталик, хотя все Толиком звали. Так что, Микуло Сталикович Акопов — это самое что ни на есть мое настоящее имя. При рождении данное.
— Да-а-а, бывает… Ну а ершом-то сейчас зачем угостить нас решил?
— Ершом?.. — переспросил Микуло, как бы не понимая, о чем это он.
— Да, ершом. Я что, по-твоему, пива от ерша отличить не смогу? Так зачем подпоить вздумал?
— Опять, честно?
— Уж изволь!
— Мне нужно в банк попасть. Вон там, в конце улицы, — указал направление.
— Никак, грабануть хочешь?
— Нет. Там в хранилище — ячейка. Ключи есть. Но вход пасут двое. И охранник банка с ними заодно. Меня караулят… Мне бы только мимо них проскочить.
— Ну а ерш-то здесь при чем?! — громко и недоуменно воскликнул Савельич.
— Ребята с похмелья после вчерашнего. Думаю, сейчас выпьют — опять разойдутся. Когда будем проходить мимо банка, надо как-нибудь бузу устроить, пошуметь там, поскандалить, чтоб под шумок внутрь прошмыгнуть.
— Ишь ты какой! Бузу… Забузить не каждый сможет. Тут талант нужен. У нас Горин по этому спец. Всегда куда-нибудь да влезет. Только его с ерша не раскочегаришь. Ему кружка ерша — тьфу. Лишь глотку чуток сполоснуть.
— Что же делать?
— Хороший ты мужик, Микуло Сталикович, хоть и уголовник. Спасибо, что девку нам и не пытался испортить.
— Какую девку? — Микуло вытаращил глаза.
— Верку нашу. Я ж видел, как она вчера после шампанского на шею тебе вешалась, соблазняла. Соплячка еще. Любви хочет. Другой бы воспользовался дуростью подвыпившей ссыкухи, завалил бы в кровать. Я б, разумеется, не позволил бы. Но ты… Ты молодец, не поддался.
— Как вообще мог такое подумать?! — возмущенно воскликнул Микуло.
— Я и говорю: молодец… А что у тебя в ячейке той, в банке? Деньги, небось, драгоценности?
— Нет, бумаги. Ценные бумаги.
— Такие уж и ценные?
— Да. Последнее, что у меня есть.
— Что, кубышку припрятал?
— Нет. Можно сказать, наследство.
— А-а-а! Так ты у нас, оказывается, за наследством гоняешься?
— При чем здесь наследство? Деньги нужны, чтоб женщину из ада вытащить, с рейса снять. Она ради меня в рейс на контейнеровозе ушла, буфетчицей. Чтоб денег мне на документы заработать. А там капитан — подонок. Ее домогается. И экипаж такой же. В Сингапуре скоро будут. Планирую там перехватить.
— У-у-у, как у тебя все сложно. Еще и женщину приплел… — Савельич задумался, выбросил окурок в мусорку. Прошелся пару раз взад-вперед, руки за спину. Потом остановился, выпрямился и махнул рукой со звуком: — Ы-ыть, твою!.. Ладно! Будет тебе буза. Устроим. Только еще бутылочку беленькой мужикам закажи! Веселее бузить будут.
— У меня не хватит заказать. В кафе уже расплатился. Двадцать пять евро с мелочью осталось.
— Ты что, все на нас потратил?
— Всё.
— Хэ! Ну ты даешь!.. Тогда, вон, магазин, — указал на противоположную сторону улицы. — Там дешевле, чем в кафе. Должно хватить.
— Если возьму виски? Водка у них дороже.
— Бери виски. Мужикам пофиг, что пить. Лишь бы покрепче.
Наевшиеся артисты любительского ансамбля выходили из кафе и жались вдоль витрины, чтобы не загораживать проход на узком тротуаре. Стояли, поджидали отставших. Четверо: Петр Савельич, Горин, Санька-балалаечник и Мишка-танцор — чуть задержались. Наконец и они вышли. У всех рожи довольные, раскрасневшиеся, глазюки блестят, улыбаются. Петр Савельич, шедший последним, громко спросил:
— Ну что, все в сборе?
— Все-е-е! — ответили ему дружно.
— Тогда — к автобусу! Нам туда! — указал в конец улицы.
Нестройная толпа, вытянувшись по тротуару, двинула в направлении банка. Вот уже первые прошли мимо его входа и проследовали дальше. Подтянулись замыкающие: четверо мужиков с раскрасневшимися рожами и с ними Верочка. У нее тоже личико разрумянилось, глазки хмельные с ерша.
— А ну, Верунчик! — ни с того ни с сего вдруг обратился к ней Петр Савельевич, приобняв рукой за плечи. — Давай, напоследок! Вдарь нашу, чтоб помнили! Да на всю, как ты умеешь.
Девчонку долго уговаривать не пришлось: «Из-за острова на стрежень, на просто-о-ор речной волны…» — зычно запела она так, что с противоположной стороны небольшой площади прохожие останавливались и с удивлением смотрели на них. «Выплыва-а-али расписные Стеньки Разина челны!» — дурными голосами подхватили шедшие рядом мужики. И так вот, горланя, остановились на перекрестке рядом со входом в банк. Ушедшие вперед вернулись, образовав на тротуаре вытянутый овал, и присоединились к хору, в котором выделялся мощный меццо-сопрано солистки.
Бузу устраивать не потребовалось. Все сделала Верочка. Она помогла. Итальяшка в кожаной куртке, пасший вход, снялся с поста, подошел ближе и с явным интересом слушал импровизированный хор, исполнявший незнакомую песню на непонятном языке. К нему присоединился второй такой же, который вылез из синего «Фиата». Вскоре из дверей банка вышел охранник в черном и тоже пошел посмотреть, что это тут такое непонятное творится на улице. И сразу же у него за спиной улицу по диагонали спешным шагом пересек человек в бежевой удлиненной куртке с поднятым воротником. Не задерживаясь, с ходу открыл дверь и зашел внутрь банка.
— Добрый день! — Микуло обратился по-немецки к первому же клерку за стойкой.
— Добрый день! — дежурной улыбкой ответил молодой паренек в жилетке, белой рубашке и галстуке. — Чем могу быть полезен?
— Я хочу пройти к своей ячейке в хранилище.
— Минутку, — паренек снял трубку телефона и сказал какой-то фрау Маршаль, что тут пришли в хранилище.
Через полминуты появилась женщина в строгом костюме: юбка, пиджак, жилет, белая рубашка. И лицо такое же строгое, без улыбки. Подтянутая брюнетка лет тридцати, мелкие черты. М-м-м… Так, на любителя.
— Добрый день! — поздоровалась она, подойдя. — Это вы хотите в хранилище?
— Добрый день! — ответил Микуло с легким поклоном головы. — Да, я.
— Меня зовут фрау Линда Маршаль.
— Очень приятно познакомиться.
— На чье имя ячейка?
— Безымянная.
— Тогда как мне к вам обращаться?
— Микуло.
— Мне тоже очень приятно, герр Микуло! У вас имеется карточка допуска?
— Да. Вот она, — достал и показал карточку.
— Номер ячейки?
— Семьдесят шесть, — показал ключ с биркой.
— Хорошо. Идите за мной!
Фрау Линда развернулась и пошла к боковой двери. Микуло следом. Только за ним закрылась дверь, с улицы появился тот самый охранник. Огляделся и встал у выхода.
— Когда закончите, нажмите вот эту кнопку. Я вам открою, — сказав, фрау Линда вышла, лязгнув за собой металлической дверью.
— Спасибо, — ответил Микуло уже в запертое.
Второй уровень подвала банка. Тесная комнатка. Высокие потолки. Бетонный колодец. Основательная стальная дверь без оббивки. Гулкий лязг запоров. И стены такие же синие, как и тогда, в далеком ноябре четвертого, в карцере ОВД Ленинградского района. Вот только здесь чуток посветлее и канализацией не воняет. Еще и из мебели кой-чего. Не облупленный табурет, а простенький стол у стены, два стула. Как вспомнил — всего передернуло. «Ну что ж, — подумал Микуло, глядя на металлический плоский ящик, лежащий на столе. Его только что достал из ячейки и принес сюда, в специальное помещение уединения со своими ценностями. — В такой вот камере все началось и, надеюсь, в такой же и закончится». Стоял, смотрел на металлический ящик и не мог решиться. Капля пота поползла от виска по щеке. Вытер рукавом. Снял куртку. Перекинул через спинку стула. Только сейчас почувствовал, как взмок, как футболка под свитером неприятно прилипла к спине. Сел и уставился на металлический ящик на столе, не решаясь открыть. Вот что там?

Шариковая ручка с эмблемой и названием банка грохнулась о стол и покатилась, дробно стуча гранями. Остановилась у края, чуть не упав. Микуло откинулся на спинку стула, руки за голову, глаза закрыл. Несколько глубоких вдохов и выдохов. Снова руки перед собой, на стол, на котором лежала стопка бумаг. Чуть помедлил и сложил бумаги в простенькую черную пластиковую папку с клапаном на липучке. Нажал кнопку вызова. Тут же лязгнул запор. Дверь открылась. На пороге Фрау Линда. Умница! Более часа ждала, не поторапливая.
— Герр Микуло, вы закончили? — невозмутимо спросила она, не выказав ни капли эмоций, что так долго.
— Спасибо! Закончил.
— Тогда, пойдемте!
Вышли из комнатки. Опять через толстую бронированную дверь со сложными замками в хранилище. Металлический ящик вернули в ячейку. Закрыли двумя ключами. У Микуло осталась в руках черная папка и флэшка.
— Что-нибудь еще желаете? — спросила фрау в лифте, когда поднимались из подвала.
— Да, желаю, — тон у Микуло изменился. Стал сухим и властным, как и когда-то, когда управлял своими компаниями. Немного ж понадобилось, чтоб стать прежним. — Мне нужен компьютер с выходом в интернет. Это можно будет сделать?
— Да. В переговорной.
— Отлично.
Остановились на втором этаже. Вышли из лифта. Коридор. Слева комната за стеклянной стеной с вертикальными жалюзи. Стандартная переговорная с длинным столом и рядами стульев друг против друга. Попросив подождать здесь, фрау Линда удалилась и вскоре вернулась с ноутбуком.
— Еще что-нибудь? — спросила она, прежде чем оставить Микуло одного.
— Да. Пожалуйста, передайте это управляющему, — достал из папки листок. — И как можно скорее.
— Боюсь, управляющий сейчас занят. Я передам секретарю. А она — не знаю когда.
— Это очень срочно и важно. Скажите, письмо от Павле Слета.
— Хорошо, я попробую, — немного скривив надменно личико, фрау Линда взяла листок и вышла.
Микуло хватило пяти минут, чтобы, следуя инструкции, вбить свои паспортные данные в форму заявления в Регистрационную палату и отправить. Только вытащил флэшку, как вернулась фрау Линда. Уже совсем другое лицо. Суетится, глазки щурит, приторно-сладкая улыбка до ушей и, вроде, даже стала чуть ниже ростом.
— Герр Микуло, вы закончили? — сияя счастьем, спросила она.
— Да.
— Тогда, пойдемте! Пойдемте! Герр управляющий ждет вас.
Пятый этаж. По коридору — до центральной двери, такой же обычной, как и остальные. Здесь, в Швейцарии, не нагоняют антураж солидностью дверей, подчеркивая значимость тех, кто за ними обитает. Обширная приемная с дорогой, модерновой мебелью, в которой секретарша, только вошли, вскочила из-за стола, вытянулась по струнке с застывшей улыбкой. Слева, возле дверей управляющего, — средних лет дама в юбке и белой блузе, с лицом старшего менеджера. Стоит, застегивая верхнюю пуговичку. Тоже улыбается. Едва заметным кивком дала знак сопровождавшей его фрау Линде — и та мгновенно исчезла из приемной. Дверь кабинета управляющего открылась. На пороге — низенький пожилой мужчина в костюме с расслабленным галстуком. Блестящая лысина с кантиком волос на затылке и над ушами. Щеки пообвисли. Глазки навыкате. Прямой тонкий нос торчит. Вот типичный «Цюрихский гном».
— День добрый! — поздоровался он, растянув в улыбке свои тонкие бледные губы.
— День добрый! — ответил Микуло.
— У вас странный акцент. Вы-ы-ы?..
— Я русский.
— Я так и подумал. Сожалею, но русским совсем не владею. Может, вам удобнее будет English? Fran;ais?
— Английский лучше, — ответил Микуло по-английски. — Простите, с кем имею честь?
— Франц Риц, управляющий этим банком, — гном ответил по-английски, спешно подошел и протянул руку. — А вас как зовут?
— Микуло Акопов, — ответил рукопожатием. — С этого дня я являюсь управляющим фондом, учрежденным покойным Павле Слета.
— Да-да! Я уже знаю.
— …? — Микуло задал немой вопрос.
— Из письма, что вы передали, — поспешно уточнил управляющий. — Я уже позвонил мистеру Янковичу, главе службы безопасности фирмы «SLOC». Он сейчас в Женеве. В течение двух часов обещал быть.
— Спасибо. Там еще было сказано про регистрационного агента и нотариуса, некоего… М-м-м… — Микуло нахмурил лоб, вспоминая.
— Мистера Монте, — подсказал гном. — Не волнуйтесь, обоих уже вызвали, будут в течение получаса.
— Отлично!
— Хочу еще представить вам фрау Лизет Штук, моего заместителя, — гном взглядом указал на даму в юбке и белой блузе. Та часто закивала и аж покраснела, тужась от радости.
— Приятно с вами познакомиться, фрау.
Управляющий подошел к двери своего кабинета, открыл нараспашку и чуть склонился, широким жестом приглашая:
— Пройдемте в мой кабинет! Там вам будет удобнее…
Охранник Торелло Скольди, немолодой, грузноватый, но еще сохранивший армейскую выправку, топтался у входа, пытаясь понять, от чего в банке уже два часа такая суета. Носятся туда-сюда. Даже всегда такой степенный и важный управляющий, герр Риц, несколько раз полурысцой пробегал мимо, явно возбужденный. Его зам, фрау Штук, минут пятнадцать торчала у входа, встречая какого-то нотариуса. В силу незначительности должности его не посвящали, чем был вызван такой переполох. А самому спрашивать не положено. Похоже, в банк заглянула какая-то важная шишка. Но вот как она сюда просочилась, минуя его? Было от чего напрячь не слишком-то тренированные мозги.
Через стеклянную стенку Торелло заметил, как его земляк Петруччо, дежуривший на улице, попытался встать на пути мужчины в костюме, решительным шагом направляющимся ко входу в банк. Однако спасовал перед могучей его фигурой, отступил в сторону, дал пройти. Торелло тоже бы не хотелось сталкиваться с этим громилой лицом к лицу, но, тем не менее, встал в дверях и обратился к вошедшему фразой, которой вот уже два месяца обращался к каждому посетителю: «Простите, вам куда?» «К управляющему», — бросил на ходу здоровяк, обогнул растерявшегося охранника и направился в сторону лифтов.
В кабинет вошел мужчина в темно-синем костюме-тройке, такой огромный, что заслонил собой чуть ли не весь дверной проем. Мужественное лицо, густые брови, приплюснутый нос, короткие седые волосы. И выражение лица такое, что казалось, маску угрюмости никогда не снимает. Как кстати он пришел! Микуло уже утомила беспрестанная болтовня управляющего Рица и его зама, фрау Штук, про их замечательный банк, про великолепные условия вкладов, кредитования, про фантастические проценты и прочие продукты. Всячески зазывали воспользоваться услугами именно их банка.
— Добрый день! И;ван Янкович, начальник службы безопасности корпорации «SLOС» — по-немецки представился вошедший, сделав в своем имени ударение на первую букву.
— О-о-о! Добрый день, герр Янкович! — управляющий Риц встал, приветствуя вошедшего. — Мы давно вас ждем.
— Простите. Я только из Женевы. С вертолетом случилась заминка.
— Ничего-ничего! Проходите! Разрешите вам представить герра Микуло Акопова, нового главу и распорядителя фонда Павле Слета. Он из России.
Микуло чуть приподнялся и кивнул головой.
— Да, мне уже сообщили, — пробасил И;ван. Он даже не предпринял попытку сесть в подставленный управляющим стул. — Простите, я бы хотел остаться с герром Микуло Акоповым наедине.
— Да-да, пожалуйста!
Гном стал пробираться к двери, пятясь бочком, не отрывая счастливого взгляда от Микуло. Фрау Штук встала со стула и в такой же манере, пятясь бочком и с улыбкой, последовала за своим шефом. Оба радовались искренне. Ведь теперь будет что рассказать родным и знакомым. Не каждый же день на твоих глазах человек становится ну очень богатым.
— Какие будут распоряжения? — спросил Иван по-русски, почти без акцента, когда остались одни.
— У вас хороший русский. Откуда?
— Я родом из Югославии. Закончил Рязанское высшее десантное командное училище. Восемьдесят четвертый — восемьдесят девятый годы.
— Выходит, почти земляки?
— Да, почти, — мрачно согласился Иван.
— Разочарованы?
— Почему?
— У вас выражение лица такое.
— Оно у меня всегда такое. Пока не узнаю вас лучше, судить рано.
— Тоже верно.
— И все-таки какие будут распоряжения?
— Мне нужен хороший адвокат по таможенному праву Сингапура. Желательно, местный. Я могу себе это позволить?
— Вы можете себе позволить всё. У нас в Сингапуре имеется представительство. Там очень толковые юристы.
— Прекрасно. Как я могу с ними связаться, дать поручение?
— Это только завтра. Сегодня там уже ночь.
— Тогда еще одна просьба. По бумагам, помимо всего прочего, на фонде числится фирма «SLOС» и акции шести химических предприятий. Хотел бы посмотреть их отчетность за последние три года.
— Отчетность? — переспросил Иван, и на его лице впервые мелькнула хоть какая-то эмоция. Бровь чуть приподнялась.
— Да, отчетность.
— Хотите сегодня?
— Хочу сегодня.
— Это можно сделать в Женеве, в нашей штаб-квартире. Там я на вас оформлю ключи допуска к единой базе корпорации.
— Ну, поехали! — Микуло встал и взял свою куртку.
— Полетели. Вертолет на площадке, в десяти минутах отсюда.
— Тогда, полетели! — сказал Микуло и пошел к выходу, на ходу надевая куртку.
— Да, шеф, — согласился начальник службы безопасности и, кажись, улыбка чуть тронула его губы.
Охранник Торелло Скольди, стоявший на входе, отвлекся, пропустив внутрь мужчину в желтой кепке, почти не глянув на него и не задав дежурного вопроса: «Простите, вы куда?» Его отвлекли. Отвлекла процессия, двигавшаяся от лифта в его сторону. Управляющий Риц, его заместитель, фрау Штук, тот здоровяк в костюме, что недавно зашел в банк. Возглавлял мужчина в бежевой удлиненной куртке, которого никогда не видел. Но лицо показалось знакомым. Процессия остановилась в нескольких шагах. Прощались. У Торелло было достаточно времени разглядеть получше этого мужчину. Вдруг словно разряд молнии вдарил в макушку и вышел через мошонку. Достал из внутреннего кармана карточку с фотороботом. Глянул на нее, потом на мужчину в куртке, опять на карточку… Никаких сомнений. Он! Только без залысин, с короткой челкой. Наверное, парик. «Санта Мария! Что ж теперь со мною будет?!» — подумал Торелло, побледнел, и поджилки затряслись.

Два часа спустя. Калининградская область. Аэропорт Храброво.
Черный «Мерседес» с затонированными окнами остановился напротив входа. Задняя дверь открылась. Из машины вышел мужчина в темно-сером пальто и меховой шапке. Поднялся по скользким от наледи ступенькам и через стеклянные двери зашел в здание аэропорта. «Заканчивается регистрация на рейс сорок два семнадцать, Калининград — Москва», — объявил милый женский голос. Мужчина спешно пересек зал и направился к проходу с надписью «Зона вылета». Путь ему преградили охранник и двое сотрудников в лётной форме. Мужчина сунул им под нос красную книжицу удостоверения. Стражи тут же расступились, пропуская, и тот поспешил дальше. В зале накопителя уже грудился народ. Мужчина огляделся, кого-то заметил и направился к кафе-бару сбоку.
За стойкой на банкетке сидел пожилой мужчина в очках тонкой золоченой оправы, с бульдожьими обвислыми щеками. со старческим румянцем, в расстегнутом утепленном плаще, под которым свитер толстой вязки. Сидел, ссутулившись над чашкой кофе и пузатым бокалом коньяку.
— Я не понял, Хэнк, куда это ты собрался?! — на повышенных тонах спросил мужчина в пальто, подходя к пожилому.
Тот только слегка покосился на него. Потом обратился к бармену хриплым, усталым голосом:
— Еще двести коньяка для моего приятеля, — кивком головы указал на подошедшего и ставшего сбоку мужчину в пальто.
— Какой, к черту, коньяк?! Куда это ты собрался, Хэнк?! — наседал мужчина в пальто.
— Сергей, ты что, табло не видишь? Рейс на Москву. Туда и собрался.
— Ты билеты на рейс в Нью-Йорк на сегодня заказал.
— Правильно. Сначала в Москву. Оттуда в Нью-Йорк. Домой лечу, Сережа, домой.
— Какой, нахрен, домой?! Мы еще дело не сделали!
Бармен выставил на стойку бокал с коньяком.
— Сначала сядь! Выпей! — Хэнк пододвинул бокал напротив банкетки рядом. — А то ты какой-то вздрюченный сегодня.
Сергей послушался, сел боком к стойке, лицом к Хэнку, не обращая внимания на коньяк.
— Почему домой? — спросил он уже более спокойным тоном.
— Потому что ты *чудак*, Сергей.
— Не понял…
— Три часа назад в Регистрационную палату Женевского кантона поступило уведомление о назначении управляющего фондом Павле Слета.
— Как — поступило?! — Сергей от изумления вытащил глаза и рот приоткрылся.
— Так — поступило, — спокойно ответил Хэнк и хлебнул из своего бокала.
Вот так, раззявя рот и выпучившись в одну точку, Сергей сидел некоторое время. Потом взял бокал и ополовинил его одним глотком. Даже не поморщился.
— Этого не может быть, — сдавленным голосом произнес он. — Не может… Кто это? Ты знаешь?
— Тот, которого мы два месяца искали. Господин Акопов. Причем, почти под своей фамилией.
— Что значит, почти?
— Первую букву изменил с «о» на «а»… Вот я, Сергей, не пойму. Ты ж сказал, что его на всех границах, на всех постах пасут. Как он мог просочиться?
— Может… — Сергей, ошалевший от новости, запнулся. — Может, нелегально где-то пересек?
— Нет, все легально. Было бы нелегально, не смог бы на себя оформить. Там документы нужны, загранпаспорт и штампы о въезде.
— Понятия не имею. Я тут все пункты пропусков постоянно инспектировал. Проверял. Еженедельно напоминал об установках на поиск особо опасного. Не знаю, как так вышло.
— Не знаешь? А я знаю. Потому что ты *чудак*, Сережа. Самый настоящий *чудак*. У нас задача была, чтоб ключи от ячейки с документами не попали в Швейцарию. Каких-то три дня осталось — и все наследство Павле Слета было бы передано в благотворительный фонд. С этими бы уже договорились. А так… Ай! — Хэнк, поморщившись, махнул рукой.
— Это что, Хэнк! — встрепенулся Сергей. — Выходит, ты и не собирался воспользоваться ключами от ячейки? Хотел просто, чтоб не попали в Швейцарию? Ты меня водил за нос?
— Почему же? Если б добыли ключи, то был бы очень приятный бонус. А так… Что уж об этом? Просрали мы свою миссию, Сережа, просрали!
— Сука ты, Хэнк! Меня *чудаком* называешь? А сам?! Ты же сказал: все банки в Базеле, где могут быть документы, твои люди пасут. Они что, тоже все просрали?! А?!
— …
— Молчишь?.. Так что не я один *чудак*.
— Да, — согласился Хэнк, кивая головой. — И я тоже.
Он встал, бросил на стойку несколько купюр, поднял с пола сумку и усталой походкой пожилого пошаркал в сторону выхода на посадку, вокруг которого уже кучковался народ, бросив на ходу:
— Прощай, Сергей! Надеюсь, больше твоей рожи не увижу.
Хэнк ушел и затерялся в толпе. Бывший оперативник, а ныне сотрудник Аналитического отдела Главного управления ФСБ, Сергей Викторович Погодин, сидел за стойкой бара, свесив голову, глядя в пол. Взял бокал с коньяком. Залпом допил остатки.
— Ну Окопов, сука! Ты еще вернешься сюда! — процедил сквозь зубы, сжав кулак. — Вернешься!

Глава 12. Душные ночи Сингапура и что такое понты

Чистенький, вылизанный до стерильности огромный город, наконец, уснул. Уснул Риверсайд с его лавочками, кафешками и ресторанчиками под зонтиками. Уснула набережная Боут-Ки, где потчуют знаменитыми крабами в карри, другими морепродуктами. Уснул фешенебельный Клар-Ки — услада гурманов и любителей экзотичных нимфеток всех полов. После двух ночи Сингапур отправился почивать. Многочисленных туристов и местную богему наконец-то сморила эта духота. Дождь заливает опустевшие кварталы. Уж который день ни льет, ни моросит, а… А черт его знает что! Нудно, мерно, постоянно крупными каплями. А облегчения от него никакого. Днем — тридцать четыре, ночью — двадцать девять. Если не промочило под зонтиком, все равно мокрый и липкий от собственного пота. Душно. Задыхаешься и потеешь. Чтобы привыкнуть к такому тропическому «раю», здесь надо всего-навсего родиться.
Многие города планеты гордятся тем, что никогда не спят. Так ли это? Не знаю. Скорее всего, большей частью неправда. Дремлют-таки. А вот Сингапур, действительно, не спит никогда. Не весь, правда, а только его часть. Город в городе, порт, один из крупнейших в мире, никогда не спит. Круглые сутки вкалывает. Здесь ночью светло, как днем, от многочисленных фонарей, прожекторов, фар машин и погрузчиков. И все это под неповторимую какофонию звуков, присущих только портам.
Трудится порт. Но на восточных причалах терминала Танджонг Пагар сейчас тихо. Прожектора не горят, портовые краны застыли, погрузчики стоят, рабочих нет. В неярком свете дежурных фонарей — силуэт большого пришвартованного судна. Пару часов назад из его трюмов извлекли последний контейнер. Теперь у команды короткий отдых до рассвета, когда начнется погрузка. Да, передохнуть надо. Ан не спится кое-кому из экипажа. На баке, за фальшбортом, виднеются четыре тени в плащах с накинутыми капюшонами. Че-то под дождем возятся, таскают, переговариваясь вполголоса. Вдруг с акватории, со стороны пролива, в кромешной тьме вспыхнул синим фонарик. Два раза мигнул. Пауза. Еще — три. Одна из теней на судне всмотрелась, козырьком ладони прикрыв глаза от дождя, и ответила зеленым фонариком, мигнув несколько раз. Вскоре в свете огней причала стал еле различим приближающийся черный силуэт открытого баркаса без рубки. Негромко и нечасто стуча двигателем, подошел под самый борт судна, где и исчез в его тени. «Are you ready?» — послышалось с палубы. «Yes! — приглушенно ответили снизу из темноты. И уже более эмоционально: «Go-go-go!» На судне через фальшборт перекинули ящик в целлофане, спустили на веревке в темноту. Минута — и «Вира!» — послышалось снизу. Этой же веревкой наверх потянули другой ящик, немногим крупнее. И снова ящик вниз, другой — вверх. Работа шла молча. Лишь словечки отдельные вполголоса: «Майнаю!» — сверху, и «Вира!» — снизу.
Только девятая коробка с борта ушла вниз, как внезапно ослепительный свет вдарил в глаза, от чего поначалу ничего не видно. Лишь завывание приближающихся сирен и хлопание лопастей вертолета. Когда световой шок прошел и глаза чуть привыкли, стал различим борт судна в перекрестии лучей мощных прожекторов. Под ним баркас, на котором двое в плащах, с поднятыми руками. На палубе судна еще четверо мечутся, не зная, куда деться. После секундного замешательства и бросков туда-сюда, они вырвались из светового пятна и побежали в сторону надстройки на корме. Но тут путь им преградил еще один луч. Луч прожектора зависшего вертолета, с которого на палубу в одно мгновение спустились на тросах сразу трое в черном с короткими автоматами у груди, преградив дорогу четверке, спасавшейся бегством. Грохот винтов, наставленные автоматы, предостерегающие жесты. Бегущие остановились, опустились на колени, руки за голову. А с акватории с разных сторон, мигая синими огнями, к судну на полном ходу неслись три полицейских катера. В перекрестии лучей их прожекторов хорошо стало видно название на корме: «Kapitan Krivonosov. Kaliningrad».
В проливе, в трех кабельтовых от судна, дрейфует крупная моторная яхта. На верхней палубе, у рубки, двое в плащах с накинутыми от дождя капюшонами. Один чуть ли не на голову выше другого. У обоих бинокли. Смотрят на захваченное полицией судно.
— Четко сработали, — по-английски сказал тот, что повыше, не отрываясь от бинокля. — Быстро.
— Да, мистер Акопофф, — согласился второй, тоже на английском с азиатским акцентом. Голос высокий, юношеский.
— Это у вас всегда так контрабандистов задерживают?
— Нет, мистер Акопофф, такое нечасто. Слишком мелкая партия.
— Почему тогда такой шум?
— Это специально для самых уважаемых персон, мистер Акопофф.
— Благодарю… Не знаете, что там у них?
— Думаю, как обычно, мистер Акопофф. Спиртное, сигареты. Обратно — телефоны, ноутбуки, планшеты. Все китайский контрафакт, разумеется.
— И что им за это будет?
— Партия не такая большая. Быть может, штрафом отделаются. Если только…
— Что — если?
— Если только наркотики и жвачку не привезли.
— Жвачку?!
— Да, мистер Акопофф, жвачку. Она запрещена в Сингапуре. Наркотики у них будут вряд ли. Здесь за это — смертная казнь. Но вот жвачка вполне может быть.
— И что им будет за жвачку?
— Два года тюрьмы, мистер Акопофф.
— Ого! Жаль, если ее там не найдут.
— Вам нужно, чтоб нашли?
— Было бы неплохо.
— Окей, мистер Акопофф, тогда найдут.
— Найдут?! — изумился тот, к кому обращались «мистер Акопофф».
— Найдут! Обязательно найдут, — подтвердил низенький. — Только разрешите вопрос, мистер Акопофф?
— …
— Зачем вам это?
— Хм… Тут у меня личное. Хочу, чтоб они посидели в одной камере с извращенцами и на своей заднице почувствовали, каково это! — жестко и зло ответил мистер Акопофф.
— Да, сэр!
— Спасибо вам, Элрой. Хорошая работа… Когда мы сможем подняться на это судно?
— Боюсь, мистер Акопофф, только следующим вечером. Утром прибудет досмотровая команда. Никак не пустят. Займет полдня минимум. Потом судно отбуксируют к другому причалу на временную стоянку, чтоб не мешало погрузке и разгрузке. Там будет ждать решения суда.
— Судно арестуют?
— Не думаю, мистер Акопофф. Здесь эксцесс исполнителя, членов экипажа. Судовая компания ни при чем. Да и размер контрабанды незначительный. Компания отделается штрафом.
 — Штрафом? — переспросил Микуло и добавил: — Пожалуйста, сделайте так, чтобы этот штраф не дошел до судовладельцев. Я сам его оплачу.
— Да, сэр!
— Черт, аж до вечера еще ждать! — Микуло произнес это по-русски, вздохнул и опустил бинокль. — Как же долго!
— Что вы сказали, сэр? — спросил Элрой и тоже опустил бинокль.
— Нет-нет, ничего, — ответил Микуло уже по-английски, повернулся и вошел в рубку.

К вечеру дождь решил, наконец, перестать. Еле каплет. Но все еще душно и жарко. Серое небо потемнело и в спускающихся сумерках стало свинцовым. Окраина порта. Небольшой затон по берегам весь в буйной растительности, нависающей над водой. Сбоку бетонный причал, в три раза короче пришвартованного к нему судна. Трап-сходня спущен. Рядышком дежурит полицейский в прозрачном плаще под капюшоном.
Подъехал белый внедорожник. Остановился напротив сходней. Из машины вышли трое. Микуло в синей футболке и просторных шортах. Уже без парика, с залысинами на полголовы. От «родимого пятна» под глазом, нарисованного маркером, не осталось и следа. Недельная небритость. Второй — в джинсах и свободной цветастой рубахе навыпуск. Гигант под два метра, вечно угрюмый И;ван Янкович, глава службы безопасности корпорации. Третий, который за рулем, — невысокий малаец в белой рубашке с короткими рукавами, при галстуке, в наглаженных брюках и начищенных до блеска туфлях, казавшийся щуплым, особенно по сравнению с И;ваном. Много за тридцать. Хотя его азиатское округлое лицо с миндалевидными глазами выглядит моложаво. И голос не соответствует возрасту: как у юноши. Зовут его Элрой Пуа, глава юридического отдела сингапурского представительства корпорации.
Трое подошли к полицейскому, преградившему путь к трапу. Элрой обменялся с ним несколькими фразами, что-то передал, вроде как, сложенные банкноты. Коп посторонился, позволяя пройти. Поднялись на борт. Вахтенного матроса у трапа нет. На палубе вообще никого. Вдоль фальшборта — к надстройке. Обе двери с правого борта закрыты. Обошли надстройку с кормы. Там, по другому борту, одна нараспашку. Высокий порог. Тамбур. Еще одна дверь наполовину приоткрыта. Коридор в тусклом свете аварийного освещения. Поворот направо. Оттуда странные звуки, словно стоны. Свернули за угол. В проходе какой-то мужик в трусах и заляпанной майке. Полусидит на полу, облокотившись боком о стену. Безуспешно пытается встать. Небритый, потный и от него разит, как из бочки. Пьяный в дрова. Микуло, шедший первым, подскочил к нему, присел на корточки, схватил за плечо и стал трясти.
— Где?! — крикнул мужику в ухо. — Где каюта Марины?!
— Чё-о-о? — протянул мужик и поднял голову. Глаза мутные. Взгляд блуждает, ничего не соображает. Рот слюнявый.
— Я спрашиваю, где каюта буфетчицы?!
— Какой, нах… буфет…? *Отвали*!.. Ик! — икнул. — Сь!
Микуло схватил мужика за нос, что силы сжал пальцы и крутанул, сделав «сливку».
— Уй-и-и! — взвыл мужик, пытаясь высвободить нос. — Ты че это?
— Я тебе ща башку о стенку разможжу! — зарычал Микуло и перехватил мужика за волосы. — Хочешь?!
Мужик было дернулся дать отпор. Пьяный-то пьяный, но, заметив еще двоих рядом, решил не рыпаться, руки опустил.
— Я спрашиваю: где каюта буфетчицы?! — грозно требовал Микула.
— Тре… Третий ярус… по… правому борту… — заикаясь, произнес мужик, от испуга чуть протрезвевший. — Там… Там у… у… у нее уже очередь… А вы… Вы т… тоже к… к ней?!
— Сволочь! — сквозь зубы процедил Микуло и припечатал мужика затылком о стену.
Бросив пьяного, стремительно по коридору искать трап. И;ван и Элрой за ним. По пути наверх, на ступеньках, еще одно тело стоит на карачках. Ноги сверху, руками уперся о ступеньку ниже. Стоит так, балансируя, и блюет. Похоже, в отсутствие арестованного комсостава, команда, предоставленная себе, без контроля пошла в разнос, ужралась в умат не найденными при досмотре запасами алкоголя. Стараясь не испачкаться, перешагнули это — и бегом наверх. Еще на трапе стали слышны пьяные голоса:
— Марина!.. Марина, открой! — звал один.
— Открывай, *шлюха*, а то хуже будет! — подключился грубо во всю глотку другой.
— Марина, Марина! Ну че ты?! — опять заискивающий голос первого. — Открой! Да все нормально будет. Тебе понравится! Вот увидишь. Открой, говорю! А?!
— Уйдите! — отчаянный женский крик, еле слышный из-за запертой двери. — Уйдите, скоты! Я в иллюминатор выброшусь!
— Дура, какой иллюминатор? — пьяный голос второго. — Там не вода, а бетон. Об причал *долбанешься*!
— Отстаньте от меня, сволочи!
— Ты что, только с комсоставом трахаешься?! — опять второй. — Мотористами и матросами брезгуешь, *шлюха* капитанская… Открой, сука! По-хорошему открой! Мы тут только с Михой, больше никого! Не откроешь, падла, так дверь выломаем! Как потом от других закрываться будешь?!
— Марина-а-а! — притворно-ласково звал первый. — Открой! А то и впрямь дверь сломаем. Герасич у нас такой, он может. Открой, говорю!
— Пошел вон! — крик из-за двери.
— Да че мы с ней вошкаемся?! — проорал второй. — Вовка, давай к щиту! Топор сюда! Ща мы эту *шлюху* быстро вскроем!
Из-за поворота со стороны трапа появились трое. Недлинный коридор. Шесть деверей кают по правой стороне. У дальней — двое. Оба в трениках, майках и сланцах на босу ногу. Один присел на корточках, пытаясь рассмотреть что-то в щель. Другой, здоровяк с волосатым пузом, выпирающим из-под взмокшей от пота майки, остервенело дергает ручку и колошматит кулаком по двери. При виде этого у Микуло помутнело в глазах. Лицо перекосило. Кулаки сжаты. В несколько прыжков подскочил и с ходу пробил ногой между ног стоявшему пузатому здоровяку. В удар вложил всю злость, всю ненависть к тому, кто осмелился покуситься на его женщину. Метил врезать так, чтобы у этого мерзавца навсегда отбило какое-либо желание. Получив удар, пузатый мужик охнул, двумя руками схватился за чресла, склонился и стал оседать с выпученными глазами и раскрытой пастью. Тут же еще удар кулаком под глаз опрокинул его в нокаут. Второй мужик, что сидел, подглядывая в щелку, вскочил на ноги и уже готов был броситься на обидчика товарища, как получил резкий, с разворота, удар каблуком в солнечное сплетение. Это подоспел Элрой. Вроде, меленький, кажется щуплым, а вырубил с одного удара бугая, в полтора раза большего. На шум из-за угла появился еще один. Голый, в одних семейках. Отупелая от пьянства рожа над оплывшим, бесформенным телом на кривых, волосатых ногах. И взгляд охреневший! Увидав своих, распластанных на палубе, покосился на могучую фигуру И;вана и решил не связываться. Пятясь, пошатываясь, цепляясь за стенки, заспешил обратно, пока не скрылся за поворотом.
— Марина!.. Марина!.. — вполголоса звал Микуло, прижавшись ухом к двери и несильно стуча ладошкой. — Мариша, это я, Николай. Открой!
Звать пришлось долго. Марина не открывала. Наконец щелкнул замок, дверь открылась… Она. Стоит такая маленькая, беззащитная, в легком халатике. Бледная, испуганная, губы, подбородок дрожат и смотрит на него расширенными глазами, в которых ужас.
— Где… Где ты был так долго? — еле слышно произнесла она.
— Марина… — Микуло протянул руки, хотел обнять. Но она не дала, отступила на шаг.
— Где ты так долго был? — уже дрогнувшим голосом произнесла и несильно стукнула его кулачком в грудь.
— Марина, Марина, что ты?! Что ты?! — подошел, обхватил руками за талию. — Успокойся! Всё!.. Всё в порядке! Тебя больше никто…
— Ты где так… Я… Меня тут… — срывающимся голосом лепетала она, нанося ему удары кулачками по груди.
Несколько хриплых вдохов. Замерла. Опустила руки и прижалась к нему. Он почувствовал, как ее затрясло от рыданий. Зарыдала в голос, уткнувшись в него. И у него слезы навернулись. И дыхание перехватило. И спазм к горлу. Не в силах сдерживаться, сам расплакался. Так и стояли, обнявшись, рыдая оба.
Микуло опомнился первым. Все еще всхлипывая, перехватил за плечи рыдающую Марину, увлекая ее от двери. Усадил на койку. Сам сел рядом. Она завалилась ему на колени, закрыв лицо ладошками, и плакала. Нежно, трепетно, дрожащей рукой гладил ее по коротким волосам.
— Успокойся, родная! — шептал ей. — Всё… Всё кончилось. Я здесь. Я с тобой.
Вроде, стала немного успокаиваться. Всхлипы реже и не так громко.
— А помнишь, как мне пела?.. Перед тем, как уехала?.. — также шепотом спросил, склонившись, продолжая гладить ее по голове. — Помнишь? — и тихо запел ей на ушко срывающимся голосом: «Ц… Це-е-ее-лую ночь соловей нам насвистывал, город молчал и молчали дома. Белой ака-а-ации гроздья душистые ночь напролет нас сводили с ума».
Он пел. Марина успокаивалась. Всхлипывать перестала и уже на четвертом куплете поддержала, не поднимая головы с его колен, тоненьким, дрожащим голоском: «В час, когда ве-е-етер бушует неистовый, В час, когда в окнах не видно ни зги, Белой акации гроздья душистые Ты мне увидеть на миг помоги».
Песня закончилась. Умолкли. Еще один судорожный вздох — и Марина подняла голову с его колен. Глаза покрасневшие. Обнял ее, стал целовать: лоб, нос, губы, щеки мокрые от слез. Не отстранялась. Только вдруг вырвалась, посмотрела, будто не веря. Снова прильнула, крепко прижалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Так и застыла. Не смея пошевелиться, Микуло успел осмотреться. Небольшая каюта, чуть больше купе вагона. Койка, на которой сидели. Над ней полка. Тумбочка. Шкафчик. Отдельно гальюн у входа. Прямоугольный иллюминатор открыт полностью.
— Ты и вправду хотела в окно выброситься? — зачем-то спросил он, глядя на этот иллюминатор.
— Нет, — еле слышно ответила. — Я б не выбросилась… Нет…. Потому что я… — умолкла, быть может, ожидая, что он спросит причину. Не спросил. Сама дополнила: — Потому что я не одна.
Он оторвал ее голову от груди, посмотрел в глаза, задав немой вопрос.
— Я не одна, — повторила она, но от этого ему яснее не стало.
— В смысле?.. — спросил, не понимая, о чем речь.
— Я беременная, — не сразу ответила и отвернулась, пряча взгляд.
— А… — его заклинило на вдохе. Разжал объятия, глаза округлились, челюсть отвисла, вскочил на ноги. — Бе… Бе…
— Да, беременная, — сказала, не глядя на него.
— Да… Да… — на остатках воздуха вырвалось у него. От потрясения так и не смог вдохнуть и что-либо выговорить. Рожа раскраснелась, страшная. Наконец, с сиплым: «И-и-и-и!» — получился вдох: — Да… Да ты моя родная! — губы растянулись в улыбке, и глаза засияли.
Склонился, хотел обнять. Но она отстранялась, не давая.
— Не хочешь знать, от ко… — упираясь руками, опять дрогнувшим голосом спросила. И слезы снова вот-вот навернутся.
Не дал ей договорить. Зажал рот ладонью.
— Это наш! Слышишь, наш! Наш ребенок! — проорал радостно, присел на корточки и все-таки сломил ее сопротивление, с силой прижал к себе.
— Шеф! — от дверей послышался громкий бас И;вана. Оба обернулись на него. — У одного там спрашиваю, где ее паспорт. Что-то говорит. Не пойму. Пьяный очень. Нужна ваша помощь.
— Да-да, сейчас! — ответил Микуло, не выпуская Марину.
— Пожалуйста, шеф, поторопитесь! — торопил И;ван. — Надо скорее убираться отсюда.
— Всё-всё, иду!
Микуло поцеловал Мирину в лоб, отпустил объятия, встал и поспешил вслед за И;ваном.
— Дурак! — шепотом произнесла она, глядя в открытую дверь сквозь вновь навернувшиеся слезы. — Это твой ребенок… Твой… Три месяца срок.
Оставив Элроя охранять Марину, Микуло вслед за И;ваном побежал по коридорам к каютам по другому борту. Там на полу лежал тот, кого видели блюющим на трапе. Действительно, лыка не вязал. Но после нескольких пинков и затрещин заговорил, еле ворочая языком. Выяснилось: паспорта экипажа хранятся в каюте капитана. Ключи от этой каюты сейчас у второго штурмана, оставшегося на судне за главного. Каюту второго штурмана, мертвецки пьяного, пришлось обыскивать. Нашли ключи, и от сейфа тоже. Поднялись в каюту капитана. Открыли сейф. Там, покопавшись, нашли нужный паспорт. Опять спустились к каюте Марины. Она хотела собрать вещи, но Микуло не дал. Торопил. Сказал оставить всё. Так, в одном легком халатике, она и покинула судно. Сели в машину. На заднем сидении Марина прижалась к нему. Ее все еще трясло от пережитого и от того, что не верилось, что удалось вырваться.
— Шеф, — обратился И;ван, сидевший на переднем пассажирском месте, — хочу попросить у вас прощения.
— За что? — спросил Микуло.
— Я не поверил, что вы тут из-за женщины. Не думал, что так всё серьезно. Была мысль о каких-то счетах с капитаном. Теперь вижу. Мы очень вовремя. Вы благородно поступили, шеф.
— И;ван, я же просил, называть меня по имени.
— Да, шеф, по имени. Теперь можно.
— Не можно, а нужно.
— Так точно, господин Микуло!
— Просто Микуло.
— Так точно, Микуло.
— А почему он тебя называет Микуло? — спросила Марина, оторвавшись от груди.
— Так получилось. Потом расскажу.
— Хм! Мику-у-уло, — грустно усмехнувшись, протянула она. — Смешное имя.
— Ну вот, какое есть. Но для тебя я по-прежнему Николай.
— Не-е-е. Теперь я все время буду дразнить тебя Микуло.
На это он улыбнулся, взял ее за руку и шепотом на ушко:
— Выйдешь за меня?
— Уже не спрашиваешь, зачем ты мне такой нужен?
— Нет. Ты мне нужна.
— Это что, предложение?
— Да.
— А где колечко?
— Ой, прости, не подумал… Подожди! — Микуло полез в карман шорт, достал бумажник. Из него — ключ от банковской ячейки с биркой номера «ноль семьдесят шесть». Оставил как талисман. Ключ и бирку снял с колечка, которое надел на пальчик Марине. — Так ты выйдешь за меня?
Не ответила. Уткнулась лицом в плечо, что означало: «Да». Через некоторое время спросила:
— Куда мы теперь?
— Куда бы ты хотела?
— Домой, в Калининград.
— Мне туда пока нельзя.
— Почему?.. А-а-а, поняла. Тебя все еще… Жаль.
— Могу предложить три варианта. И всё тоже наш дом.
— Какие?
— Вилла на берегу океана в Майами-Бич. Там и яхта есть. Или домик в Швейцарии, на Женевском озере.
— Ого! Откуда?
— Оттуда. Из-за тебя все.
— Почему из-за меня?
— Знаешь, когда-то мечтал, чтоб денег было столько, чтоб о них не думать. Ни больше, ни меньше.
— Так больше или меньше?
— Увы, больше. Постоянно мозги приходится напрягать. Из-за тебя всё.
— Из-за меня?.. Значит, я виновата?
— Нет. Никто. Просто случай.
— Хм, странно. Потом расскажешь. Да?!
— …
— Ну, а третий вариант какой?
— Весь мир.
— Весь ми-и-ир?! — удивленно переспросила, подняла голову и улыбнулась. — Весь мир слишком большой. Давай, Швейцарию. Снега хочу. Сто лет снег не видела. А океан уже в печенках сидит.
— М-гу! — Микуло понимающе кивнул. — Тогда — в Швейцарию.
Обнял ее и поцеловал в губы. Марина ответила, закрыв глаза.

Пять месяцев спустя. Аэропорт Шереметьево. Москва. На стойке паспортного контроля очередь. Невысокая смугловатая симпатичная брюнетка с короткой мальчишеской стрижкой подала свой паспорт. Практически, без макияжа. Только губки ярко. Свободное, простенькое ситцевое платье, белое с васильками, под которым сильно выпирает живот. Но беременность ее не портит. Фигурка по-прежнему стройная, лишь выдается округлостью спереди. За ней сразу — мужчина в джинсах и в сером свитере средней вязки на голое тело с закатанными до локтей рукавами. Загорелый, поджарый брутал, с залысинами на полголовы, с перманентной седой небритостью. Женщине проставили штамп, отдали паспорт. Отошла в сторону. Поджидает. Мужчина следом положил на стойку свой.
— Микуло Сталикович, что-то вы не очень-то и похожи, — строго сказал молодой пограничник в форме, рассматривая фотографию в паспорте.
— Почему?
— Здесь вы брюнет и с шевелюрой.
— Так пока ездил, облысел и на солнце выцвел, — шутливо ответил Микуло. — Еще и поседел немного.
— Облысели?.. И родимое пятно выцвело? На фотографии оно есть.
— Нет-нет! Родимого пятна не было. Это перед тем, как фотографировался, ручка лопнула, клякса на щеку попала. Совсем не отмывалась.
— Да-а-а?! — с недоверчивой улыбкой протянул пограничник и кому-то кивнул.
Тут же за спиной Микуло появились двое в штатском.
— Гражданин Окопов? — обратился тот, что слева. — Николай Анатольевич?
— А-копов! — уточнил Микуло, выделив интонацией букву «а». — Микуло Сталикович.
— Разберемся. Попрошу пройти с нами!
— Куда?
— Пока только побеседовать.
— Секундочку. Разрешите, жену предупрежу. Видите, она беременная. Волноваться будет.
— Предупредите, — великодушно позволил штатский слева. — Только быстро.
Микуло глянул на Марину. Лицо испуганное, тревожное. Одну руку ладонью приложила к животу, другую — к груди.
— Мариша, — ласково обратился к ней, — пожалуйста, только не волнуйся! Тебе нельзя. Это ненадолго. Буквально часик, не больше.
— Ты меня не обманываешь?
— Ну что ты?! Я тебя больше никогда не обманываю. Скоро буду. Там, на выходе, — кивнул на дверь, — Тамара Артемьевна нас поджидает. Скажи ей, что меня тут… Ну… В общем… Она знает, что делать. А сама пока в VIP-зале посиди. Я за тобой туда приду.
— Придешь?! — дрогнувшим голоском спросила она.
— Обязательно! — с улыбкой сказал он. — Только не волнуйся! Прошу!
— Обещаешь?!
— Обещаю.
— Так, всё! — сотрудник в штатском взял Микуло под локоть.
Микуло подмигнул и кивнул Марине, чтобы шла, а сам поднял с пола дорожную сумку и в сопровождении двоих в штатском вышел из зала в боковую дверь.
Мрачная комната без окон со стенами зеленой краски. Из мебели — только стол по центру и по паре стульев друг против друга. Единственное украшение — портрет президента Медведева на стене. У Микуло потребовали отдать мобильник и оставили здесь одного. Щелкнул замок. Заперли. Огляделся. Сел на стул. Чуть подождал. Потом, сказав вслух: «Хм! Даете время подумать? Ну-ну!», достал из сумки книгу и продолжил чтение, прерванное завершением полета. Успел прочитать страниц пять, прежде чем снова щелкнул замок. В комнату вошел мужчина в сером костюме и белой рубашке без галстука. В руках папка. В возрасте. Обрюзгшее лицо. Заметные мешки под глазами. Улыбается. Но не искренне, натянуто. Увидав вошедшего, Микуло закрыл книгу, положил на стол, откинулся на спинку и непринужденно заложил ногу на ногу, качая носком кроссовки.
— Здравствуйте! — поздоровался мужчина. Не дожидаясь ответа на приветствие, подошел к столу, взял книгу, поинтересовался:
— Что читаем?.. А-а-а, Достоевский, «Преступление и наказание». Хорошая книга. Особенно в части наказания, Николай Анатольевич. Не так ли?
— Здравствуйте, — ответил Микуло, не вставая. Тон невозмутим и даже как-то шутлив. — Э-э-э… с кем имею?..
— Простите! Не представился. Капитан Погодин Сергей Викторович, ФСБ.
— Даже ФСБ?
— Что вас удивляет?
— Нет, ничего. Только откуда такое внимание к моей скромной персоне со стороны столь солидной организации?
— А с того, что мы уже долго за вами гоняемся.
— Не так уж и долго. Всего лишь с декабря месяца.
— Откуда вы знаете?
— Так у меня тоже служба безопасности работает.
— Плохо работает. Чего ж она так вас подставила? Вы только купили билет на самолет, а мы уже знали, когда здесь будете.
— Во, раззявы, прошляпили! — явно с издевкой воскликнул Микуло, улыбаясь. — Вернусь, устрою всем нагоняй.
— Шутите?
— Ага.
— Ну, пошутите, пошутите. Скоро не до шуток будет. И, боюсь, вернуться вам придется нескоро.
— Почему? Я что, арестован?
— Пока задержаны.
— На каком основании?
— Можно подумать, не знаете… Николай Анатольевич? — имя-отчество капитан выделил с ехидцей.
— Микуло Сталикович, — поправил капитана.
— Не валяйте дурака! — нервно произнес капитан и сел за стол напротив. — Мы знаем, кто вы есть на самом деле. Так вот, Николай Анатольевич, вы в курсе, что с четвертого года находитесь в федеральном розыске?
— Я?.. В розыске?.. Да вы что?!
— Вот, представьте себе.
— Понятия не имею, о чем вы. Но коли в розыске, так мне нужен адвокат. Без него говорить не буду.
— Гражданин Окопов, зачем нам адвокат? У нас просто беседа.
— Ничего себе беседа! На беседу приглашают, а не с конвоем ведут.
— Вас пока еще никто не вел. Всего лишь пригласили.
— Ага! Так пригласили, что не откажешься.
— Ну-у-у, это всего лишь формальности. Извините! Так как насчет беседы, гражданин Окопов?
— Только в присутствии адвоката.
— Вот сдался вам адвокат! Его ждать надо. Пока вызовут, пока приедет. А у вас жена беременная. Волнуется, небось. Ей же нельзя. Давайте, просто побеседуем! Может, до чего и договоримся?
— Не о чем мне с вами договариваться, гражданин капитан.
— Не о чем?! — фээсбэшник притворно-удивленно возвысил голос, встал, упершись руками о стол, и, выпятив челюсть, жестко с угрозой:
— Тогда содержимое карманов на стол! Быстро!
— Это что, шмон? — Микуло был невозмутим. — А где понятые?
— Я сказал, быстро!.. Или мне охрану позвать?! — давил капитан.
Микуло пожал плечами, полез в карманы. Достал и выложил на стол бумажник, связку ключей, носовой платок.
— Это всё?!
— А вам мало? — все в той же шутливой манере вопросом ответил Микуло. — Был еще мобильник.
Капитан брезгливо хмыкнул. Бесцеремонно взял со стола бумажник из крокодильей кожи, полез в него, рассматривая содержимое.
— Тысяча двести франков с мелочью. Немного ж у тебя наличности, — произнес он, пересчитав купюры и обращаясь уже на «ты». — О! — воскликнул, обрадованный. — Вот, как чувствовал: что-то будет! — достал из бумажника монету с пятирублёвик с неровными краями и показал. — Это что такое?
— Монета.
— Вижу, что монета. Золотая?
— Не знаю.
— Какая-то странная, с арабской вязью. Откуда она у вас?
— На сдачу дали.
— Это где ж такими монетами сдачу дают?
— Где-где, в Швейцарии.
— Опять издеваетесь?! Сдается, это старинная золотая монета. Кстати, вы в декларацию ее внесли?
— А что, надо было?
— Вот это, Николай Анатольевич, сейчас мы и проверим. А?!. Так как? Может, все-таки, попробуем договориться?.. Или вам еще одну статью пришить — за контрабанду?
— Мне не о чем с вами договариваться, гражданин капитан.
— Хм-м-м! Какой же вы!.. — капитан состроил рожу и тут же рявкнул: — Телепнёв!
Дверь открылась. На пороге — один из тех в штатском, что сопровождали сюда.
— Лейтенант, — обратился к нему капитан. — У вас же дежурят спецы по ценностям?
— Так точно.
— Тогда мне сюда одного, кто в монетах разбирается. Срочно!
— Есть!
Лейтенант в штатском вышел. Капитан сел, откинулся на стуле и с кривой улыбкой снова к Микуло.
— Ну, гражданин Окопов… Пока эксперт не пришел, может, попробуем договориться?
— И о чем?
— У тебя уже есть три статьи, по которым светит десяточка строгого. Плюс незаконное пересечение границы, подделка документов. Сейчас вот еще и по поводу этой монеты выясним.
— Хм! — Микуло взялся за подбородок, изображая задумчивость. — Предлагайте!
— Фирма «SLOC», — как бы небрежно бросил капитан.
— «SLOC»? — удивился Микуло. — Что вы имеете в виду?
— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.
— Капитан, а у вас ничего не треснет?
— Это у тебя треснет, когда присядешь лет на пятнадцать! — не выдержал капитан и перешел на повышенный. Но тут же совладал с собой и уже более спокойно: — Тебе ж эта фирма на халяву досталась.
— Ничего себе, на халяву!
— Да, на халяву! Я знаю. И прошу всего лишь долю в пятьдесят процентов этой фирмы. А ты остаешься на свободе. Едешь обратно к себе, в Швейцарию. Увидишь рождение сына. Мне кажется, сделка хорошая.
— Вы и про наше УЗИ уже знаете?
— Я все про тебя знаю…
— Небось, переписку тещи вскрыли?
— Неважно. Ну так как?.. Договоримся?
— Не-а! — с улыбкой ответил Микуло.
— Нет, он еще и *выёживается*, урка! — опять вспылил капитан, повысив голос. — В Сибири тебе фирма не понадобится! Я уж обеспечу, чтоб создали отличные условия! На зоне, падла, сгниешь! Не выйдешь уже оттуда никогда! Ты этого хочешь?!
Открылась дверь. Тот самый лейтенант в штатском.
— Товарищ капитан, эксперт пришел.
— Ну… — капитан уставился в упор, и угроза в интонации. — Так звать мне эксперта? Или…
— Зовите, — спокойно ответил Микуло. — Мне самому интересно, что это за монета.
— Сука! — еле слышно процедил капитан, постоял немного и кивнул лейтенанту, чтоб запускал.
В комнату вошел упитанный молодой чернявый парень с короткими кучерявыми волосами, в очках роговой оправы, белая рубашка, брюки, в руках «дипломат». По виду — форменный «ботаник».
— Здрасьте! — застенчиво поздоровался, вжав голову в плечи. — Вызывали?
— Что можете сказать насчет этого? — капитан придвинул к краю стола монету.
— Позвольте? — эксперт показал на стул.
Капитан кивнул, позволяя. Эксперт сел, взял монету, поднес близко к глазам. «О-о-о!» — через некоторое время протянул и полез в «дипломат». Достал большую прямоугольную лупу с ручкой.
— Ну-у-у! Что скажете? — торопил капитан.
— Это же!.. — эксперт убрал лупу и посмотрел на капитана ошалелыми глазами. — Это же золотой Динар Хашими!
— Что такое Динар Хашими?
— Очень редкая и ценная монета. Арабский халифат. Седьмой век.
— Насколько ценная?
— Если не подделка… В прошлом году на аукционе «Болдуин» за такую дали чуть больше миллиона фунтов.
— Ого! — капитан заулыбался. — Спасибо большое! Можете идти.
Эксперт встал и — бочком к двери, все время косясь на монету на столе.
— Ну вот! Чистой воды контрабанда в особо крупных, — капитан, явно обрадованный, обратился к Микуло. — Еще одну статью имеем. Так как?! Может, все-таки как-нибудь…
Не успел договорить. Открылась дверь. В кабинет вошла невысокая женщина. Немолода, сухощава. В черной юбке и белой блузке. В руках портфель.
— Адвокат Николаева Тамара Артемьевна, — скороговоркой сходу назвалась она. — Представляю интересы господина Акопова Микуло Сталиковича. Вот ордер, — подняла над головой сложенный листок бумаги.
— Какого черта?! Кто впустил?! — рявкнул на нее капитан.
— Я впустил! — послышалось из дверей.
Следом за адвокатессой вошел подтянутый мужчина в форменной летней рубашке с короткими рукавами, с погонами подполковника на плечах. Средних лет. Выражение лица типичного служаки. Узкий лоб, короткая стрижка русых волос. Увидав старшего по званию, капитан вскочил с места.
— Начальник отряда пограничного контроля ФСБ аэропорта Шереметьево, подполковник Правцов Егор Олегович, — представился вошедший.
— Сотрудник главного управления ФСБ, капитан Погодин Сергей Викторович, — отрапортовал капитан и протянул удостоверение.
Подполковник взял и некоторое время изучал.
— Что вы здесь делаете, капитан?! — строго спросил, возвращая корочки.
— Оперативные мероприятия, товарищ подполковник.
— Какие это мероприятия на моей территории без моего ведома?!
— Срочные!
— Что значит — срочные? У моего кабинета уже пресса собралась. Что вы себе позволяете?!
— Пресса? — удивился капитан.
— Да, пресса! Потрудитесь объяснить, что все это значит?!
Лицо капитана исказило злобой. Он с ненавистью посмотрел на Микуло.
— Ну что, уголовник? Сам напросился! — сквозь зубы процедил он. — Я тебе давал шанс. Теперь пеняй только на себя!
— Я жду, капитан! — торопил подполковник.
— Прошу прощения, что заранее не предупредил. Но срочность не позволяла… Товарищ подполковник, только что мной задержан разыскиваемый опасный преступник, Окопов Николай Анатольевич. Находится в федеральном розыске с ноября четвертого года. Вот копия постановления о заведении розыскного дела, — достал из папки лист, передал подполковнику.
Тот взял, бегло пробежал текст, удивленно посмотрел на капитана, покосился на сидевшего Микуло, перевел взгляд на адвокатессу, задав ей немой вопрос.
— Товарищ подполковник, — Тамара Артемьевна полезла копаться в сумку, перебирая бумаги, — капитан, наверное, еще не в курсе. Но шестнадцатого июля розыскное дело в отношении моего клиента было закрыто, — наконец, нашла, достала и положила на стол листок.
— Как это — закрыто?! — воскликнул капитан и схватил со стола бумагу.
— За истечением срока давности вменяемых преступлений, — спокойно пояснила адвокатесса.
— Да этого не может быть! Каких сроков давности?! — вскипел капитан, брызжа слюной. — Да что ты тут лепишь?! У него сто пятьдесят девятая. Мошенничество в особо крупном. Десятка там!
— Вы и здесь не в курсе. Постановлением Ленинградского районного суда города Калининграда от третьего июня, — положила на стол еще один листок, — уголовное дело по сто пятьдесят девятой статье было прекращено за отсутствием состава преступления.
— Чего-о-о! — капитан вытаращил глаза. — Да… Да… Да он там всех купил! Продажные твари!
— Дело было прекращено на основании показаний потерпевших, которые заявили, что написали заявление на моего клиента под давлением следственных органов. Сейчас у них никаких претензий к господину Акопову не имеется.
Подполковник посмотрел на адвокатессу, потом на капитана, и его губы стали поджиматься, а брови поползли к переносице.
— Но… — растерялся капитан, озираясь. И тут спохватился: — Так у него сейчас документы поддельные! Вот! — достал из папки паспорт. — Вот! Незаконное пересечение границы! Его настоящее имя Окопов, через «о», Николай Анатольевич. А паспорт представил на А-копова, через «а», Микуло Сталиковича.
— Мой клиент с рождения был зарегистрирован, как Акопов Микуло, — невозмутимо парировала адвокатесса. — Это копия из книги ЗАГСа. Его же отца на самом деле звали не Анатолий, а Сталик. Вот копия свидетельства о рождении отца и решение суда об устранении ошибки в отчестве. Действительно, раньше моего клиента звали Окопов Николай. Но это не то имя, какое получил при рождении. Сейчас же оно у него полностью соответствует данным регистрационных записей.
Подполковник опять строго посмотрел на капитана. Вид у того был жалкий. Стоит красный, как рак, ссутулился, глазки бегают.
— Капитан… — медленно произнес подполковник и грозно упер руки в боки.
Тут дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвался человек. Невысокого роста, белобрысый, с бесцветными бровями и ресницами. Лет сорока. В черном костюме и белой рубашке, пузырем выехавшей из-под ремня. При галстуке.
— Микуло Сталикович! — захлебываясь словами, вбежавший обратился к сидящему Акопову, на ходу вытирая платком пот. — Ради Бога, простите за опоздание! На Беговой авария. Пробка глухая. Даже с мигалками целый час. Простите, пожалуйста!
— А вы кто такой?! — удивился подполковник.
— Крякин, — удостоив подполковника лишь беглым взглядом, сунул ему под нос синюю книжицу. — Замминистра Минпромторга, начальник Департамента химической промышленности. Что здесь, бля…, ой, простите, происходит?!
Подполковник тут же изменился в лице, вытянулся по стойке «смирно», руки по швам.
— Вот, — растерянно пробормотал он, — задержали.
— Кого?!
— Его, — покосился на Микуло.
— Да вы с ума сошли! — вскричал замминистра, схватил обалдевшего подполковника под руку и потащил в угол кабинета.
Там стал что-то шептать ему на ухо, прикрыв рот ладонью, и все время оглядываясь на Микуло. Что говорит — не разобрать, лишь отдельные словечки: «Контракт… углеродное волокно… государственной важности… катализаторы… позарез… два месяца переговоров… поставки… срочно…». В конце, убрав руку, уже чуть громче:
— Да вы знаете, у кого это на контроле?! — и закатил к потолку глаза.
— Ы-ы-ы? — звуком спросил подполковник и посмотрел на портрет президента на стене.
— Бери выше!
— Ой-йо-о-о! — только и смог протянуть служивый.
— А у него еще контрабанда в особо крупных! — подал истеричный голос опомнившийся капитан, которому, похоже, терять было уже нечего.
— Какая такая контрабанда! — резко спросил замминистра.
— Монета золотая!.. Старинная, седьмой век!.. Миллион фунтов стоит!.. Незаконно провезти хотел!
— Вы что это несете?! Какая монета?!
— А вот эта! — капитан ткнул пальцем в монету на столе, уже скалясь кривой, мстительной улыбкой.
— Где вы ее взяли?
— У него, в бумажнике!
— Вы что, обыскивали его? — удивленно подключилась Тамара Артемьевна.
— Нет, досмотр.
— Без понятых?!
— …
— И как вы собираетесь пришить это к делу? А?!
— Но это его! Его монета!.. — кивнул на Микуло. — Окопов, подтверди!
— Да, моя, — невозмутимо подтвердил тот.
— Вот видите!
— Так вы нашли монету в бумажнике?! — у адвокатессы ехидная улыбка.
— Да! — с вызовом подтвердил капитан.
— Монета лежала вместе с другими деньгами?
— Да.
— А бумажник где у него был?
— В кармане джинсов, — ответил уже не так уверенно.
— Хотите сказать, что бумажник в кармане джинсов — это специальный тайник для провозки контрабанды?
— Н… Нет, — в тоне капитана снова смятение и растерянность.
— Вот с чего вы взяли, что она стоит миллион фунтов? С чего решили, что это старинная золотая монета?
— Эксперт сказал.
— Какой эксперт?! — с еще большей ехидцей напирала адвокатесса. — У вас имеется постановление об изъятии, назначении экспертизы?.. Где ее заключение?!
— В самом деле, капитан, с чего вы взяли, что это монета из золота? — спросил подполковник. — Да еще старинная? Она вообще на монету не похожа. Медальон какой-то.
— Но я… — капитан пытался что-то сказать и не нашелся.
— Ты что это мне тут самоуправством занимаешься? — зарычал на него подполковник.
Капитан сник — сказать нечего. Грохнулся на стул, голову свесил, руку на стол, как бы случайно накрыв монету.
— Значит, так! — подполковник поскреб по макушке. — Сейчас позову эксперта. Если это и на самом деле монета, я сам заполню декларацию и дам господину Акопову подписать.
— Какой эксперт?! — зашипел на него министерский. — Какая декларация?! Нас в министерстве ждут!.. Срочно!
— Но… — подполковник выпучил глаза и стал пунцовым от натуги. — Если… Так это… Нужно…
— Ничего не нужно! — шипел на него замминистра. — В отличие от других, он ввозит в страну ценность, а не вывозит.
— Так точно!.. — прошептал служивый. Обернулся и проорал в дверь:
— Телепнёв!.. Телепнёв, мать твою!.. — спохватился и к другим виновато: — Ой, простите! Вырвалось.
Открылась дверь, заглянул старый знакомый в штатском. Подполковник взял со стола паспорт с двуглавым орлом и протянул его.
— Лейтенант, быстро на пост и проставь штамп товарищу Акопову!
— Какой штамп?! — не понял тот, испуганный красной рожей начальника.
— О заключении брака, болван!.. — съязвил. — О пересечении границы, разумеется!
— Есть! — с этими словами лейтеха в штатском выхватил из рук паспорт, и его в одно мгновение сдуло из комнаты.
— Микуло Сталикович, — министерский заискивающе, чуть ли не в реверансах, обратился к сидевшему Акопову. — Прошу прощения за это маленькое недоразумение. Если б я не опоздал, то… Еще раз извините! Но… Уверяю, все виновные, — покосился на подполковника, — буду строжайше наказаны. Извините!
— Леонид Аристархович, — Микуло поднялся со стула, — прошу никого не наказывать. Будем считать это недоразумением. Досадным недоразумением. Ничего страшного не произошло. Забыли.
Подполковник и министерский — оба и одновременно — украдкой с облегчением выдохнули, но так, что это было весьма заметно.
— Ну, тогда пойдемте скорее! — замминистра с подобострастной улыбкой показал на дверь. — У меня там машина. Нас в министерстве уже ждут.
— Да-да, идемте! — согласился Микуло. Бумажник, ключи, платок вернул в карманы джинсов, взял сумку, положил в нее книгу. — Мобильник, где мой? — спросил у сидевшего сгорбленным капитана.
Тот, не поднимая головы, достал из кармана пиджака телефон и передал. Все по очереди вышли. Подполковник задержался, обратился к оставшемуся сидеть капитану:
— Э-э-э! Монету верни!
Капитан вздрогнул, словно вышел из оцепенения, и с явной неохотой поднял руку, под которой на столе лежала монета.
— *Стырить* хотел? — подполковник взял монету, повертел в пальцах, рассматривая. — Ручка есть?
— … — капитан кивнул, не поднимая головы.
— Сейчас принесут бумагу. Напишешь объяснительную. И пока не напишешь, отсюда не выйдешь. Ты меня понял?
— …
— Не слышу!
— Так точно, товарищ подполковник, — капитан еле выдавил из себя, глядя в пол.
Подполковник вышел, дверь закрылась на замок, и тут же за ней громкий его голос: «Товарищ Акопов, подождите! Монетку забыли!»
Тот самый молодой пограничник, который принимал документы, уже стоял перед стойкой, вытянувшись, губы растянуты в улыбке. И чуть ли не с поклоном передал паспорт подошедшему Микуло. Поблагодарив, тот проследовал дальше в сопровождении Тамары Артемьевны. Следом — замминистра.
— Вот, вечно вы, Микуло Сталикович, куда-нибудь да влезете, — как-то несерьезно, с улыбкой, по ходу отчитывала адвокатесса.
— Спасибо вам, Тамара Артемьевна. Даже не знаю, что бы без вас делал.
— Что-что? Другого адвоката нашли бы. За такие гонорары от желающих отбоя не было б.
— Ну уж нет! Вы доказали свой класс.
— Благодарю. Только как вам пришло в голову такую монету с собой провозить? Чуть не вляпались.
— Честно, случайно! У бывшего владельца перебирал на вилле сейф. В коробочке лежала. Вот даже не знаю почему, перед отъездом взял и в бумажник положил. Чисто на автомате. Даже не подумал, зачем.
— Хорошо, что так получилось. А то сейчас пришлось бы отписываться. От уголовки, конечно, отмазала б. Но могли конфисковать. Еще и штрафы пришлось бы платить. А времени сколько на это! Фу-у-у! — выдохнула с облегчением. — Слава Богу, обошлось!
— Да ничего бы и не было. Замяли бы. Я им нужен больше, чем они мне… Тамара Артемьевна, а что вы там насчет прессы говорили?
— Так, вызвала на всякий случай. Все больше новомодные блогеры.
— Мне не хотелось бы сейчас с ними общаться. Не время.
— Не будете. Они кабинет начальника поста осаждают.
— Еще раз — спасибо!
— На здоровье… Ну, и? Теперь куда?
— Теперь со мной, в министерство. Соглашение о сотрудничестве подписывать будем. Хочу, чтоб вы проверили текст, чтоб ничего лишнего там не появилось.
— Хорошо, проверю.
Марина с животиком встречала их сразу за дверями VIP-зала. Похоже, так и не садилась, все время на ногах. Стоит, переминается, лицо встревоженное, в глазах страх. Только Микуло вошел, сразу к нему.
— Ну?! Что там?! — с беспокойством спросила.
— А ты что тут в дверях? Чего не сидишь? Зачем? Села бы, сока попила!
— Не хочу! Скажи, что там?!
— Ничего страшного. Недоразумение. Вон, Тамара Артемьевна все разрулила.
— Спасибо вам! — все еще обнимая Микуло, Марина поблагодарила стоявшую рядом адвокатессу.
— Да не за что! — с улыбкой ответила та.
— Сейчас куда?
— В гостиницу. Тебя там оставим. А мы с Тамарой Артемьевной — в министерство.
— Нет-нет, я с тобой!
— Зачем? Тебе отдохнуть надо. Устала же.
— Я тебя одного не отпущу. Поеду с тобой! — твердо заявила Марина.
— Э-э-эх! — вздохнул Микуло и поцеловал жену в лоб. — Ну, со мной, так со мной. Что ж с тобой поделаешь?

Несколько дней спустя.
Последняя пятница июля в Калининграде выдалась солнечной. К вечеру чуть посвежело, но в ближайшие пару дней погода обещала быть великолепной. Поэтому на стоянке машин возле салона красоты «Эля» свободных мест почти не осталось. В конце дня сюда подтянулись работающие дамы, дабы привести себя в порядок, подкрасить коготки на руках и ногах, сделать прически или удалить с тел лишнюю растительность, чтоб не стыдно было оголиться до купальников в предстоящие выходные в выездах на пикники или на пляж, к морю.
Желтое такси остановилось напротив входа. Задняя дверца открылась. Вышел подтянутый мужчина с перманентной седой небритостью, в сером свитере на голое тело с закатанными рукавами. Наклонился, помог выбраться женщине в свободном ситцевом платье, поверх которого белый расстегнутый кардиган. Ей неловко вылазить. Большой выпирающий живот делал ее несколько неуклюжей. Микуло и Марина, взявшись за руки, поднялись по ступенькам, вошли в салон.
В вестибюле, освещенном лишь колышущимся голубым светом океанического аквариума во всю стену, своей очереди дожидались пять дам разных возрастов и комплекций. Тут же всё внимание на вошедших. Беременную Марину только мельком заценили, остановив заинтересованные взоры на незнакомом мужчине. Я не знаю, как это у женщин получается, но все вдруг — синхронно — приосанились, спинки выпрямили, груди вперед, глазки заблестели, легкие улыбочки на устах. Увидав это, Марина схватила Микуло под локоть, обозначая свою собственность, и чуть прижалась к нему животом.
— Здравствуйте! — неуверенно со всеми поздоровался Микуло, кивнул головой, ответив тоже улыбкой слегка.
— Здрасьте… Здрасьте!.. — послышалось негромко с разных сторон.
— Скажите, пожалуйста, где мы можем найти Элеонору Петровну?
— Она там! — охотно откликнулась самая молодая из дам, худенькая блондинка в персиковой кофточке, указав рукой на дверь.
— Там? — переспросил он.
— Да, там. Пройдите!
— Э-э-э… А мне туда можно?
— Разумеется, можно! — подала зычный голос возрастная дама в красно-черной блузе с объемными рюшами. — Даже если там есть голые, они с удовольствием продемонстрируют вам себя в неглиже.
— Не слушайте ее! — подключилась полная дама в зеленом пиджаке. — Любовь Павловна так шутит. Там нет раздетых. Заходите смело!
— Спасибо! — поблагодарил Микуло и, оставив Марину, подошел к двери с надписью: «The hall of beauty».
Заглянул внутрь. Все пять кресел заняты дамами, под горло накрытыми простынками. Над ними трудились девушки в бледно-голубых форменных костюмах. Убедившись, что никого смущать не будет, Микуло смело вошел. Элеонора Петровна в белой блузе с короткими рукавами и зауженной черной юбке ниже колен стояла в дальнем углу, у шкафа, делая ревизию его содержимому: тюбики, коробочки с мазями, бутыльки со втираниями и прочей косметикой.
— Здравствуйте! — поздоровался он, войдя.
Дамы в креслах тут же через зеркала уставились на него, а девушки застыли, прекратив работу. Элеонора Петровна же не отвлеклась от разборки содержимого шкафа.
— Элеонора Петровна! — позвал он.
Та обернулась. Увидав Микуло, изобразила на лице дежурную приязнь и улыбку вежливости.
— Вы ко мне?!
— Да.
Несколько шагов к нему и… стала замедляться. Дойдя до середины зала, остановилась. Глаза расширились, челюсть отвисла, щеки слегка зарделись. Узнала. Открыла рот, чтоб спросить, не обозналась ли. Но он чуть качнул головой, показывая не говорить. Мгновение — и ее лицо стало прежним, с дежурной приязнью.
— Пожалуйста, пойдемте со мной! — невозмутимо предложила она, проходя мимо к двери.
Микуло вышел следом. Девушки-мастера тут же продолжили колдовать у кресел, дабы навести красоту сидевшим в них дамам. Втроем по коридору, через комнату отдыха с баром и кофемашиной, в кабинет. Элеонора Петровна вошла первой, наша пара — следом. Только дверь закрылась, глаза Мадам опять округлились и лицо вытянулось от удивления.
— Bon sang! — с прононсом по-французски чертыхнулась она, приложив руку к груди. — Окопов?!
— Да, это я.
— Глазам не верю! Не может быть!..
— Тем не менее.
— Уф-ф-ф! — выдохнула Мадам. — Как же рада вас видеть! Долго жить будете! Недавно, вот, вспоминала. В начале года опять из-за вас переполох здесь был. Разыскивали. Как вы?!
— Всё. Больше не ищут.
— Ну, слава Богу! Ой-й-й! — Элеонора Петровна несколько раз глубоко вздохнула и только сейчас взяла себя в руки, оправившись от потрясения. — А с кем это вы? — спросила уже спокойнее.
— А…! Э-э-э… Простите! Разрешите представить: Марина, моя жена.
Мадам не сразу подошла. Несколько раз просканировала ее с ног до головы и обратно, и только тогда, чуть улыбнувшись, протянула раскрытую для рукопожатия ладонь.
— Здравствуйте, — поздоровалась Марина и пожала поданную руку.
— Здравствуйте, — ответила Элеонора Петровна в своей плавной манере, бесцеремонно разглядывая визитершу. Отошла несколько шагов назад и сделала полукруг. Когда была спиной к Микуло, завела за спину руку и оттуда показала ему большой палец вверх. Вслух же произнесла: — Шарма-а-ан! Какая вы!.. — и спохватилась. — Да что же стоите?! Присядьте! Вам, наверное, тяжело.
— Нет-нет, спасибо! Все нормально. Постою.
— Как скоро? — Мадам кивнула на живот.
— В середине августа ждем.
— Замечательно! Рада за вас. Честное слово, очень рада! — улыбка у Мадам, похоже, была искренней.
— Элеонора Петровна, — обратился Микуло. — У меня к вам разговор тет-а-тет.
— Да, слушаю.
— Но прежде… М-м-м… Марине бы маникюр и-и-и… Мариша, что еще хотела?
— Волосы подровнять немного, — подсказала та. — А то торчат.
— И подстричь.
— Ой, да не вопрос! — Мадам заспешила к двери. Вышла и вскоре вернулась с девушкой в бледно-голубом форменном костюме, которую представила: — Это Инга, наш лучший мастер. Голубушка, идите с ней. Она все вам сделает.
— Спасибо! — поблагодарила Марина и вместе с Ингой вышла из кабинета.
Дверь закрылась. Пауза. Микуло делал вид, что разглядывает что-то в окно, чувствуя при этом, как Мадам разглядывает его.
— Ну-с, мон шер! О чем пойдет речь? — наконец, спросила она.
— Элеонора Петровна… Э-э-э… Мадам Элеонора… Ой, простите. Не знаю уж, как к вам обращаться, чтоб не обидеть. По отчеству или…
— Ай! — Мадам махнула рукой. — Обращайся, как хочешь. Можешь просто — Эля. Ведь после того, что между нами было… Можем уже по-свойски, на «ты».
— Вы все еще помните?
— Ну как можно забыть этот кошмар? У-у-у! — Мадам изобразила муку, сцепив в замок руки у груди, глазки в потолок. — Этот грязный теплопункт! Это собственное безумство от отчаяния! Фу… — брезгливо поморщилась.
— Сожалею. Но там ситуация такая была… — смутился Микуло. — Понимаете?.. М-м-м… Извините!
— Понимаю. Но… — в тоне Мадам появились игривые нотки. — Я бы не прочь еще разок пережить такой кошмар.
На это Микуло аж покраснел от смущения. Заметив его реакцию, мадам расхохоталась:
— Ха-ха-ха! Ты что это так напрягся?! Да шучу я! У меня теперь другой муж, и мы любим друг друга.
— Уф-ф-ф! — облегченно выдохнул.
— А может, и не шучу, — у нее был такой двусмысленный тон, такая странная улыбка, что непонятно, как к этому относиться.
Дабы не усугублять скользкую тему, Микуло решил перейти к делу:
— Элеонора Петровна, я хочу…
— Николай Анатольевич, лучше зовите просто Эля, — поправила она, перебив.
— Простите! Эля… — повторил он. — Но и вы тогда зовите меня просто Микуло.
— Как?! — с изменившимся лицом воскликнула пораженная Мадам.
— Микуло… — неуверенно повторил он, не понимая подобной ее реакции.
— Микуло… — еще с большим удивлением переспросила. — А по отчеству?
— Сталикович.
— То-о-очно! — протянула она с округлившимися глазами, приложив пальчики к губам, и полушепотом: — Микуло Сталикович.
— Да. Микуло Сталикович, — подтвердил, пожав плечами.
— Putain de merde! — Мадам сдавленно ругнулась по-французски, что означало: «Да твою ж мать!» Медленно опустилась на стул, прижав руки к щекам, и тихо, разделяя слова: — Вот это… поворот!
— Да в чем дело?
— Значит, ты и есть тот самый Микуло Сталикович Акопов?!
— И что?
— Собственно, ничего. Еще в апреле слышала, у нас появился какой-то Акопов, очень богатый благотворитель, который финансирует создание приюта и реабилитационного центра для бомжей. Никто не знает, кто такой. Так, одни слухи. Еще в газете где-то читала. Или… Может, по телевизору, что ли… Да, какая разница! Как услышала, так о тебе вспомнила. Думала, однофамильцы. Я че запомнила: имя-отчество какие-то странные. Выходит, это ты?
— Выходит, это я.
— Невероятно!
— Что ж здесь невероятного?
— Всё!..
— Элеонора… Э-э-э… Эля… Да, Эля. Я к вам вот по какому поводу.
— Да-да, слушаю.
— Через неделю открытие нашего приюта и центра. Мероприятие не статусное. Небольшая торжественная часть и легкий фуршет. Будут несколько чиновников из мэрии и области. Может, еще кто. Хотелось бы немного расширить это мероприятие в плане гостей из вашего круга.
— Хм! Устроить сборище элиты на открытии бомжатника?..
— Приюта, — уточнил Микуло.
— То ж не новый клуб или отель открывают. Проблематично будет собрать… Слушай, а зачем тебе это? Ты ж никогда не любил тусовок.
— Э-э-э… Как его?.. — Микуло замялся, подбирая слова.
— Стоп! — воскликнула Мадам, выставив ладонь вперед, и заулыбалась. Она окончательно оправилась и вновь стала, как прежде. — Кажется, догадалась. Ты там хочешь увидеть ЕЁ! — утвердительно заявила, выделив местоимение.
— Да, хочу увидеть её.
— Вот это да-а-а! — с широкой улыбкой протянула она. И в глазах шальные искорки. — Кажется, будет жестокая месть.
— Нет. Просто посмотреть в глаза.
— Хм-м-м! — недоверчиво покосилась, прищурившись. — Это тоже месть.
— Мариша пристала. Хочет увидеть мою бывшую.
— Ревнует к ней?
— Н… Не знаю.
— Ревнует-ревнует! Я тоже своему Ване, второму мужу, весь мозг вынесла, чтоб своих бывших показал.
— Вам-то зачем это было?
— Ай, и не спрашивай! Сама не знаю. Просто захотелось — и всё!.. Вот такие мы, женщины… А твоя про нас знает?
— Да, рассказывал.
— Ну, конечно! Ты ж у нас честный. А ко мне, что, не ревнует?
— Э-э-э… — опять смутился он. — Нет. М-м-м… Не знаю.
— Я что, такая старая, что и приревновать нельзя?
— …
— Хм… Хм! Да что ж ты краснеешь, как пацан? Смешно даже… Расслабься! Опять шучу… Кстати, где ты такую звездочку нашел?
— Не поверите. В море выловил.
— Да ладно?! — недоверчиво.
— Честное слово, в море.
— Ну надо же, кто у нас в море водится! Что ж, хорошая девочка. Одобряю. Искренне рада за вас. Вижу, тебя любит, а не… Так, о чем это мы?
— Насчет открытия приюта.
— Да-да, приюта. На открытие банального приюта для бомжей вряд ли удастся кого-нибудь собрать. Но вот если?.. — Мадам задумалась, приложив пальчики ко лбу.
— …?
— Если назвать это не просто открытие, а, к примеру, благотворительный бал по сбору пожертвований на нужды бездомных? А?!
— Хорошая идея.
— Вот только небольшим фуршетом там не отделаться.
— Как скажете. Устроим грандиозный.
— И музыкантов.
— Обязательно.
— Ой, даже не представляю, что там будет! — Мадам сияла.
— Мне главное — чтоб она была.
— За это не беспокойся. Я сделаю за нее взнос. Твоя бывшая любит халявные тусовки. Собрать людей будет не так сложно. Девочки, что тебя сегодня здесь видели, наверняка, уже заинтригованы. Достаточно пары намеков — и слушок быстро расползется по городу. Лучше любых объявлений. Судя по тому, что о своей бывшей больше ничего не спрашиваешь, наверное, уже в курсе ее дел?
— Да, наводил справки. Имею какое-то представление.
— В общем-то, там и посплетничать не о чем. Думаю, она на балу будет… Нет, уверена! Будет!
— Спасибо вам.
— Да не за что. Я ведь перед тобой в долгу.
— Ой, оставьте это!
— Нет-нет, не оставлю… Что ж мы тут? Пойдем, кофе тебя угощу, что ли? — предложила Мадам, указывая на дверь.
— Пойдемте, — согласился он.
Она открыла дверь, было вышла и тут же отпрянула назад, захлопнув.
— Во, курицы! Уже собрались! — сказала возмущенно, обернувшись. — Всем вдруг кофе захотелось. А до этого… Ишь, любопытные какие! Ты уж прости, наобещала. Но с кофе сегодня не получится. Тебя пока рано им представлять. Интригу надо лелеять.
— Ладно уж, обойдусь.
— Давай, так посидим, жену твою подождем! А ты мне про себя расскажешь, как до такой жизни дошел.
— Нет, извините, но не сейчас.
— Почему-у-у?! — шутливо-обиженно протянула, вытянув губки.
— Интригу надо лелеять.
— Ишь ты, какой! Быстро учишься. Ладно, тогда про жену свою расскажешь. Кто она, как познакомились. Мне ж ее в общество еще вводить.
Сели за стол. Микуло рассказал об обстоятельствах знакомства с Мариной: про фургончик на берегу моря; про то, как ловил янтарь; про собачку Читу; как полез в волны спасать парнишку, который оказался девушкой; про копченого угря и что потом было. О том, что Марина ходила в море на контейнеровозе, и какой у нее там был капитан, разумеется, умолчал.
— Э-э-эх! Comme romantique! — со вздохом произнесла Мадам, когда закончил. — Зато можешь быть уверен, что на сей раз не по расчету.
— Если только рассчитывала на нищету и жить с беглым.
Открылась дверь. Вернулась Марина. Микуло показалось, что после парикмахера в ней ничто не изменилось. Как и была. Вот только ноготки чуть ярче стали. Поблагодарив хозяйку и обменявшись телефонами, Микуло и Марина вышли из кабинета. Проводив, Мадам села, локоть на стол, щеку о кулак. «Ц! — цыкнула, глядя в потолок. — А я ведь знала! Знала, что выкарабкается! Вот это да! Вот это называется мужик!.. Bon sang!*» (*Черт возьми!)
В дверь робко постучали. Еще раз. Мадам встала, открыла. На пороге четыре дамы, клиентки салона. Некоторые с незаконченными прическами.
— Элеонора… Эля… Ну? Ну?.. А кто это?.. Кто этот красавчик?! — послышалось от них вразнобой.
— Это Микуло Сталикович Акопов, — с улыбкой сообщила она.
— …? — недоуменно притихли.
— Постойте! — вспомнила одна. — А это не тот ли меценат, о котором тогда говорили?
— Да, это тот, — подтвердила Мадам.
— А зачем? Зачем?.. Зачем он к вам?.. — оживившись, опять в разнобой.
— Заходил переговорить насчет бала.
— Какого?.. Что за бал?.. Когда?..
— В следующую пятницу будет давать благотворительный бал.
— Ба-а-ал?! — почти хором удивленно и с радостью.

Первая пятница августа. Солнце клонится к закату. Дневная жара спала, но все еще душновато. На одной из окраин — тенистый парк вековых деревьев в полтора гектара, окруженный невысоким забором из металлических прутьев. Въездные ворота раскрыты. За ними неширокая аллея, упирающаяся в просторную, замощенную свежей плиткой площадку перед обширным двухэтажным старинным, красного кирпича особняком в два крыла. Новенькие окна, крыша, водосточные трубы. Над центральным входом — дугой гирлянда из разноцветных шариков, а сам вход перекрыт красной ленточкой. На стене, слева, табличка белым по синему: «Центр реабилитации и помощи бездомным, приют имени Василия Даниловича Енешти». Вся площадка перед входом по периметру заставлена высокими столиками в три ряда в шахматном порядке, накрытыми белыми скатертями. На каждом — вазочка с цветами. Справа — столы фуршета, возле которых суетятся официанты в белых рубашках и бабочках, расставляя посуду, приборы, блюда, кастрюльки, бутылки и прочее. Чуть дальше, позади этих столов, на газоне меж деревьев — длинный мангал, в котором пылает огонь. Возле него два кавказца в черных поварских куртках и колпаках возятся с шампурами да решетками. Один занят рыбой, другой — мясом. С противоположной от фуршетных столов стороны — невысокий подиум, на котором музыканты подключали аппаратуру, настраивали инструменты. Еще пиротехники. Одни заряжают шутихи, фонтаны, огненные мельницы. Другие, много в стороне, — мортиры для салюта. Бригада телевизионщиков с переносной камерой тычутся взад-вперед у входа, выбирая ракурсы.
В этой суматохе подготовки к торжеству выделялся один молодой человек в темно-синем костюме в тонкую полоску, облегающем по-модному, с зауженными и сильно укороченными штанинами, в белой рубашке и при галстуке. Блондин среднего роста, лет двадцати пяти. Черты лица, вроде, и правильные, но выражение какое-то неприятное, злобное, как у хорька, даже когда улыбается. Из особенностей — скрюченная куриной лапкой кисть правой руки, будто все время держит невидимый теннисный мячик. Еще и заикается. Но немного, почти незаметно. Бегает по площадке от музыкантов к столам фуршета, оттуда к шашлычникам, дает указания, поправляет цветочки в вазах, скатерти, светильники на газонах и постоянно поглядывает на часы. Это заведующий открываемого Центра реабилитации, Дмитрий Кириллович Онищенко, а по совместительству — сын начальника одного из департаментов мэрии.
Очередной раз пересекая площадку от музыкантов к столам фуршета, молодой человек посмотрел в сторону аллеи, еще сильнее засуетился, что-то крикнул телевизионщикам и побежал в сторону ворот встречать. За воротами, на улице, остановился кортеж из шести машин. Все представительские «BMV» и «Мерседесы», а также затесавшаяся меж ними «Тойота Прадо». Из машин вышли человек пятнадцать дорогих гостей во главе с губернатором и мэром города. Неспешной походкой, нестройной толпой направились по аллее к особняку. Встретивший их юный Дмитрий Кириллович шел первым, что-то оживленно рассказывая и показывая пальцем. Когда делегация дошла до площадки перед домом, у ворот остановился черный «Гелендваген». Вышли двое. Один, что постарше, солидный дядя в светло-сером легком летнем пиджаке, без галстука. Благородная седина, черты лица правильные с выражением искушенного деляги. Второй — при полном параде в строгом черном костюме, прихрамывает, опираясь на трость. То никто иной, как наш старый знакомый Слыч, а в миру Салычев Виталий Витальевич, правая рука господина Брюнера Игоря Ивановича — депутата, бизнесмена, одного из негласных хозяев этого города. Собственно, первый это — и есть сам Игорь Иванович. В нашем романе он появился впервые, хотя упоминался неоднократно. Брюнер и Слыч, вдвоем, также направились по аллее к особняку.
Подъехал темно-зеленый «Мерседес». Заурядная представительская модель тридцатилетней давности, но выглядит свеженькой, почти как новая. Вышел Микуло в своем сером свитере на голое тело с закатанными рукавами. Помог выбраться Марине в простеньком, свободном бледно-голубом платье до колен, у которого подол спереди сильно задран из-за выпирающего живота. Уже заметно, как ей тяжеловато передвигаться. Топает вразвалочку, повиснув на локте Микуло. Только вдвоем подошли к воротам, как из-за каменного столба выскочил охранник в форме, встал на пути, подняв руку.
— Э-э-э! Куда? Сюда нельзя! Закрытое мероприятие, — грубо заявил он.
Микуло и Марина остановились, переглянулись. Он похлопал себя по карманам джинсов и недоуменно пробормотал:
— Вот же черт! Нам-то билет я и не сделал.
— Ой! А как же мы тогда… – спросила Марина, чуть нахмурившись.
— Игорь Иванович! — громко крикнул Микуло, обращаясь к Брюнеру, шедшему со Слычем по аллее в шагах тридцати.
Те оба обернулись.
— Пропустил! Быстро! — Слыч крикнул охраннику, увидав, кого он не пускает.
Охранник тут же сменил суровость лица на приветливость и посторонился. Марина с Микуло прошли в ворота и направились к поджидавшим Брюнеру со Слычем.
— Вот что ты вцепился в этот свитер?! — по пути выговаривала Марина. — Не мог что-нибудь нормальное надеть? Вон, тебя даже охрана не пропускает.
— Это мой счастливый свитер. Самый парадный. Ты мне его подарила. Тогда, в первый раз. Помнишь?
— Помню-помню. Только так скоро до дыр заносишь.
— Но ты ж заштопаешь?
— Перебьешься!
— Тогда буду носить с дырками.
— М-м-м! Противный! — поджав губки, в шутку сказала она.
Подошли к поджидавшим.
— Марина Николаевна, Микуло Сталикович, здравствуйте! — фальшиво улыбаясь, поприветствовал Брюнер. — Счастлив видеть вас здесь!
— Здравствуйте! — скромно ответила Марина.
— Здравствуйте, господа! — с такой же фальшивой улыбкой поздоровался Микуло. — Так уж и счастливы, Игорь Иванович?
— Да вот, как-нибудь, Микуло Сталикович.
После этого короткого приветствия и рукопожатий все вместе, не спеша, направились по аллее к дому.
— Игорь Иванович, большое вам спасибо, — на ходу обратился Микуло, — что тоже поучаствовали в создании этого приюта.
— Ага, не поучаствуешь тут! — недовольно пробурчал Брюнер. — Меня из Москвы так вежливо попросили!.. Попробуй только отказаться.
— Ну не всё вам одному быковать, Игорь Иванович.
— Да, Микуло Сталикович, теперь вы банкуете. Кстати, что за бал вы тут решили устроить?
— Благотворительный, Игорь Иванович. Благотворительный. Со сбором средств на нужды бездомных.
— У вас денег не хватает?
— У нас-то хватает. Хотелось бы, чтобы и другие поучаствовали.
— Ага, чтобы этот щенок, этот подонок еще и с бала себе украл?
— Так он и украл. Двести двадцать одну тысячу четыреста семьдесят рублей… А почему, подонок?
— М-м-м! — Брюнер от неожиданности запнулся. И раздраженно ответил: — А потому что! Я вообще не понимаю, где вы такого взяли!
— Исключительно, по рекомендации.
— А рекомендация рекомендовать, наверняка, от вас исходила?
— Вы очень проницательны, Игорь Иванович.
— Хм! — хмыкнул, пожав плечами. — И зачем?
— Скоро узнаете… А он что, так сильно вас достал?
— Сильно, это слишком мягко сказано. Удавил бы гаденыша!
— …?
— Все работы по ремонту делал через фирму своего папаши. Девятнадцать лямов вдвоем сперли на этом. Хотел их сразу прижать. Так вы не дали.
— Говорите, сперли?.. И доказательства есть?
— Целая папка.
— Так это же замечательно!
— Что тут замечательного?! Там ведь и мои деньги.
— Нет, Игорь Иванович, не ваши. Вы отдали лишь часть того, что отжали у моей бывшей жены. Так что и это тоже мои деньги.
— Раньше надо было следить за своими деньгами, Николай Анатольевич. Тогда не было бы всего этого.
— Да, вы правы, — согласился Микуло, покосился на Марину и с улыбкой, облегченно выдохнув: — Э-э-эх! Тогда всего этого бы и не было.
— Во! А народец-то где?! — воскликнул Брюнер, оглядываясь, когда дошли до площадки. — Столов понаставили, и никого нет.
— Все будут к семи, к началу бала. Сейчас только официальное открытие. Это ж никому не интересно, — пояснил Микуло.
— А сами виновники торжества, бомжи, будут? — по тону это напоминало издевку.
— Для них открытие завтра. Им официоз ни к чему. Поесть бы где, помыться, поспать в тепле. Уж поверьте, я это знаю.
— Не сомневаюсь, Микуло Сталикович, — Брюнер коротко рассмеялся. — Хе-хе-хе! Не сомневаюсь.
Когда подошли к площадке, делегация дорогих гостей завершала делать круг вокруг особняка. Юный Дмитрий Кириллович, шедший первым, слегка заикаясь и жестикулируя руками, распинался о новом реабилитационном центре и как тут все устроено.
— В той к… кухне за д… домом, б… будут готовить н… не только для м… местных обитателей, но и д… для уличных точек р… раздачи бесплатной еды н… нуждающимся. В… всего будет п… пять таких в к… каждом районе города.
Делегация первых лиц области и города под объективом телевизионщиков внимала молча, кивала, что все понятно. А сами косились на накрываемые фуршетные столы, уже заставленные яствами.
— А теперь, г… господа, — предложил молодой человек, когда все оказались у входа, — п… предлагаю перерезать л… ленточку и открыть наш п… приют. Я вам п… покажу, что там у нас в… внутри.
Девушка в светло-коричневой форме работника приюта принесла на красной подушечке трое ножниц. Их взяли губернатор, мэр и сам юный Дмитрий Кириллович. Все трое, изобразив голливудские оскалы, одновременно перерезали ленту, при этом глядя в объектив камеры. Жидкие аплодисменты. Открылись двери. Делегация вошла внутрь. Короткая экскурсия по этажам с осмотром помещений. Спустились вниз, прошли в просторную комнату общего досуга с бильярдным столом и большой плазмой на стене. Чуть подождали, пока телевизионщики устроятся. Пришла пора никчемных слов и восхвалений. Первым выступил губернатор. На удивление, кратенько. За ним мэр. Потом какой-то чиновник, ответственный за социальную политику. Наконец, дошло до заведующего центром — юного Дмитрия Кирилловича. Бедолага от волнения так заикался, что не мог толком выговорить текст даже по бумажке. Смутившись и покраснев, он прервал свою речь словами:
— П… прос… тите… г… г… господа, о… о… очень в… волну… юсь! Л… лучше п… п… передам с… слово г… г… главе поп… п… печительс… кого с… совета п… п… приюта, Акопову М… М… Микуло… Стал… л… ликовичу.
Похлопали. Вперед вышел Микуло.
— Приветствую, господа! — он начал свою речь. — В своих ежедневных делах мы не замечаем тех, кому требуется помощь. Я говорю о бездомных. Даже увидав такого, мы брезгливо отворачиваемся, будто там пустое место. А они есть. Они рядом. Такие же люди, как и мы с вами. Они тоже любят, о чем-то мечтают, веселятся и горюют. Если думаете, что там сплошные дебилы и неадекватные маргиналы, то смею уверить: это не так. Там много настоящих, умных и достойных людей. Им просто не повезло. Жизнь сломала. Несчастная любовь, предательства, подставы и другое вырвало их из общества и погрузило на самое дно. Думаете, это дно — сплошная грязь? Нет, господа! Там люди куда чище, искренней и благородней многих из здесь присутствующих. Смешно — смеются. Больно — плачут. Подлеца назовут подлецом. Надоел — пошлют. Будет тяжко — поделятся последним. А без этого никак. Потому что скоро и тебе может быть тяжко. Многие оказались в такой ситуации не из-за своего образа жизни, пьянства или наркомании, а в силу сложившихся обстоятельств. Некоторые там с рождения. Я знал одну такую девочку. Ее звали Сетка. Погибла. У нее не было вообще шансов как-то занять свое место в том мире, который мы называем цивилизованным. Поэтому я и решил основать это центр помощи бездомным, в котором они смогут не только поесть досыта, помыться, переночевать в тепле, но и получить или восстановить навыки, необходимые, чтобы вернуться к нормальной жизни. Если это поможет хотя бы только нескольким, буду считать, что наши труды по созданию и обеспечению этого центра были не напрасными.
Сделал паузу. Жиденькие аплодисменты.
— Еще хочу коротенько рассказать, — продолжил Микуло, — почему наш приют носит имя Василия Даниловича Енешти. Василий — уникальный человек. Философ, поэт, любитель женщин, еще и боксер. Получив университетское образование, пожелал стать свободным мыслителем, выбрал путь бродячего философа. Исколесил всю страну вдоль и поперек, пока не добрался сюда, в Калининград, где и задержался на пару лет. Жил в будке-кунге на берегу реки Преголя.
Рассказывая, Микуло краем глаза наблюдал за юным заведующим приютом. Тот стоял рядом. Услыхав о будке-кунге, он моментально изменился в лице, улыбка исчезла, весь напрягся.
— Он очень помог, когда я переживал один из самых трудных периодов жизни. Дал приют в своем жилище. Там я прожил с ним полтора года. Однажды вечером мы вернулись туда, пожарили на костре сардельки, распили бутылочку беленькой. Василий пошел спать, а я — в ночь порыбачить. Недалеко, на пирс. Под утро, в сумерках, заметил возле нашей будки каких-то двоих подозрительных. Вооружился лопатой и пошел посмотреть.
Заметно побледневший заведующий уже медленно, бочком, пробирался к выходу, со страхом косясь на Микуло.
— Пока шел, один из этих открыл дверь будки, а второй швырнул туда большую бутыль с бензином, с зажженным горлышком. Первый сразу захлопнул дверь, вставил в проушины пруток и загнул его петлей, чтоб не открыть. У меня до сих пор в ушах тот вопль Василия, горящего внутри. Первый, что был у дверей, тут же убежал. А вот второй, что швырнул бутыль, стоял, смотрел, как в пламени бьется человек, и смеялся. Смех такой отвратительный, козлиный. Я подбежал, хотел лопатой раскроить ему голову. Но тот заметил и в последний момент подставил руку. Удар ребра лопаты пришелся по ладони. Подонок убежал. Я открыл дверь и с трудом вытащил Василия из пламени. Страшное зрелище. Весь обгорелый, струпья свисают, мясо видно. Он умер, держа меня за руку, сказав напоследок: «Мы еще увидим небо в алмазах». Вот такая вот история, господа.
Микуло умолк. Гробовая тишина.
— Ну а у того подонка, — после паузы добавил он, — у белобрысого заики, на правой ладони осталась моя зарубка. От этого у него руку все время крючит.
Шумок прошелся по присутствующим, все завертели головами, ища заведующего. Но его уже не было. Сбежал.
— М-да! — кривя губы, произнес губернатор и пошел на выход.
— М-да! — с такой же кислой физией вторил ему мэр и последовал за ним.
У остальных лица были не веселее. Молча, по одиночке, все покинули комнату. Остались только Микуло, Марина и Слыч.
— Мику, — Марина обратилась к мужу, — где здесь туалет?
— Пойдем, покажу.
— Нет-нет, сама.
— Тогда по коридору направо, последняя дверь. На ней есть табличка.
— Спасибо. Я скоро.
С этими словами Марина вышла, а Слыч, стоявший у дверей, хромая, подошел к Микуло.
— Похоже, наш гаденыш сбежал, — сказал он.
— Не думаю. Его на выходе примут. Сегодня отчитался о средствах, потраченных на бал. Был уверен, проверять никто не станет. Липовыми накладными закрыл. Так что состав уже имеет. Его ж за убийство не привлечь. Кроме моих слов, доказательств никаких. Ну, хоть так. Да и вы еще папочку с его махинациями на ремонте передадите. Не так ли?
— С удовольствием. Но… Там и его папаша замешан. Отмажутся.
— Не отмажутся. Дело будут вести не местные, а Следственный комитет.
— Тогда да, не выкрутятся… Хм, Микуло Сталикович, какая изощренная месть! Прямо как у графа Монте-Кристо. Повторяете сюжетик?
— Виталий Витальевич, знаете… Как-то у меня с Василием вышел спор. Он утверждал, что во всей огромной мировой литературе существует всего четыре сюжета и тридцать шесть драматических ситуаций. Всего-навсего. Ссылался при этом на аргентинского писателя Борхеса. Я не поверил. Сам стал подсчитывать. И действительно, насчитал четыре сюжета и аж двадцать одну драматическую ситуацию. Литература ведь описывает жизнь. Следовательно, и в жизни драматических ситуаций не более. Даже меньше. Можем смело вычеркивать сказки и откровенную фантастику. Так что, все в этой жизни когда-нибудь да повторяется. И неоднократно.
— Убедительно, Микуло Сталикович. Только… Теряюсь в догадках. Для меня-то что уготовили? Боюсь, только тем, что просто обоссут, мне не отделаться.
— Боитесь? Я думал, вы ничего не…
— Только дураки ничего не боятся. Так что со мной собираетесь сделать?
— Один человек… Это не Василий, другой. Он спас меня. Так вот, этот человек сказал, что месть — очень коварная штука. Никого не пощадит, в том числе и мстителя. Я ему тогда не поверил. Внутри горел весь, отмщения жаждал. Сейчас же, спустя почти шесть лет, понял, как он был прав. Так что, не волнуйтесь, Виталий Витальевич, ничего. Я все-таки не граф Монте-Кристо. За свои обиды мстить никому не буду. Я б и этого белобрысого не трогал. Да вот на могиле Василия поклялся. Здесь дело чести. И еще одним отомстил. Но не за себя, за жену. Никто не смеет ее обижать… — и многозначительно, после паузы: — Кстати, это так, к слову, пришлось.
— Намек понял. Тоже дело чести… Ну а второй?.. Вы сказали: поджигателей двое было. Что ему сделали?
— Ничего. Он сам себя наказал. В отличие от этого подонка, у того хоть совесть есть. Сразу после случившегося запил по-черному. До сих пор не просыхает.
— Да, история… И Светлане Владимировне Исковой не отомстите?
— Виталий Витальевич, вы таким тоном, словно искушаете. Вам бы только, чтоб по понятиям все… Хм! — невесело усмехнулся. — Если честно, когда-то хотел. Думал, встречу — убью. Расправлюсь как-нибудь особенно изощренно. Потом… Потом всё меньше об этом, меньше. В конце концов, решил: «Да не пошла бы ты…» Можно сказать, смирился. Вынужден был. Сейчас вот подумал: от бессилия всё тогда. Не было возможности отомстить. Поэтому постарался забыть и жить дальше… А вы тут напомнили. Да с таким подтекстом… Э-э-эх! — вздохнул. — Сейчас-то возможность имеется. Вот уже и в сомнениях, как поступить.
— Если решитесь, будет справедливо.
— А если не решусь, то несправедливо?
— Тут уж только вам самому определять, что здесь черное, а что белое.
Умолкли. Подошли к окну.
— Виталий Витальевич, — после паузы обратился Микуло, — слыхал в Москве, у вашего босса грядут большие проблемы.
— …?
— Нет-нет, это не моих рук. Просто там решили, что законность и порядок — исключительно прерогатива государства, а не местных князьков. С нашей области начнут одной из первой. Как-никак, западный анклав. Витрина страны.
— Ну и…
— Хочу вам предложить место у себя. Мне по бизнесу большей частью придется быть за границей. А вы бы здесь представляли мои интересы.
— Спасибо за предложение, Микуло Сталикович. Но вынужден отказаться.
— Почему?
— Потому что тоже дело чести.
— Храните верность? Уважаю. Но ведь, случись что, Игорь Иванович сдаст вас первым. Глазом не моргнет.
— Ну вот как сдаст, так и поговорим. А сейчас — извините!
— Хорошо. Предложение оставляю открытым. В любой момент, когда пожелаете.
— Спасибо!
— О! — Микуло посмотрел в окно. — Кажется, гости собираются… Ну что ж, Виталий Витальевич, идите туда! Выпейте, закусите, потанцуйте. Сегодня там будет весело. Марине ж сейчас тяжеловато. Так что мы отсюда, из окошка понаблюдаем.
— Нет, Микуло Сталикович, поедем мы. Игорь Иванович таких сборищ не любит. Да и я не очень.
— Как знаете. До свидания, Виталий Витальевич.
— До свидания, Микуло Сталикович.
Пожав протянутую руку, Слыч кивнул и вышел. Вскоре вернулась Марина.
— Не согласился? — спросила она.
— Нет. Если бы сразу принял, я б, наверное, пожалел о своем предложении.
— Ну, не расстраивайся. Другого подберем.
— Другого… Можно подумать, у нас так много толковых и, главное, порядочных людей.
— А мы поищем. Время есть.
— Хм! Поищем… Ладно, пойдем наверх! Там, в комнате, сядем у окна. Оттуда посмотрим бал.
— Пойдем.
— Тебе поесть что-нибудь принести?
— Да. Мясо хочу или… Рыбу, что ли?.. Салатик какой-нибудь. И-и-и… А! Водички попить. Нехолодной, без газиков.
— Хорошо. Сейчас официанту скажу. Принесет.

Еще не перевалило за десять, а ночь уже вступила в свои права. Август. Дни заметно короче. Не то что в июне. Тогда в это время было еще светло. Зажглись фонари. Улицы опустели. И только в центре города пока многолюдно. Народ, в основном, молодежь, зависает в многочисленных кафешках и барах под открытым небом, отмечая конец рабочей недели. Да еще здесь, на окраине, у старинного особняка посреди парка вековых деревьев гремит музыкой и переливается огнями вечеринка. В самом разгаре. Местная элита, разбавленная богемой, после полутора часов раскачки, уже сытая и изрядно подогретая алкоголем, пустилась в пляс. Даже дамы постарше, до этого стоявшие в сторонке, не выдержали и вошли в круг вспомнить молодость, встряхнуть косточки. Музыканты на подиуме поймали кураж и гнали одну композицию за другой уже не просто так, а за деньги, исполняя заказы от раскрасневшихся мужичков, желающих песней угодить своим женам, любовницам или только что встреченным. Снуют официанты с подносами, заставленными бокалами напитков разной крепости. На столиках свечи в стаканчиках. Кусты и кроны деревьев вокруг площадки подсвечены загадочным, зеленоватым сиянием фонариков-светлячков сквозь листву, куда так и тянет уединиться с кем-нибудь. Некоторые так и делают. Разошелся народ не на шутку. А ведь даже еще не было фейерверка. И все давно позабыли, что здесь не просто вечеринка, а как-никак — благотворительный бал в фонд помощи бездомным. Всё отлично. Один недостаток. Сесть негде. Две скамейки на аллее у выхода на площадку оккупировали совсем уж почтенные матроны со своими мужьями. Смотрят оттуда на танцующих, неспешно цедя из бокалов и вспоминая былое. Взять передых, дать паузу разгоряченным телам и натруженным танцами ногам, заодно и перекурить, ходят в особняк, в просторную комнату общего досуга, где вдоль стен диваны, кресла и бильярдный стол по центру.
Марина и Микуло заперлись в спальне на втором этаже. Свет не включали. Сидят в потемках на подоконнике, вполоборота друг против друга, облокотившись о проем и свесив ноги. Смотрят в окно, вниз, на площадку в огнях цветомузыки, полную народа. Вид, как из президентской ложи в театре. У обоих все внимание на одну молодую особу. Не назовешь писаной красавицей, но в ней было что-то вызывающее, притягивающее, особенно представителей противоположного пола. Темно-рыжая, с медью распущенных завитых волос до плеч, выделялась среди танцующих не столь своим откровенным нарядом — белое платье с открытой спиной, с обтягивающим лифом и расклешенным подолом такой смелой длины, что несколько нескромно для тридцатилетней девушки. Впрочем, ей пока есть что показать. Вот чтоб не продемонстрировать полностью свои стройные загорелые ножки в белых же туфельках на высоком каблуке? Выделялась танцами, тренированными и отточенными движениями под любую музыку уже не столь гибкого, как в юности, тела. Но, тем не менее, танцевала умело и изящно, с чувством собственного превосходства над другими. Марина смотрела на нее, почти не отрываясь, поджав губки. Иногда косилась на Микуло. Во взгляде то ли тревожная настороженность, то ли ревность. Он же глядел с каменным лицом и таким выражением, что непонятно, о чем думает.
Последний аккорд песни «Путана» из репертуара Газманова. Разгоряченная и взмокшая, Светлана вышла из круга. Остановила официанта с подносом, взяла высокий бокал с шампанским. Сразу — несколько глотков ледяного. О-о-о, какое блаженство! Посмотрела налево. Из толпы к ней продирался Шурик, ровесник, владелец собственного риэлтерского агентства, один из нескольких сегодняшних ухажеров. «М-м-м! Только его тут не хватало! — подумала она, оглядываясь, куда бы спрятаться. — Передохнуть не дадут. Ща опять со своими глупостями полезет». При этом на губах самодовольная улыбка победительницы. Затеряться не удалось. Шурик пробился сквозь толпу. Подошел. Среднего роста, средней комплекции, не красавец и не урод, так, заурядный, в белой рубашке с коротким рукавом, расстегнутой чуть ли не до пупка, демонстрируя островок черных волос на груди. Раскрасневшийся, вспотевший, пьяненький, от того и веселый.
— Что это мы тут пьем?! — развязно спросил он. — Шампанское?
В паузе, пока музыканты принимали очередной заказ, можно было переговариваться спокойно, не надрывая связок.
— Хм! — она жеманно состроила личико. — Не видишь?
— Во! И я бы попил… — сказал и сразу воскликнул, привстав на носочки, подняв руку и оглядываясь по сторонам, ища официанта: — Э-э-э! Человек!.. Человек!..
Таковых рядом не обнаружил.
— Вот, чтоб их! — выругался. — Куда же они все?! Пить хочу, ща сдохну!
Светлана залпом допила и передала ему пустой бокал.
— На вот, сходи, поставь и принеси мне еще один! Только холодненького.
— А ты никуда не уйдешь?
— Нет-нет, буду здесь. Еще пить хочу.
Шурик, обрадованный, тут же поспешил пробиваться к фуршетным столам.
— Уф-ф-ф! — с облегчением выдохнула Светлана и направилась ко входу в особняк.
Недалеко получилось. Дорогу преградил Михаил Евгеньевич, чиновник средней руки из областной администрации. Мужичку за пятьдесят, а ведет себя, как озабоченный юнец. Уже три раза ангажировал Светлану на танец. Тоже с раскрасневшейся физией. Пиджак нараспашку. Галстук болтается с сильно расслабленным узлом.
— Светлана, вот вы где! — воскликнул он, расставив руки. — Я везде вас ищу!
— А я здесь! — кокетливо ответила она, увернувшись от объятий.
— Пойдемте! Пойдемте туда! — всё-таки поймав ее за талию, указал в сторону кустов, подсвеченных фонариками. — Прогуляемся немного, передохнем. А то я весь вспотел.
— Нет, Михаил Евгеньевич, мне туда, — указала на дом.
— Куда это? — на его лице искреннее удивление.
— Носик припудрить.
— Зачем вам пудрить? Вы и так красивая.
— Нет, мне надо!
— Да не надо вам! Честное слово!
— Какой вы все-таки непонятливый! В туалет хочу. Пописать можно?
— А-а-а, ясно… Это… конечно, надо. Давайте, провожу.
— Михаил Евгеньевич! — с укоризной. — Вот куда вы со мной? Мне же в дамский.
— О-о-о! — дошло до него. — Конечно-конечно. А я, вон, в кусты сходил.
— В кустах мне как-то неудобно будет. Лучше в туалет… Так можно мне?
— Разумеется, Светочка! Идите! Только недолго, а то уж больно соскучился по вас. Идите! Я здесь подожду.
Светлана помахала ему пальчиками, проскользнула мимо. Наконец добралась до входа, чуть приоткрыла дверь и бочком внутрь, успев оглядеться, не преследует ли кто еще. Только вошла — и из толпы появилась Элеонора Петровна в сопровождении солидного, видного, чуть ли не на голову выше ее мужчины. Она в элегантном свободном вечернем синем платье. Он — в летнем холщовом костюме. То Иван, новый муж Мадам. Оба подошли ко входу в особняк и стали на караул, никого не впуская внутрь, только выпускали. Мадам остановила пробегавшего мимо официанта и тоном, не терпящим возражений, приказала ему сказать музыкантам, чтоб устроили перекур на двадцать минут. Тот повиновался, подошел и передал. В толпе на площадке волной прокатилось шушуканье: «Окопов… Тот самый… Которого разыскивали… Он сейчас там… Да ты что… И она его жена… Обалдеть… Шесть лет скрывался… И только сегодня… Ой, что же сейчас бу-у-удет!» Буквально перед этим Мадам, упорно державшая интригу, наконец, раскрыла своим особо приближенным и уже порядком надоевшим с расспросами приятельницам прежнее имя того самого богатого благотворителя, устроившего этот бал, напомнив, кем ему приходилась Светлана. В перерыве музыки потрясающая новость пошла гулять из уст в уста, и вскоре на площадке притихли. Все взоры на дом. Ждут развязки.
Минут через десять из-за штор приоткрытых окон первого этажа раздался гортанный продолжительный душераздирающий женский вопль. Все вздрогнули. «А!» — вырвалось на вдохе у Мадам. В глазах испуг, руку к груди.

Десятью минутами ранее.
Светлана зашла в дом и сразу направо, в комнату общего досуга. Обманула Михаила Евгеньевича насчет «припудрить носик». Просто хотелось от него отделаться, отдышаться и припудрить носик буквально: подкрасить губки, подправить макияж, а также чуть передохнуть в одиночестве. В дверях разминулась с парой молодых. В комнате, на диване напротив окна, сидели еще трое. Две женщины и мужчина. Докуривали. Светлана устроилась в угловом кресле напротив входа. Откинулась, ногу на ногу. Миниатюрный белый клатч на цепочке — на колени. Достала зеркальце, поднесла близко к лицу. Внимательно разглядела себя. Помадой подправила губки. Опять присмотрелась к отражению. Очередь дошла до коробочки с тональной пудрой и румянами. Несколько взмахов кисточкой и… Вроде, порядок. Удовлетворившись отражением, сложила все обратно, достала сигареты, прикурила и, запрокинув голову на спинку кресла, вытянув скрещенные ноги, с наслаждением выдохнула дым. Закрыла глаза, испытывая наслаждение. Она слышала, как мимо нее к дверям проследовала троица, сидевшая здесь. «Пока никого нет, передохну», — подумала она, стряхивая пепел на пол.
Докурила. Тихо. Музыка за окном не гремит. Хорошо-то как! Просто сидишь и расслабляешься. А в голове… Ай, ничего! Мелькает всякое отрывочное. Но так, несущественное, зацепиться не за что, да и незачем. Стала что-то мурлыкать себе под нос.
Сначала уловила запах. Чуть-чуть, едва-едва, буквально, несколько молекул. Сразу узнала его. Тот самый запах мужчины, неизвестного ей, но такого близкого и родного, лица которого никогда не видела, но физически, всем телом ощутила в том чудном сне, привидевшимся накануне ее первого любовного свидания с Юрием. И тут же вспомнилась та безумная страсть, какой не испытывала никогда: ни до, ни после — в которой не было ни ее, ни его отдельно. Оба слились в единое целое и неделимое. Его сильные руки, объятия. В них было так хорошо и защищенно. Он и только он тогда заполнил всё, каждый уголок ее души. Светлана подумала, что, наверное, нечаянно уснула, и это опять всего лишь грезы. Полулежит, не двигаясь, боясь пошевелиться, чтобы, не дай Бог, не спугнуть это волшебное наваждение. Запах все явственнее. В полной тишине уже слышит чье-то дыхание. Осторожно, с замиранием сердца, чуть приоткрыла веки… «ОН!» — сразу узнала. Перед ней тот самый силуэт в сером свитере с закатанными рукавами. Те же глубокие залысины. Та же щетина серебрится на щеках, о которую так приятно кололо щеки. Да, это он, неизвестный из ее грез. Какой же чудесный сон!
«Ну, здравствуй, Света!» — вдруг услышала мягкий баритон, тоже ужасно знакомый. От голоса вздрогнула, открыла глаза шире. Нет, это не сон! Перед ней на самом деле — мужчина. Тот самый! Резко выпрямилась в кресле, подобрав ноги. Сощурилась, наводя резкость уже чуть близоруких глаз. И… Как ошпарило! Лицо перекосило, рот раскрыла почти на полную, и челюсть дергается вверх-вниз. Глаза полезли из орбит. «А-а-а-а!» — во всю глотку завопила от ужаса, узнав в незнакомце бывшего мужа, Окопова. Вопль стих, только когда в легких не осталось воздуха. С хрипом вдохнув, опрокинулась на спинку кресла, выставила руки с растопыренными полусогнутыми пальцами, со взведенными накрашенными коготками и задрала обе ноги, приняв позу кошки, обороняющейся всеми четырьмя лапами, показывая врезавшуюся ниточку стрингов. Застыла в такой позе, уставившись на него снизу вверх, часто и с хрипом дыша сквозь оскал.
Окопов не двигался. Молча смотрел на нее. До Светланы не сразу дошло, что убивать ее никто не собирается. Чуть опомнившись, мельком глянула на свои раскоряченные кверху ноги и одной рукой одернула задравшийся подол платья, чтобы прикрыть срам. Другую руку, готовую вцепиться когтями, так и держала перед лицом. А он стоит, смотрит. Кивнул несколько раз, развернулся к двери. Уходит. «А ведь уйдет!» — этой мысли Светлана испугалась еще более, чем только что, когда узнала бывшего мужа. Так испугалась, что аж до ледяного озноба. Опустила задранные ноги, села, прижав руки к груди.
— Коля! — дрогнувшим голоском негромко позвала его, когда был уже в дверях. — Коленька!
Обернулся.
— Ты прости меня… Пожалуйста, прости!
Молчит. Она смотрит на него расширенными глазами, в которых надежда.
— Мне не за что тебя прощать, — спокойно ответил после паузы. — Оба виноваты.
— Но я же…
— Так и должно было быть.
— Нет, не должно! — воскликнула она.
— Назови это судьба, рок, провидение. Но должно… Должно — и случилось. Всё правильно… Всё правильно… Удачи тебе! — повернулся, уходит.
Иногда бывает: когда душа кипит от эмоций, одно сильное чувство может мгновенно трансформироваться в другое, не менее сильное. Видя уходящего Окопова, ее дикий страх, который только что испытала, сменился яростью, туманящей разум.
— Только не надо мне тут ля-ля! — истерично прокричала ему вслед. — Это все понты! Слышишь?! Понты!
Внезапная ярость прошла, как только спина Окопова скрылась за дверью. А вместо нее… Вместо нее, словно в пропасть, рухнул мир. Обвалился. И ничего. Пустота. Бездна.
«Вот же живучий! — еле слышно произнесла, лицом белея прямо на глазах. — Всё-таки, выжил!.. Значит, Кирюша от него был… От него». Неизвестно зачем и откуда пришло ей это в голову, но почему-то в такой момент вспомнила свою единственную беременность, которая не знала, от кого. Вспомнила, как бабушка поила снадобьем, чтобы ее прервать, свои муки выкидыша, когда плод, упорно цепляясь за жизнь, разодрал ей там все.
Сидела так некоторое время неподвижно, глядя в одну точку. Где-то хлопнула дверь. От этого звука вздрогнула и вышла из ступора. С трудом встала и, пошатываясь, держась за стены, направилась на улицу. В дверях столкнулась с Элеонорой Петровной, намеревавшейся войти. Лицо у Мадам взволнованное, в руке мобильник. За ее спиной с площадки — десятки взоров на нее в полнейшей тишине.  Светлана бледная, ни кровиночки, глаза расширены и в них… Нет, не страх, не отчаяние. Какое-то безумие.
— Светлана, что с тобой?! — взволнованно спросила Мадам, взяв ее за плечи.
— Где он?.. — вместо ответа спросила она.
— Кто?
— Окопов.
— Ушел.
— Как ушел?!
— Позвонил и сказал, что уходит.
— Ушел… — дрогнувшим, обреченным голосом произнесла Светлана и застыла с распахнутыми глазами.
— Светочка, ты такая бледная, — обратилась Мадам. — Так кричала. Что там случилось?!
— Ничего, — отрешенно ответила, глядя перед собой, в пустоту. — Думала, убьет, нафиг… Даже не ударил, не обозвал никак… — умолкла, и после паузы, еще тише, почти шепотом, словно сама с собой: — Сказал, что я ни в чем не виновата. И не злился на меня. Только сердит немного… А это потому, что… он все еще меня… — опять пауза, и вдруг воскликнула, схватившись за щеки: — Боже, он же не так меня понял! Я не то хотела сказать!..
Светлана внезапно сорвалась, проскользнула в дверях мимо Мадам и спешно пошла сквозь толпу к аллее. Перед ней расступались, давая проход. Ее белое короткое платье уже растворилось в темноте, а народ все стоял, безмолвствуя, глядя ей вслед. Тут сбоку, из-за кустов, с громким свистом взметнулась ракета и с хлопком разорвалась над головами звездчатым шаром. С шипением вспыхнули огненные фонтаны, и завертелись колеса, разбрасывая искры. Еще залп — и новый шар салюта раздулся сверху. После третьего народ уже позабыл о Светлане, прыгая от радости и аплодируя огненной феерии.

Микуло вышел из комнаты, оставив Светлану. Марина поджидала в коридоре. Подглядывала из-за косяка двери. Взял ее за руку, пошли к выходу на задний двор.
— А… — хотела ему что-то сказать, как только за ними хлопнула дверь.
Микуло жестом прервал ее, прося подождать. Остановился, достал мобильник, сделал вызов: «Элеонора Петровна, — сказал в трубку, — мы всё. Уходим. Спасибо вам!.. Не беспокойтесь! Ничего такого с ней… Еще раз спасибо! До свидания».
Закончив вызов, взял Марину за руку. Через двор к тропинке сквозь парк, ведущей к дальней калитке, подсвечивая путь мобильником.
— Ты как? — спросила она.
— Никак.
— Что-нибудь почувствовал к ней?
— Ни… че… во, — ответил с расстановкой.
— Как это — ничего?
— А так. Будто встретил совершенно незнакомую женщину.
— Но ты же с ней так долго жил! Должно же хоть что-нибудь…
— Ай! Не говори ерунды!.. Кстати, что такое понты?
— Не знаю. Сам сходи, спроси у нее!
— Ну уж нет! С меня хватит.
— Да. Какая же она вульгарная! Я вообще не понимаю, как ты мог такую полюбить!.. А?!
— Хм! И сам не понимаю.
— Но любил же?!
— Любил, не спорю. Но, знаешь… Сейчас вот что подумал… Любил-то вовсе не ее, а маску. Маску простой, скромной провинциалки. Это только потом стал догадываться, какая она на самом деле, когда было уже слишком поздно, когда Федор Иванович, тот судья, глаза раскрыл. Но то была всего лишь догадка. Сейчас окончательно убедился. А тогда не замечал, что у нее под маской. Доверял ей. Потому что молодой был, глупый.
— Ничего себе, молодой! Когда женился на ней, тебе было столько же, сколько и мне сейчас.
— Ну так девочки взрослеют раньше.
— А мальчики вообще не взрослеют. Ты, вон, у меня еще пацан пацаном.
— Это плохо?
— Нет, это хорошо, — обхватила его за талию и прижалась боком.
Дошли до калитки. Вышли на улицу, где их ждала машина.
— Э-э-эх! — вздохнула с облегчением, прежде чем сесть. — И все равно — я лучшая! Правда?
— В миллион раз, — Микуло обнял ее рукой за плечи и поцеловал в лоб.
— Всего в миллион?! Так мало?!
— В миллиард.
— М-м-м… Противный! — и опять облегченно вздохнула. — Сказал бы, что я самая-самая лучшая!
— Я это и сказал. Ты у меня лучше всех на Земле!.. Нет! Во вселенной!
Похоже, она уже не ревновала его к бывшей.

На следующей неделе, в среду, у Марины пошли схватки. Все чаще. Поэтому Микуло отвез ее в областной роддом, готовиться к родам. Она всячески отпиралась, отказывалась ложиться, не желая расставаться. Настоял. Оставив ее отдыхать в отдельной палате, вышел на улицу. Во дворе роддома увидел сухонькую старушонку в черном: платок, кофта и юбка до земли. То та самая Маруня, прикидывающаяся немощной. По-прежнему клянчит деньги у папаш, встречающих мамаш с новорожденными. Прошел мимо, на улицу. Спускаясь к озеру, остановился напротив кустов, где нашли Сетку и ее Пашку. Вздохнул, перекрестился. Двинул дальше. Вдоль берега по дорожке к Университетскому мосту, с которого в декабре цэрэушник в отставке и наш фээсбэшник кормили лебедей. Перешел на другую сторону, и опять вдоль озера.
— Э-э-э! Молодой, красивый! Давай, погадаю! — услышал сзади и сбоку детский звонкий голосок.
Остановился. Замер. Сердце сжалось и не хотело разжиматься. Через мгновенье заколошматило так, что чувствовал каждый удар. Ледяной холод волной по телу. Поджилки затряслись. Медленно обернулся. Перед ним девочка лет четырех в пестром платьице. Смугленькая, волосы черные и глаза большущие. Такие же темные, как и у той молодой цыганки, напророчившей бед в аэропорту, когда вернулся из Приуралья. У девочки те же самые глаза. И от этого взгляда ему стало страшно.
— Ну!.. — весело настаивала девочка. — Всю правду скажу! Позолоти ручку!
Микуло стоял, не в силах оторваться от этих глаз. Вдруг лицо девочки изменилось, словно окаменело. Радужку затуманило серебристой пеленой, в которой звездочки заискрились. И глядела она сейчас не на этот мир, а куда-то внутрь, в себя, в бесконечность. Он смотрел в эти неправдоподобные детские глаза и с ужасом ждал, что сейчас ему напророчат. Маленькая цыганочка кратко и резко вдохнула, серебристая пелена в глазах исчезла, личико оживилось. Внимательно смотрит на него и молчит. Тут ее губки поползли в улыбке, и она рассмеялась звонко, весело, непосредственно, по-детски. Так, заливаясь хохотом, развернулась, хотела убежать.
— Девочка, постой! — остановил ее, опомнившись.
Микуло только сейчас понял, зачем ему тогда понадобилась найденная на вилле, в сейфе, золотая монета, зачем взял с собой. Вспомнил последние слова молодой цыганки той весной, когда чуть не сдох от голода: «Найдешь монетку золотую, прибереги. Потом ею ручку позолотишь. Не забудь только!» Спешно достал бумажник, вынул золотой Динар Хашими и, держа двумя пальцами, протянул девочке. Она выхватила, зажала в кулачке, подняла над головой, и, взвизгнув, побежала в сторону скамейки, крича радостно: «Мама! Мама! А мне дядя денюшку подарил!» На скамейке сидела та самая молодая цыганка. Неизменно элегантная. Серый костюм из зауженной юбки и жилетки, под которой ярко-синяя блуза с объемными рукавами, заколотая под горлом крупной брошью. Встречая подбегающую девочку, встала, взяла за руку. Посмотрела на него, улыбнулась, кивнула несколько раз. Потом повернулась и вдвоем с дочкой пошла по дорожке вдоль озера, в противоположную сторону.
Только сейчас Микуло с облегчением выдохнул. Что-то тяжкое, давящее, долгие годы не дававшее покоя, окончательно свалилось с души. Стало совсем легко. «Все будет хорошо! — утвердительно сказал сам себе. — Все будет!..»

Эпилог

Что потом случилось с Микуло и Мариной, собственно, рассказывать незачем. Веселый, задорный смех девочки-цыганки сказал куда лучше любых слов. Добавлю только, что в пятницу, тринадцатого августа, Марина родила мальчика. Четыре сто — вес, пятьдесят три — рост. Мрачное сочетание числа и дня недели появления на свет никак не повлияло на его судьбу. Обычный ребенок в обычной семье любящих родителей. Назвали Николаем, кое имя покойные дедушка с бабушкой хотели дать его отцу и по ошибке зарегистрировали как Микуло. Правда, отец Марины, тоже Николай, с гордостью считал, что внука назвали в его честь. После рождения первенца уехали в Швейцарию. Прожив там год, вернулись обратно. Марине надоели заграницы еще с рейсов, когда ходила в море буфетчицей на контейнеровозе. Чуждо, скучно, пресно. Да и ребенок, считала, должен воспитываться на Родине. Еще и бабушка с дедушкой, ее родители, всегда в помощь. Здесь построили загородом дом. Обычный, не очень большой, как у всех, без наворотов. Микуло пришлось жить на две страны. Тяжко, хлопотно. Но куда деваться? Совершенно не разбираясь в химии, но будучи хорошим администратором и бизнесменом, наладил работу в корпорации, доставшейся в наследство, даже лучше, чем прежний хозяин. Три-четыре дня в неделю — в Швейцарии. А на выходные обязательно домой, к жене и сыну. Марина тоже без дела не сидела. Совмещая роль мамы, взвалила на себя непростые обязанности попечителя благотворительного фонда помощи бездомным. Через два года после описываемых событий родила девочку. Назвали Катя, в честь матери Микуло. Потом хотели еще и третьего, но врачи отсоветовали. Вот, как-то так…
Ценные бревнышки выдержанного леса, которые наш герой нашел в озере Борода, затерянного в глухих Приуральских лесах, никому не принесли счастья. Тот лес, что добыл Николай Анатольевич, который Светлана с Юрием продали по дешевке, весь сгорел на складах фирмы «Бредер Штользе», что в местечке под австрийским Зальцбургом. Шаровая молния, возникшая неизвестно откуда, минуя все громоотводы, вдарила под навес над штабелями сушившихся бревен. Полыхнуло сразу. Гидранты не работали по причине отсутствия электричества, которое почему-то именно тогда отключилось впервые за тридцать лет. Пока ждали пожарных, огонь перекинулся на другие штабеля. В общем, по прибытии огнеборцев, полыхали все склады с лесом. Ни подступиться близко, ни залить водой уже никак. Почти все складские запасы сгорели. Фирма обанкротилась.
Макс Клюге, нежданно обогатившийся почти на пятьдесят миллионов евро за счет глупой нерасчетливости и незнания Светланы с Юрием, умыкнувших лес у Окопова и продавших его чуть ли не вдесятеро дешевле, погиб. Медведь задрал, когда на следующий, 2005 год, отправился добывать оставшийся в озере Борода лес. Всего-то на пару дней приехал проинспектировать ход работ. Вечерком зачем-то отошел от лагеря в лес и… пропал. Хватились поздно. Только через день нашли часть его обглоданных косточек. Останками поживились еще лисы, барсуки да прочие мелкие хищники. За богатое наследство не на шутку сцепились родственники. И там без жертв не обошлось.
Макар Анисимович, бригадир бригады артельщиков… Так про него можно отдельный авантюрный роман написать. Весной 2005-го к ним, в Ворошилово, вместо Николая Анатольевича Окопова прибыл азиат, казахский немец Макс Клюге в сопровождении представителя губернатора Края. Заявили, что озеро Борода и -и его содержимое теперь принадлежат совместному российско-австрийскому предприятию. Предложили Макару Анисимовичу работать на них. Тот, помня прощальный разговор с Николаем Анатольевичем, что оставшийся в озере Борода лес могут и отжать, согласился. Но при этом назвал такую цену за каждый куб добытого в озере леса, что поверг в шок новоявленных владельцев. Не сторговавшись, те решили нанять других, подешевле. Однако артельщики заявили, что эстакада, возведенная для спуска бревен из озера к реке, баржи, трактора, подъемные механизмы и прочее оборудование принадлежат им. Ни продавать, ни сдавать в аренду они их не собираются. Подобная наглость руководство совместного предприятия сильно возмутила. Охолонить зарвавшихся артельщиков, а заодно прибрать к рукам все им нужное, решили по старинке, как в девяностые. Вызвали бригаду крутых пацанов с автоматами. Каким-то образом артельщики узнали о приближении к их лагерю вооруженного отряда, хотя организаторы хранили это все в строжайшей тайне. Банда из двадцати человек высадилась на берег реки ночью. Окружили лагерь артельщиков. А там — никого. Только под утро смогли случайно поймать рыжего Вадюху, что играл на гитаре. Он сутки охотился в лесу и не знал, что здесь творится. Парня избили знатно, стоять не мог. Его заперли в бане. Братки, по всем правилам военного искусства, взяли под охрану объекты, ожидая прибытия новых рабочих. В первую же ночь из бани исчез Вадюха и двое его охранников, дежуривших посменно. Организовали поиски. Никаких следов — как сквозь землю провалились. На следующую ночь пропали еще двое. Взбешенная братва толпой ринулась на поиски. Да куда там? Артельщики, все охотники и следопыты, в отличие, знали здесь каждую тропку, каждую сопку. Крутые пацаны, поплутав по горам и болотам, вернулись ни с чем, недосчитавшись двоих. В лагере не обнаружили еще троих, оставшихся сторожить. И все припасы исчезли. А с ними — и лодочные моторы. Сами же лодки стоят на мелководье, полные воды. Днища пробиты. Уже не до шуток. Считавшие себя крутыми чуть не обделались от страха. Да, это вам не мелких коммерсантов по городам кошмарить. Здесь дремучий лес. Здесь свои законы. Запершись в бараке, два дня в страхе, голодные и измученные, ждали вертолет для эвакуации, ощетинившись в окошки дулами автоматов. В конце концов, Макс Клюге и представитель губернатора приняли решение, что будет проще и дешевле заплатить артельщикам требуемое, чем устраивать войну с такими вот опытными партизанами. Пленных братков, сильно покусанных комарами, выпустили. А тем временем в этих баталиях месяц навигации на реке был упущен.
Тот год вообще выдался неудачным. Лето засушливое. Вода в реке низкая. Из-за порогов баржи грузили наполовину. Да и то в одном месте приходилось делать перевалку: бревна разгрузить, по берегу волоком трактором, потом за мелями снова грузить. За сезон всего восемь тысяч кубов удалось вывезти. Так что артельщики получили на брата даже меньше, чем в прошлом году.
Но и на этом беды новых владельцев леса, затопленного в озере Борода, не кончились. Что медведь задрал Макса Клюге, так это для них не беда. Наоборот, обрадовало. Куш-то делить больше не с кем. В сухую, жаркую погоду четверть бревен просто полопались. Но и это не всё. Добытый лес, загруженный в Северном порту на два судна, так и не дошел до порта назначения. Одно затонуло в шторм где-то в Норвежском море. Другое село на мель в проливе Копетдаг. И вот какого лешего его понесло к датскому берегу? Часть груза с того судна была утеряна. Ну а что удалось снять, то судьба этого неизвестна. Но не думаю, что кому-то это принесло хоть какую пользу. Проклятие шамана Кайнына, наложенное на озеро Борода и его содержимое за смерть брата, все еще действовало. Сразу после всех этих трагедий слухи о проклятии поползли по району. Краевое руководство решило не искушать судьбу. Подсчитав убытки, больше попыток добыть и вывезти затопленный лес никто не предпринимал. В озере до сих пор осталось на дне не менее восемнадцати тысяч кубометров очень ценной, но проклятой древесины.
Сам же Макар Анисимович и его жена, Екатерина Никифоровна, продолжили жить, как и жили, вдвоем, отшельниками на берегу реки, в заброшенном поселке Ворошилово. Огород, скотина, охота, рыбалка, грибы и ягоды. Раз в пару лет сыновья навещали. Оба женились, внучат нарожали. Вот только однажды, весной две тысячи одиннадцатого, получили неподписанную радиограмму: «Анисич, не менее трехсот евро в сутки с человека». Странная какая-то. А через день к ним прилетел вертолет с восемью иностранцами на борту. Туристы-экстремалы. Говорят, о Ворошилово узнали из рекламы в интернете. Вот собрались, прилетели посмотреть дикие места, поохотиться, рыбку половить, от цивилизации отдохнуть. Пробыли неделю и уезжать не хотели. Все в восторге. А как улетели, через три дня еще группа, потом еще. Так и раскрутился поселок артельщиков, став турбазой любителей нетронутой природы. И кто это послал радиограмму? Кто давал рекламу? Непонятно. Макар Анисимович, конечно, догадывался, но об этом не распространялся. Отнекивался, улыбаясь в бороду.
Неразлучная троица бомжей, Кандагар, Андрон и Булкин, таки расстались. Летом две тысячи восьмого их не очень вежливо попросили покинуть «Гвиану», теплоузел на территории заброшенной стройки. Стройку возобновили, а в самом теплоузле начали капитальный ремонт. Лишившись пристанища, еще некоторое время держались вместе. Сначала отвалился Булкин. Попался на крупной краже и загремел на нары аж на пять лет. Вскоре, и Кандагар с Андроном разбежались. Сцепились по пьяни в драке. После так и не помирились.
Осенью десятого года к одному из домов на окраине подъехал микроавтобус. Вышли двое в рабочих комбинезонах. Подошли к подъезду, спустились в подвал. Через минуту вывели грязного, оборванного, изможденного старика, от которого воняло. Сальные патлы в сосульках. Спутанная борода. Еле держался на ногах. Исхудал, всего трясет. Воспаленные глаза слезятся, и круги под ними. Только с большим трудом в нем можно было узнать Кандагара. За год до этого его резко подкосило, и за какой-то месяц он из плотного, здорового мужика стал немощной развалиной, еле влачащий ноги. Когда его выводили из подвала, не сопротивлялся, не спрашивал куда. Покорно следовал, поддерживаемый под руки. Микроавтобус отвез его за город, в Исаково, в дом престарелых. Там его отмыли, постригли, одели в чистое и дали отдельную комнатку с телевизором. Месяца через два чуток оклемался. Отъелся, поправился. Держался особняком, прогуливаясь в парке, опираясь на палку. Лишь когда выпьет, становился разговорчивым, досаждая другим постояльцам своими россказнями, как геройствовал в Афганистане, в котором на самом деле пробыл всего один световой день. Выпивку делал себе сам. Во время приема пищи садился за стол с теми, кто уже не в состоянии пожаловаться. Нагло ныкал у них сахарок и варенье, из которых делал брагу, настаивая в трехлитровых банках с натянутой на горлышко резиновой перчаткой. Его пребывание там кто-то оплачивал. Вот кто это, Кандагара никогда не интересовало. Воспринимал как должное. В апреле восемнадцатого года скоропостижно скончался. Тромб оторвался.
Насчет Андрона… Приблизительно в то же время, когда Кандагара вытащили из подвала, с разницей в несколько дней, к нему на стоянке возле супермаркета подошел неулыбчивый человек в черном. Там Андрон с ранья занимался своим обычным делом: стрелял мелочь у прохожих. Правда, уже ничем не напоминал нуждающегося интеллигента. Свой парадный реквизит: плащ, костюм и шляпу — давно потерял. Стал как обыкновенный забулдыга-попрошайка с перемотанными изолентой дужками очков, с жалостливой физиономией заглядывающий в глаза тех, у кого клянчил. Неулыбчивый человек спросил:
— Поработать не желаешь?
— Поработать?.. — переспросил Андрон. — И что делать?
— Работа не пыльная, интеллигентная.
— Хе! Коли интеллигентная, че б не поработать.
— Только сначала тебя в порядок привести надо.
— Ну, приводи!
Человек отвез Андрона в баню. Отмыли, постригли, побрили. Когда вышел одеваться, своей рванины не обнаружил. Вместо висели новые, еще с этикетками рубашка, галстук, добротный костюм-тройка, светлый плащ, широкополая шляпа, такая же, какая была у него когда-то. Еще нижнее белье, носки, туфли и даже очки в золоченой оправе. Одевшись, глянул в зеркало. Не узнал себя. В отражении — вполне респектабельный, в возрасте джентльмен, с короткой стрижкой благородной седины. Вот только лицо чуть опухшее, нос, щеки красные. Но в целом, выглядел весьма прилично. Перед выходом зачем-то сфотографировали. Сев обратно в машину к незнакомцу, спросил:
— А для чего весь этот парад?
— Как насчет коньячка после баньки? — вместо ответа спросил тот.
— Н-н-н… Не откажусь.
Неулыбчивый достал фляжку, стаканчик из нержавейки, налил по каемку. Андрон взял трясущимися руками и в два глотка выпил. Дорогой, зараза, вкусный, ароматный, давно забытый. Машина поехала. А Андрона че-то после бани и коньяка сморило. Глазки протянул. Голову свесил на грудь. Уснул.
Проснулся уже в другой машине. Садился в обычную легковушку, а оказался во внедорожнике. Гораздо выше над землей, и запах нового салона. Да и сидеть не так. Темно, фонари горят. Огляделся. Место какое-то странное. Вроде незнакомое, и в то же время до боли родное, близкое. Тихая улочка. Справа кусты и пустырь, заканчивающийся обрывом, за которым поблескивает широченная река, отражая огоньки далекого противоположного берега. Слева — пятиэтажка. На углу, в свете фонаря, табличка с названием: «Ул. Чуйкова». Увидав ее, Андрон замер.
— Проснулся? — вывел из оцепенения неулыбчивый, сидевший рядом, за рулем. — Тогда выходи!
— Куда? — еле прохрипел Андрон, не отрывая взгляда от таблички.
— Еще не догадался?
— …
— Давай-давай, выходи!
— Не-не! Не пойду! — Андрон в испуге затряс головой и вжался в спинку сиденья.
Неулыбчивый вышел из машины, обошел, открыл пассажирскую дверцу.
— Мы что, зря сюда столько тащились? Выходи, говорю!
— Не-не! — упирался Андрон.
Неулыбчивый взял под локоть и с силой потянул, вытаскивая упирающегося Андрона. Тот некоторое время молча цеплялся, не желая вылазить, но все-таки сдался. Ссутулившись, руки в карманы, пошаркал вслед за незнакомцем. Обошли дом. Первый подъезд. Металлическая дверь на кодовом замке. Этот мужик знал код. Открыл. Вошли. Поднялись на третий этаж. Квартира девять. Остановились перед дверью.
— Твой паспорт, — неулыбчивый передал новенькую книжицу. — Банковская карта, — передал карточку. — У нее пин-код — день и месяц твоего рождения. А это документы на машину, на которой приехали, — передал сложенный листок и техталон. — Теперь она твоя.
Андрон принимал корочки и бумаги, неотрывно с ужасом глядя на дверь.
— Это твой последний шанс, — добавил неулыбчивый. — Смотри, не профукай его! Ты меня понял?
— Д… Д… Да, — заикаясь, хрипло ответил.
— Тогда звони!
Андрона словно парализовало. Стоит недвижимый, глядит на дверь расширенными глазами. В одной руке — пачка с документами, а другой мнет шляпу, прижав к груди. Неулыбчивый сам нажал кнопку звонка и сразу пошел по лестнице вниз.
Щелкнул замок. Дверь открылась. На пороге невысокая, полная женщина в халате. Открытый лоб, округленькие щечки, курносый носик и небольшой подбородок. Негустые волосы собраны сзади в короткий хвостик на резинке. А вот глаза прежние, большие и серые, как и тогда, давным-давно. Смотрят на него, не мигая. Не выдержал ее взгляда. Опустил глаза и стал краснеть. Она устало облокотилась плечом и головой о косяк. Так и стояла, все глядела на него.
— Верунчик… Ты это… Пожалуйста, не… — через минуту начал он, запинаясь. — Прости меня… Я вот… еще тогда хотел попросить… Но… Но… Твой отец не дал, заставил уехать.
— Знаю, — тихо сказала.
— Прости!
Не ответила. Еще некоторое время молчали. Она глядит на него, а он — себе под ноги, не смея глаз поднять.
— Андрюша, ужинать будешь? — негромко спросила его.
— М-гу! — живо закивал головой, все так же не глядя.
— Тогда чего встал? Домой заходи!
Вот так через шестнадцать лет и встретились двое, разлученных из-за его ошибки молодости, из-за никчемной и глупой измены с озабоченной старшеклассницей, а также из-за ее отца, карьериста и деспота. Вера, жена Андрона, все это время не могла его забыть. Все равно любила, несмотря на измену. Когда его отправили в КПЗ, под давлением отца подала на развод. Потом, также под давлением, вышла замуж за перспективного парня, сына знакомых. Родила дочку. Через год развелась. Еще раз устроить личную жизнь у нее не получилось. Да особо-то и не пыталась.
Андрон остался жить с Верой, бывшей женой, в той самой квартире в Волгограде, которую им на свадьбу подарил тесть. Ему потребовалось полгода, чтобы освоиться в нормальной жизни. Банковскую карточку, на которой было изрядно, отдал Вере, дабы не сорваться. Следующей весной восстановил диплом института. Устроился детским тренером по теннису. Сейчас вот уже нянчится с внуком, которого считает своим. Они с Верой до сих пор ломают голову, за кого ставить свечку. Даже предположить не могут, кто это такой, давший им еще шанс.
Булкин вышел по УДО в одиннадцатом. Еще на зоне получил уведомление о смерти какой-то дальней родственницы, о которой ничего не знал. Он оказался единственным наследником однокомнатной квартиры в Калининграде. Так что теперь ему было, куда возвращаться. Квартира небольшая, уютная, хорошо обставленная новой мебелью. И, главное, вместо ванны — вместительное джакузи. Однако, как говорится, горбатого только могила… Заселился — и сразу кутежи да пьянки, радуя соседей шумом, воплями, регулярными драками. Через полтора года квартиру пришлось продать. Иначе грозились забрать по суду за долги по коммуналке, которую ни разу не платил. Оставшиеся деньги разлетелись за пару недель в тех же пьянках. После стал регулярным постояльцем Приюта бездомных имени Василия Даниловича Енешти, пока в тринадцатом вновь не загремел на нары, опять же за кражу.
Еще один завсегдатай теплоузла «Гвиана», юродивый Юзик, невзлюбивший и подставивший Бабасук, в феврале шестого погиб. Можно сказать, на рабочем месте, когда просил милостыню, протирая колени у пешеходного перехода на оживленном перекрестке. Смерть нелепая и в то же время закономерная. На том перекрестке регулярно случались аварии. Сам Юзик был свидетелем не менее двух десятков. Всегда радовался происшествиям, потом взахлеб шепелявил о них собутыльникам. На этот раз какой-то дедок, совершенно не обращая внимание на горящего красного человечка на светофоре и не глядя по сторонам, решительно ломанулся по переходу на противоположную сторону улицы, куда ему, видать, ну очень приспичило. В общем, та же ситуация, что и с нашим героем, Окоповым, когда тот чуть не попал под колеса такси, везшего Светлану из аэропорта. Я же говорю, все на свете повторяется… И неоднократно. Ну а тогда — долгое «Би-и-и!» сигнала. И сразу громкое «Щ-щ-щ!» шин по гололеду. Легковушку занесло, развернуло, и углом заднего бампера — в Юзика. Мгновенная смерть. Через день его место занял другой, безногий в тельняшке десантуры под расстегнутой курткой. Типа, инвалид Чеченской войны.
Жужу и Лео Бо. Жужу, уже просто Ксения Воловсен, и ее дважды бывший муж Лео, он же Леня Борисов, после удачной операции по экспроприации активов у Светланы вернулись в Санкт-Петербург. На вырученные деньги Ксения основала собственный торговый дом модной одежды. Прогорела. Вложилась в новые тренды, которые в России так и не выстрелили. Крупные партии товара зависли. Ведь для ведения бизнеса одной только предпринимательской жилки недостаточно. Нужны еще трезвый расчет и благоразумная осмотрительность. Вот этого, с ее авантюрным складом характера, Ксении, явно, не хватало. Вылетев в трубу, опять устроилась старшим менеджером по закупкам в одном из известных торговых домов. Леня занялся тем же, в чем набил руку еще в Ницце. Открыл мастерскую по ремонту двигателей катеров и яхт, коих в городе на Неве было предостаточно. Так что на жизнь хватало. Года через четыре им обоим наскучили их свободные отношения. Практически перестали ходить друг от друга налево. Третий раз поженились. Жужу вновь стала Борисовой.
Сбылось предсказание Окопова, которое дал капитану Красавкину, прежде чем тот вернулся в камеру изолятора ОВД, в которую угодил по прибытии из Приуралья в Калининград: «Послушай, капитан! Помяни мое слово! И тебя когда-нибудь... Через коленку... Поперек хребта... Как и ты меня сейчас!» Напомню, что подполковник Чижов, покровитель Юрия, дабы обеспечить лояльность и молчание капитана в деле о рейдерском захвате имущества Окопова, предложил ему место подле себя, в Управлении, на майорской должности. Но не с тем связался капитан. Его взяли туда не столько, чтоб молчал, а больше в качестве козла отпущения. При очередной министерской проверке в отделе, возглавляемом Красавкиным, тогда уже майором, выявили массу нарушений да злоупотреблений. Отделался несколькими месяцами нервотрепки и позорным увольнением.
Один из главных злодеев романа — подполковник Чижов… Так такие никогда не тонут. На деньги, что получил от Юрия за покровительство в деле Окопова, купил себе место в Москве, в Главном управлении. Дослужился до полковника. До генерала — средств да связей не хватило. В пятнадцатом ушел на пенсию. Сейчас живет в своем доме, в Подмосковье. В свое удовольствие: сад, огород, пчелы. Ни жены, ни детей, ни внуков.
И еще хочу упомянуть об одном персонаже, разок мелькнувшем в повествовании. Михаил Исакович Портницкий, старинный друг отца Окопова и, несмотря на национальность, крестный Николая. Михаил Исакович остался единственным, кому наш герой до возвращения в Калининград еще не вернул долг. Из всех кредиторов Окопова он один не написал на него заявление в милицию. С дядей Мишей Микуло должен был объясниться сам. Как бы ни было тяжко, но обязан. Это случилось уже осенью, через месяц после возращения Микуло в Калининград.
— Здравствуйте, дядя Миша! — поздоровался Микуло, когда открылась дверь.
За эти годы крестный не сильно изменился. Только стал заметно сутулиться, и движения медленные.
— Ну, здравствуй, крестник… — ответил на приветствие. — Пришел?..
— Да, вот.
— Коль пришел, проходи! — посторонился, пропуская. — Чаю будешь?
— Буду.
— Тогда на кухню.
Зашли на крохотную, в шесть метров. Сели. Дядя Миша поставил и вскипятил чайник, заварил в пакетиках. На стол — варенье, пряники. И все молча.
— Дядя Миш, — Микуло прервал молчание, — я вам долг принес, — выложил на стол толстый брусок, плотно в целлофане. — Двести пятьдесят тысяч зелеными.
— Ого! Ты ж у меня, вроде, только шестьдесят брал.
— Так еще проценты, неустойка и моральный вред.
— Моральный вред?.. Хэ! Так вот во сколько ты его оценил.
— Это еще не все, — Микуло вынул из портфеля файлик с бумагами, положил перед крестным. Сверху связку ключей. — Вы тогда хотели купить дом в Головкино, на берегу канала. Гостиницу открыть для рыбаков. Но из-за меня… Вы… В общем… Это документы на гостиницу. Она на берегу канала, где и хотели. Называется «Рыбацкая пристань». Там и лодки есть с мотором, и снасти.
 — Снасти, говоришь?.. И на кой мне эти снасти?! Анечка умерла. Еще тогда, в декабре четвертого.
— Уже в курсе. Но, дядя Миша, я не… — начал возбужденно.
— Знаю, что не хотел. Знаю, что не виноват, — перебил старик. — И как подставили тебя, тоже знаю. Но ни мне, ни Анечке от этого не легче.
— Дядя Миша, простите меня, пожалуйста…
— Бог простит.
Безмолвный чай с вареньем вприкуску с пряниками. Сказать нечего.
— Я, пожалуй, пойду, — допив, Микуло встал, оставив на столе деньги, документы и ключи.
Крестный проводил до двери.
— До свидания, дядя Миша… И еще раз — простите меня, пожалуйста!
— Э-э-эх! До свидания, крестник!
И без рукопожатия. Дверь закрылась.
Михаил Исакович все-таки воспользовался документами и ключами от гостиницы. Переехал, стал управлять ею. Принимал рыбаков с семьями, да и просто туристов. Отель не пустовал. Небольшое затишье лишь зимой и когда запрет на рыбалку. Там сошелся с женщиной, почти молодкой, еще и пятидесяти нет. Работала у него горничной. Стали жить вместе, не расписываясь. Анна Львовна, покойная жена Михаила Исаковича, думаю, с Небес только радуется за него.
Через несколько месяцев после благотворительного бала в отношении Брюнера Игоря Ивановича, босса Слыча, началась проверка. Однако больше крутили не самого Игоря Ивановича, а его ставленников в структурах власти, налоговых и правоохранительных органах, прокуратуре и судах. Вычистили почти всех. Сам же Брюнер отделался лишь крупными доначислениями и штрафами по налогам. Своей прежней власти в городе если и не лишился полностью, то сильно её подрастерял. Слыч ушел от него, так как для взыскания с должников теперь нужны больше юристы, чем интеллигентные громилы. Покинув Брюнера, Слыч так и не воспользовался предложением Микуло, не пошел к нему работать. Уехал. Говорят, на родину, куда-то под Красноярск.
Молодому Дмитрию Кирилловичу Онищенко, убийце Василия и несостоявшемуся заведующему приютом для бездомных, впаяли девять лет за присвоение в особо крупных. Как ни старался адвокат, суд ему влепил почти по максимуму вилки. Посчитал верхом безнравственности обкрадывать и наживаться на обездоленных. Его отец получил двенадцать. Кроме делишек по значительному завышению сметы на ремонт приюта и выставления счетов, не подтвержденных работами да материалами, вскрылись и другие махинации, которыми папаша занимался на должности начальника одного из департаментов мэрии. Этому досталось за то, что воспитал такого вот звереныша. Попав на зону, Дмитрий по привычке повел себя борзо, за что его чуть не опустили. В последний момент сообразил и униженно вымолил прощения. Пару лет ходил в полуопущенных, пока подхалимажем да лестью не выбился в шестерки у блатных. Отличался особой жестокостью в наказании провинившихся. За это и отсидел от звонка до звонка. В девятнадцатом откинулся. Выйдя на свободу, тут же записался в ярые оппозиционеры, примкнув к какой-то некоммерческой организации, спонсируемой из-за рубежа. Строил из себя невинного узника совести. Как ни странно, прошло. Под это дело получил вид на жительство в Германии, что, собственно, и было его целью. Сейчас живет в Мюнхене, получает пособие. Наивные немцы даже не знают, что за зверя приютили и в какой момент у него это проявится. Вернее, знать не хотят. Ну так им и надо.
Геннадий Арсентьевич, дядя Светланы, запоров дела в вверенных ему компаниях, сбежал за границу незадолго до возвращения племяшки в Калининград. Склеил ноги из страха перед уголовным преследованием за сокрытие налогов, невыплаты зарплаты работникам и чтоб не отчитываться перед хозяйкой за свои делишки. Уголовное дело так и не завели. Все долги по зарплате были покрыты при процедуре банкротства. Однако Светлана через мать, поддерживавшей контакты с братом, сообщила, что дело-таки возбудили и дядю объявили в розыск. Так мстила ему за то, что три года водил ее за нос, пугая Окоповым и какими-то крутыми из Приуралья.
Полтора года Геннадий Арсентьевич блудил по свету. За это время успел потратить все, что было. Все триста сорок тысяч баксов. Не буду распространяться, как ему это удалось. Скажу только, что последние сорок тысяч у него умыкнула хохлушка, с которой пару месяцев сожительствовал на Кипре. Оставшись без цента в кармане, еще несколько месяцев жил под эстакадой в Никосии, перебиваясь поденной работой: от мытья туалетов, до раздачи флаеров. Его сестра, Виктория, мать Светланы, сжалилась мольбам брата, выслала ему деньги на обратную дорогу. У нее тогда были. После смерти отца, деда Светланы, на пару с младшей сестрой продали родительский дом, как только вступили в наследство. Приличную сумму взяли. Как-никак, дом на берегу залива, пятнадцать минут пешком до моря.
Вернувшись в Калининград, Геннадий Арсентьевич сразу к благоверной. Хотел повиниться и спеть песню про то, как соскучился, как вынужден был срочно бежать, чтоб не загреметь за решетку. И что?! Выставила. Сказала: «Пи… (ой, простите!) *Шуруй* туда, откедова приполз!» Захлопнула дверь перед носом. Сунулся к сыновьям за кровом. Отпрыски, занятые своим, на порог не пустили. Хотя это он купил им квартиры. Потыкался-потыкался туда-сюда. Опять к своей Людке. Скривила физию, но впустила. Сперва спал на кухне, на неудобном угловом диванчике. Потом и до кровати допустили. И пошли нотации с выговорами, с уничижительными обращениями, похлеще того, что было до его генерального директорства. Пробовал судиться с сестрами, чтоб поделились частью наследства. Не получилось. Суд признал неуважительной причину пропуска срока на его принятие. Начал искать работу. Странно, но должности генерального директора никто так и не предложил. После долгих мытарств, опять же, через жену, Людку, и ее родителей, устроился слесарем в мастерских. Сейчас уже на пенсии. Однако до сих пор, суки, никакого уважения. Несмотря на возраст, никто по имени-отчеству так и не обращается. Гена, Генка, Геныч или Арсенька, на худой конец. Это единственное, что его до сих пор гложет, заставляя каждую пятницу запираться в гараже наедине с бутылочкой беленькой и колечком дешевой колбаски.
Ансамбль народной песни и танцев «Веселухи» под руководством Веселова Петра Савельевича в декабре десятого года переехал в новое здание «Дома народного творчества». Дом содержался на средства благотворительного фонда, возглавляемого Мариной Николаевной Акоповой. Петра Савельича назначили заведующим. Не получилось. Музыкант ну никак не был приспособлен для административной работы. Через пару месяца назначили другого. А Петр Савельевич так и остался руководить народным коллективом «Веселухи», проводя репетиции уже в собственном зале.
Солистка, Верочка Вистунова. Так ею заинтересовались в Московской консерватории. Только ради нее из столицы прибыл декан вокального факультета. Прослушиванием остался доволен и забрал Верочку с собой, учиться в одиннадцатом классе школы при консерватории. И здесь без Микуло Сталиковича не обошлось. Это всё он устроил, за что Верочка ему очень благодарна.

Что ж, вроде, никого не забыл. Осталась только Светлана, ради которой, собственно, и затевался этот эпилог. Длинноватое вступление получилось. Потом пришло в голову, что моя героиня заслуживает отдельной главки. Так и поступлю. Назову ее просто:

Отдельная главка в эпилоге. «Он все еще меня…»

«Это потому, что он всё еще меня любит», — произнесла Светлана и умолкла. Она сидела в мягком кресле, откинувшись. Глаза закрыты. На лице умиротворение. Руки на подлокотниках. Сомкнутые ножки ровно. Волосы, крашенные под естественный русый, заплетены в короткую косу. Макияжа, практически, нет. Только губки чуть-чуть. Скромное, в горошек, синее платье до колен, подпоясанное узким пояском. Туфли-лодочки. Белые носочки.
Небольшая темная комната. Тихо. Лишь мерное «Тук… Тук… Тук…» черного метронома на массивном письменном столе, неярко освещенном лампой. В тени, перед столом — Светлана в кресле. За столом, на стуле — пожилая женщина в вязаной кофте-безрукавке поверх бледно-голубой блузы. Добродушное лицо типичной бабули с лубочных картинок. Седые волосы собраны на затылке. Пухлые щеки. Небольшой, правильный нос. Губы в мелких морщинках. На лбу, у переносицы — крупная бородавка с торчащими волосками. Очки в ретро-стиле с круглыми линзами. Под ними блекло-серые, уставшие глаза. Что-то записывает в большую тетрадь в клетку. Рядом, на столе, диктофон. То Яганина Таисья Олеговна, психиатр из Москвы, профессор, доктор медицинских наук. Светлана попала к ней на прием по знакомству через Элеонору Петровну, Мадам Элеонору. А той было из-за чего обеспокоиться.
Поначалу Светлана думала, что встреча с Окоповым на балу прошла для нее без последствий. От пережитого шока отошла еще в такси, когда ехала с бала домой. Чуть успокоившись, подумала: «Ну, Окопов… Ну, живой. И, что?.. Черт-то оказался не так страшен, как себе малевала. Не убил, не избил, не наорал. Спокойно все. Даже сказал, что и сам виноват. Прощения так просил, что ли? И за что?.. А я тоже хороша! Вот зачем ему про «ля-ля» и «понты» ляпнула?! Ведь не то хотела сказать! Не то!.. Ладно уж, сказала и сказала! Что теперь поделаешь… Фу-у-у! Вроде, пронесло!»
Только пришла домой — сразу звонки. Звонили приятельницы, оставшиеся на балу. Переживали. Светлана всех успокоила, сказав, что с ней ничего страшного не произошло. Всего лишь встретила бывшего. А кричала от неожиданности. Главное: так, присела передохнуть, закрыла глаза, открывает — его рожа прямо перед ней. Вот как тут не испугаться и не заорать? Потом спокойно поговорили. Ничего такого. Обычное: «Как дела?.. Нормально?.. Ну и у меня все норм». Обменялись парой фраз, и он ушел. Говорить не о чем от слова «Вааще!»
Девчонок-то успокоила, а вот они ее — нет, сообщив, что у Окопова сейчас другое имя, Микуло Сталикович. Оказывается, он и есть тот самый красавчик-меценат, недавно приехавший из-за границы, о котором целую неделю ходили всякие слухи. Еще сказали, привез с собой беременную жену. Ничего себе такая, симпатичная. Знают же, стервы, куда давить, чтоб больнее было! Ведь ничто так не бесит, как успешность бывшего и что счастлив с другой. Эту информацию Светлана воспринимала внешне спокойно, даже отшучивалась, гася внутреннее раздражение виски со льдом и сигаретами.
Следующим утром, в субботу, звонки продолжились. И каждый всё более и более раздражал. Наконец, достали так, что отключила телефон. Сидела на диване перед телевизором, смотрела, совершенно не внимая тому, что там мелькает. Думала о бывшем, о вчерашней встрече на балу. Первое, что почувствовала, — это разочарование. Спал флёр таинственности с того желанного мужчины ее снов. Неизвестный, о ком грезила, оказался собственным бывшим мужем, которого за четыре года брака, считала, изучила вдоль и поперек. «А я-то думала!.. Каким банальным всё оказалось! Вот же облом!»
На этом, решила, хватит об Окопове. Хотела выкинуть из головы. Тем более и переживать на его счет уже нечего. Как оказалось, напрасно столько лет боялась, жила в страхе. Ровным счетом ничего не произошло, и всё обошлось благополучно. Можно его вычеркивать. А он, гад, всё лез и лез ей в мозг, не желая уходить. Как-то незаметно завязала с ним мысленный диалог, в котором излагала то, чего вчера не сказала, но хотела бы, придумывая за него вопросы, на которые сама же давала ответы. В этой заочной беседе ей удалось полностью оправдаться и доказать, что действовала не по злому умыслу, а вынуждено, и никак не могла по-другому. Так увлеклась, что не пошла на фитнес. К вечеру убедила-таки воображаемого оппонента, что он сам во всем виноват. А Окопов даже с этим согласился. Доказать — доказала, но легче не стало. Появилось какое-то некомфортное чувство, будто ждет чего-то. А вот, чего именно, — непонятно.
Бессонная ночь. За ней унылое воскресенье в четырех стенах. Диван, включенный впустую телевизор, сигареты и виски из бокала по чуть-чуть, с тем же чувством ожидания. Как ни гнала от себя мысли об Окопове, поневоле его образ все лез и лез в голову. Образ не того прежнего, кого помнила, а его позавчерашнего. Вроде бы тот — и в то же время другой, чужой, незнакомый. Как же изменился! Черты обострились, стали жестче, мужественнее, что ли? Вместо прежней короткой челки — глубокие залысины, от чего лоб казался шире. Еще и эта перманентная седая небритость на фоне загара. Глаза другие, пристальные, колючие, смотрят не так. В его взгляде чувствовались спокойная уверенность и сила настоящего мужика. Чтобы сравнить, достала альбомы с фотографиями. Ни одной не осталось, где был бы он. Все его изображения уничтожила еще тогда, в четвертом, сразу после суда о расторжении брака. И зачем?! Вот же дура! Оставалось только по памяти. «Действительно, изменился, стал другим. Все говорят, красавчик. И ведь не врут», — к такому нелицеприятному для себя выводу вынужденно пришла Светлана и сразу постаралась дезавуировать его другим, нелестным.
Вспомнив фразу Окопова: «Мы оба виноваты», ухватилась за нее. Всё ломала голову, в чем именно повинился. Всякое ему припомнила: от занудства до кражи ее денег из сейфа в меховом салоне. Но это все не то. Вдруг встрепенулась и воскликнула: «Стоп!». Воскликнула таким тоном, как Архимед: «Эврика!» Вспомнила! Вспомнила видение, явившееся той октябрьской ночью, за две недели до возвращения Окопова из восьмимесячной командировки. Тогда, как наяву, в белесой дымке привиделся он с какой-то толстой женщиной. Оба голые, трахаются, словно животные какие. Эта мерзость так врезалась в память, будто вчера случилось. Вспомнив, подумала: «Как же права оказалась бабушка! Все-таки, была у него там баба! Была! Ах ты, кобель шелудивый! Потаскун! Бабник чертов! Так вот, оказывается, в чем сознался, в чем виноват!» Понося Окопова последними словами, она почему-то забыла: видение ей явилось в кровати, в которой рядом лежал Юрий, и они там вовсе не книжки читали. Светлана злилась и ругалась на бывшего так, словно все еще принадлежал ей, и она имела на него какие-то права.
Перебрав все известные нелицеприятные эпитеты мужа-изменщика, Светлана к вечеру немного успокоилась и закончила утверждением: «Да, нам есть еще о чем поговорить. Когда придет, я ему задам!.. Нет! Сначала выслушаю, что он там лопочет в свое оправдание. Потом выскажу в лицо всё!.. Ну, надо же! Этот *потаскун* еще и бабу брюхатую с собой привез! Вот как его после этого называть?! Не козел ли?! Ничего-ничего, я ему еще покажу!» Теперь она поняла, чего именно ждала эти два дня. Ждала прихода Окопова. Как виновная сторона, он непременно должен к ней прийти, объясниться, снять ту недосказанность, оставшуюся после их встречи на балу. С чего это так решила?.. Да кто ж ее знает? Вот просто обязан — и всё!
Минули понедельник, вторник, среда. А Окопова все нет. Глаза проглядела, глядючи на дорожку, ведущую к подъезду. Извелась вся в проклятьях: «Где же носит эту похотливую тварь?!» Утром, в четверг, осенило: «Какая я ду-у-ура! Он же не знает этого адреса! Идиотка!» Мигом собралась — в машину и в салон к Мадам Элеоноре, позабыв о существовании телефона.
— Элеонора Петровна! — начала с ходу, без стука ворвавшись в кабинет. — Я знаю, у вас есть с ним связь. Вот! — протянула квадратный листочек из блока. — Это мой адрес. Пожалуйста, передайте ему!
— Светочка, — удивленно воскликнула Мадам, опешившая таким внезапным вторжением и напором визитерши. – Ты это о чем?
— Он не знает моего нового адреса.
— Кто не знает?
— Окопов, разумеется! Кто же еще?! Будьте любезны, передайте ему!
— Послушай… э-э-э! — Мадам хотела что-то сказать, но запнулась, когда обратила внимание на блеск возбуждения в глазах Светланы.
— Только обязательно передайте! — настаивала та. — Обещаете?
— Обещаю, — глухо произнесла Мадам, не желая переубеждать и вступать в прения с гостьей, находящейся в таком вот возбуждении. Проще согласиться.
— Спасибо! — Светлана поблагодарила и тут же покинула кабинет. Ни здрасьте, ни до свидания.
Прошла неделя. Окопов так и не появился. Светлана все это время безотлучно дома, лишь в магазин ненадолго. Время убивала, занимаясь стряпней, чтобы встретить его вкусненьким. Утром всё, приготовленное накануне, отправлялось в мусорку. И по новой готовить. Однажды, уставившись в окно, чисто на автомате потянулась за сигаретами. Только взяла и тут же отбросила, вспомнив: «Ой, че это я?! Он же думает, я не курю! Бли-и-ин, всю квартиру провоняла!» С тех пор больше ни сигареты. Еще через несколько дней, утром, приводя себя в порядок и накладывая макияж, готовясь к приходу Окопова, поймала себя на мысли, как вульгарно выглядит. Эти нелепые рыжие завитые космы, начесанные в объем. Тени на веках и стрелки, тональник, румяна, яркая помада. Ногти трех цветов. В отражении себе показалась пошлой и вызывающей. Тут же в ванну — все смывать. Съездила в магазин за краской для волос, чтобы вернуть себе прежний, натуральный русый цвет. Весь день занималась сменой образа, боясь, если сегодня придет, то застанет ее такой вот растрёпой. Ей хотелось стать, как прежде: скромной студенткой, какой выглядела в день их знакомства. Увы! К вечеру отражение выдало лицо уже взрослой, опытной женщины с заметными морщинками возле глаз, с отпечатком перенесенных горестей и невзгод. И никакие эксперименты с косметикой, которую накладывала так, чтоб ее не было заметно, годков не убавили, свежести юности не вернули. Расстроилась.
Еще один день потратила на шитье. Все ее наряды в шкафу показались тоже слишком броскими и вызывающими. Съездила в магазин, купила ткань, темно-синюю, в белый горошек, такую же, как и у платья, в котором первый раз предстала перед Окоповым. А к ткани — швейную машинку. Более шести лет не брала иголку в руки за ненадобностью. Могла позволить себе купить все, а не шить самой. Дома раскроила, наметала, прострочила, померила. Получилось точь-в-точь, что и то. Вот только талии почти не осталось, жопа шире и грудь уже чуть обвисла, требуя лифчика. Но что тут поделаешь? «Это уже никуда не спрятать, — подумала она, вертясь у зеркала. — Ну ничего, так тоже неплохо!»
Каждый раз, отлучаясь в магазин, боясь разминуться с Окоповым, Светлана просила соседку, добрейшую бабу Полю, подежурить у нее дома. Всех пускать и никого не выпускать. Можно даже силой.
Эти два дня, занятые сменой образа и шитьем, пролетели незаметно. Остальные же… Секунды, минуты, часы словно застыли на месте. Ждать и вздрагивать от каждого звука, с надеждой прислушиваться к шагам на лестнице и думать только о нем. Как же Светлана соскучилась, стосковалась вся! Как же хотела еще разок уловить этот запах желанного мужчины, почувствовать его взгляд и дыхание! Хотя в этом и не смела себе признаться, но чувствовала и страдала.
И еще неделя бесплодных ожиданий. Не выдержала. Снова к Мадам Элеоноре.
— Вы передали ему?! — опять с ходу и без ритуалов приветствий спросила Светлана, вломившись в кабинет, не обращая внимание на посетителей.
— Простите, пожалуйста! — Мадам извинилась перед мужчиной и женщиной, сидевшими у ее стола. — Светлана, ты это о чем?
— Я про адрес, который на прошлой неделе дала вам, чтоб передали ему. Так передали или нет?!
— Передала, — сухо ответила Мадам, раздраженная подобным вторжением. При этом не солгала.
— И что он ответил?!
— Ничего.
— Совсем ничего?!
— Совсем… Светочка, у наст тут деловой разговор, а ты так внезапно врываешься, отвлекаешь.
— Извините! Ща ухожу. Но… Элеонора Петровна, пожалуйста, передайте ему, что я каждый день дома.
— Хорошо. Увижу — передам.
— Только обязательно! Не забудьте!
— Не волнуйся, не забуду.
— Спасибо!
Светлана вышла, а Мадам еще некоторое время смотрела в задумчивости на дверь, с сожалением кивая головой.
Минуло три дня. Входные, на которые так рассчитывала, оказались тщетными. Три дня слез и приступов внезапных истерик, что аж соседи приходили, беспокоясь, не случилось ли чего. Так и не пришел! А как же хотелось увидеть его хоть разок, хоть на мгновение. В понедельник твердо решила: «К чертям эту гордость и приличия! Я сама к нему!». Снова поехала в салон к Мадам. Нашла ее в зале красоты, наблюдающей за работой новенькой. Там у Светланы случилась истерика. Плакала, рыдала, умоляла дать его адрес или подсказать того, кто знает. Ни Мадам, ни присутствовавшие клиентки не знали ни адреса, ни номера телефона Окопова. Известно было лишь то, что недавно его жена родила мальчика. Последнюю информацию Светлана пропустила мимо ушей. Ее жалели, успокаивали, отпаивали водичкой, но помочь ничем не могли. Никто не знал его адреса. А Мадам благоразумно решила не давать его номер мобильника. Мол, неизвестен.
Вот и бабье лето прошло. Желтые листья посыпались. Заморосили обложные дожди, не давая надежды на золотую осень. Тоскливо и мрачно. Больше месяца мук и страданий. Слезы, истерики, тихие и не очень. Еще постоянно всю трясет мелкой дрожью. А его так и нет. И вестей никаких. Словно растворился. За это время Светлана так достала всех знакомых расспросами об Окопове, где его найти, что от нее стали просто прятаться, трубки бросали. Уже не в силах терпеть, сходила на прием к местному врачу. Диагноз — тяжелая депрессия. Прописал антидепрессанты и успокоительные. Не сразу подействовали. Вспышки истерик закончились почти сразу, а вот тремор — только через недельку. Она все еще ждала, но ожидание переносила уже не так мучительно остро. Придет?.. Не придет?.. Не придет — ну и ладно! Переживем. Может, таблетки так действовали. Может, сама смирилась. Может, полуторамесячная усталость от постоянного ожидания взяла свое. Вместо возбужденных эмоций — отупелая пустота, когда все валится из рук и ничего не хочется. Себя запустила. Целыми днями тенью слонялась в ночной сорочке по квартире, неприбранная и нечесаная, не обращая внимание на беспорядок, не отвечая на вызовы телефона.
Незнакомая улочка старинных трехэтажных домов под черепичными крышами. Никого. Ни людей, ни машин. Ветер перекатывает по центру пустой белый пакет. Вдруг впереди показался человек. Идет навстречу. Еще издали узнала серый свитер с закатанными рукавами. Несомненно, Окопов! Поспешила к нему. Все ближе и ближе. Уже может различить его залысины, его седую небритость на загорелом лице. Еще немного — и встретятся. Но тут он свернул на перекрестке и скрылся за углом дома. Ускорилась до бега. Выбежала на перекресток, огляделась. Улица, на которую свернул, просматривалась далеко-далеко, и на ней ни души. Побежала туда, задыхаясь, не понимая, куда это он делся. Уперлась в тупик. Вернулась. А улица уже другая, не та, кривая и на спуск. Бегом под горку. Повороты, развилки, перекрестки и сплошные стены домов. Окончательно заблудилась в этих незнакомых лабиринтах. И дорогу спросить не у кого. Испугалась. От страха в панике металась то влево, то вправо. Очередной тупик. Мрачный дворик-колодец, окруженный высоченными домами. Сил не осталось обратно. Остановилась, задрала голову и, воздев руки к лоскутку пасмурного неба в просвете темных, нависающих стен, заорала: «А-а-а!» Проснулась от собственного крика. Задыхается, ночная сорочка прилипла к взмокшему телу.
То был очередной кошмарный сон. Уж сколько подобных. И не пересчитать. Встала. Босая — на кухню. Включила кофемашину. Глянула на настенный календарь. Красный квадратик на семнадцатом сентября. На часах восемь, а за окном темно. «Какое же сегодня число? Но никак не сентябрь. Столько времени календарь не трогала… Неделю? Две? Месяц?» Взяла мобильник. Но не звонить. Дату посмотреть. На экране: «Пятое ноября, пятница, восемь часов и девять минут». «Тогда тоже была пятница», — подумала Светлана, вспомнив знакомую дату. Знакомую и важную, которую когда-то со страхом ждала. Но вот что тогда случилось — не помнила совсем. Что-то связанное с Окоповым. И вновь уснувшее проснулось. Вернулись чувство одиночества, щемящая тоска и нестерпимое желание его увидеть. Одновременно и праведный гнев на этого кобеля, который черт-те где шляется.
Еле дождалась девяти. Выскочила из дома. На машине — к салону Мадам. Еще закрыто. Ждала под дождем у входа, не подумав, что можно и в машине посидеть. К десяти салон открылся. Еще час в вестибюле дожидалась прихода Мадам. Как только та пришла, увязалась за ней до кабинета.
— Мадам Элеонора, — обратилась к ней, семеня следом, — мне срочно нужно с вами поговорить!
— Светочка, я же просила, не называть меня так, — на ходу сказала Мадам.
— Ой, простите! А как надо?
— Будь любезна, запомнить, Элеонора Пет… — подойдя к двери кабинета, Мадам остановилась, покосилась на Светлану и запнулась. — Ладно уж, называй Мадам, — взялась за ручку двери. — Только мне сейчас некогда. Освобожусь в двенадцать.
— Мадам Элеонора, умоляю! Буквально, пять минут! — Светлана сложила ладошки у груди и смотрела расширенными, покрасневшими от слез глазами.
— Ой-и-и! — Мадам вздохнула. — Заходи уж!
— Мадам Элеонора, — с порога с жаром обратилась Светлана, как только закрыла за собой дверь, — Где он сейчас? Вот где его носит?!
Мадам сразу поняла, о ком идет речь. Ведь последнее время Светлана ни о ком другом не спрашивала.
— Не знаю. Говорят, за границу уехал.
— Как — за границу? — растерянно.
— …
— А-а-а! — оживилась и утвердительно: — Он опять в эту свою дурацкую командировку укатил! Да?!
— Да, — согласилась Мадам, не имея никакого желания переубеждать.
— Ну не сволочь ли?! — возмутилась. — Умотал черт-те куда и не предупредил. Я тут его жду, волнуюсь. А он в командировке, оказывается! Хотя бы предупредил! Ну, правильно! А зачем жену предупреждать?! Ему пофиг, что жена волнуется! Это же надо быть такой свиньей, не сказать, что уезжает!
— Кто волнуется? — изумилась Мадам. — Какая жена?
— Как какая?! — воскликнула Светлана и это звучало искренне. — Можно подумать, у него много жен! Я, естественно!
Мадам еще более удивилась. Лицо стало озабоченным, нахмурилась.
— Светочка, ты что это?.. Ты же сама с ним развелась еще шесть лет назад.
— С кем я развелась?!
— С Окоповым.
— Кхм! Хи-хи-хи! — кратко рассмеялась, прикрыв ладошкой рот. — Это вы так шутите?
— Какие уж тут шутки?
— Да что вы такое говорите?! Какой развелась?! Э-э-э… — задумалась, приложив пальцы ко лбу и как бы сама с собой вполголоса: — Да… Мы из-за чего-то поругались… Вот из-за чего?.. — и снова с энтузиазмом: — А-а-а, вспомнила! Из-за ерунды какой-то! Но это не повод, чтоб разводиться. Мы ведь любим друг друга! Подумаешь, ссора какая-то!
— Светлана, с тобой все в порядке?
— В полном! Только депрессия немного. Лекарства пью. В остальном же… А когда он приедет?!
— Светлана, он не приедет, — видя неадекватность собеседницы, Мадам старалась говорить как можно спокойнее.
— Почему?
— Потому что ты с ним в разводе. Вспомни: сама подала на развод.
— С какой стати я должна была подавать на развод?! — воскликнула возмущенно. — Я что, по-вашему, идиотка?!
— В паспорт свой посмотри! Там уже фамилия другая, твоя, девичья.
Светлана полезла в сумочку, достала паспорт, раскрыла и некоторое время недоуменно таращилась в него. Что-то сообразила, улыбнулась, захлопнула книжицу, убрала в сумку.
— Уй! — небрежно махнула рукой. — Это мне еще в Брно консул сказал, чтоб паспорт с фамилией поменяла. Я ведь там замок купила… О-о-о! А Окопов то еще не знает! Когда вернется, обязательно съездим туда. Покажу наши владения. Сюрприз ему будет… Так вот, замок оформила на свою девичью фамилию. Вот и нужно было поменять, чтоб документам соответствовал. Но я с ним не разводилась… Подумаешь, разные фамилии?! Это нужно было для дела, для бизнеса.
— Да-да! — согласилась Мадам, как-то странно покосившись. — Я, наверное, не так поняла. Разумеется, ты не развелась с ним.
— Мадам Элеонора, я вообще не понимаю, как вы могли такое подумать?!
— Ладно, прости! Ну а от меня-то чего хочешь?
— От вас?.. — от этого вопроса Светлана немного опешила, застыла с расширенными глазами, уставившись в одну точку. Потом растерянно: — Не знаю… — и после паузы оживленно: — Во! Я же в новую квартиру переехала! Хотела адрес вам дать, чтоб ему передали.
— Светлана, ты этот адрес мне еще в августе дала.
— Дала?! — удивилась и глаза потухли. — Разве?!
— Да, дала.
— А вы передали?
— Передала.
— И что он сказал?
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем.
— …
— Светочка, я не могу больше говорить. Ты уж извини. Дела срочные. Что-то еще хотела?
— Н… не-е-ет, — неуверенно.
— Тогда всё. Иди.
— Да-да, пойду.
Светлана вышла от Мадам совершенно растерянная. Никаких мыслей, никаких желаний. Вновь отрешенная опустошенность. Села в машину, поехала к себе. Но не к тому дому, в котором сейчас жила, а к тому, где жила с Окоповым до переезда в особняк. Вошла в подъезд, поднялась на второй этаж, достала ключи и попыталась вставить в замок двери. Не лезли. Минут пять тыкала, чертыхаясь.
— Что это вы тут делаете?! — вдруг услышала сбоку и снизу.
Обернулась. По лестнице поднимался пожилой мужчина. Сразу узнала соседа из квартиры напротив.
— Здравствуйте, Егор Викторович, — поздоровалась с ним.
— Светлана?! — удивился он, и недоуменно: — Здравствуйте!
— Вот, никак не могу дверь открыть. Не поможете?
— Какую дверь?
— Как какую?! Свою.
— Светлана Владимировна, здесь уже шесть лет Дмитрий Андреевич живет. Это его квартира.
— Как это — его?! — Светлана с удивлением уставилась на соседа. Потом вспомнила, поморщилась и хлопнула себя пальчиками полбу: — Бли-и-ин! Во курица! Забыла! Мы же в особняк переехали, на Курортной!
Смутившись, убрала ключи. Виновато улыбнулась.
— Егор Викторович, простите! Че-то задумалась и заклинило. Вот, по привычке сюда приехала. Извините!
— А-а-а! — благодушно протянул тот, проходя мимо к своей двери. — Бывает. Когда был помоложе, меня тоже частенько черт-те куда заносило по пьяни.
Не попрощавшись, Светлана выбежала на улицу. Опять в машину. Только хотела тронуться, как вспомнила. Вспомнила заброшенный особняк, пустые стены без мебели, разбросанные по паркету вещи, демонтированное оборудование. Вспомнила, что продала свой особняк еще два года назад и сейчас живет в двухкомнатной квартире на этой же улице, в двух кварталах отсюда. Совсем растерялась.
Через три дня раздался звонок телефона. Приятельницы уже давно перестали беспокоить Светлану своими звонками. Услыхав этот, она бросилась из кухни в комнату за телефоном в надежде, что звонит он. Краткое воодушевление надежды — и сразу резкий облом разочарования. Звонила Мадам Элеонора. Но не с информацией об Окопове. Расспрашивала о самочувствии. Опять завела речь о каком-то разводе, чем сильно раздражала. В конце сообщила, что на следующей неделе из Москвы приезжает женщина — профессор, доктор наук, один из лучших в стране спецов по психиатрии. Предложила сходить к ней на прем.
— Я что, по-вашему, психичка? — с негодованием воскликнула Светлана в трубку.
— Почему сразу — психичка? Ты же говорила, у тебя депрессия. А это как раз по профилю психиатра.
— Да, вы правы. Наверное, стоит показаться. А то, знаете… Состояние такое… Все из рук валится. Сижу и смотрю в одну точку. Ничего не хочется. Плакать только. И голова все время раскалывается.
— Так мне тебя записать?
— Пожалуй… Надо бы… А то совсем…
Профессор Яганина Таисья Олеговна вела прием в кабинете арендованного офиса, в тихом районе города. Несмотря на несолидную, «непрофессорскую» внешность, несерьезную манеру общения и глупые вопросы, которые задавала, Светлана сразу прониклась к ней расположением. Первый прием более напоминал обычную беседу двух давних приятельниц. Обо всем и ни о чем: о делах, о погоде, о моде, о природе, о путешествиях и, естественно, о мужчинах. Хоть и большая разница в возрасте, Светлане было легко общаться с Таисьей Олеговной.
На втором приеме профессор попросила рассказать о бывшем муже. Слово «бывшем» в ее устах вызвало у Светланы негодование. Она категорически отрицала сам факт развода. Считала, что они с Окоповым все еще вместе. Вот только поругались из-за чего-то, и он уехал в командировку. Светлана не помнила точно причину разлада. Наверняка, ерунда какая-то. Сейчас очень беспокоится, что от мужа давно не получала вестей.
Выслушав эмоциональный, сбивчивый рассказ, в котором всё вразброс и непонятно, Таисья Олеговна предложила применить гипноз, с помощью которого намеревалась вытянуть из подсознания Светланы то, что отвергал мозг, стирая из памяти. Дабы не привнести ложных воспоминаний, профессору пришлось начать разматывать клубок событий, начиная с рождения пациентки. Четыре сеанса гипноза. Десять часов аудиозаписей. Наконец, добрались в памяти Светланы до встречи с Окоповым на балу.
«Это потому, что он все еще любит меня», — безэмоционально закончила Светлана и умолкла. Профессор Яганина не сразу оторвалась от тетрадки. Еще что-то дописывала. Поставив точку, положила ручку на стол, выключила диктофон, остановила метроном, откинулась на спинку стула и произнесла приказным тоном:
— На этом закончим! Я досчитаю до трех, ты проснешься и вспомнишь все о своем бывшем муже, что рассказывала. Раз… Два… Три…
На счете «три» веки Светланы дрогнули и медленно разомкнулись. Вздохнула, переводя дух.
— Как себя чувствуешь? — спросила профессор.
— Голова немного болит, — Светлана приложила пальцы к вискам.
— Ну, это нормально. Скоро пройдет.
— Скажите, что-нибудь выяснили?
— Почти. А ты?.. Что-нибудь вспомнила?
— Вспомнила, — отрешенно ответила Светлана, глядя в одну точку. — Я и в правду развелась с Окоповым. Уже давно.
— Причины?
— Из-за чего развелась? — растерянно переспросила.
— …
— Злилась на него. Думала, у него там, в его командировке, женщина была. Боялась: когда вернется, бросит меня из-за нее.
— С чего ты взяла, что у него была там женщина?
— Бабушка так сказала. Она говорила, у него там обязательно кто-то должен быть. Потому что ни один мужик восемь месяцев без бабы не выдержит. Обязательно кого-нибудь заведет. Еще сказала: если эта баба от него залетит, то он к ней и ребенку уйдет. А меня бросит.
— Значит, решила не ждать, сама подать на развод?
— Да.
— И что при этом к нему чувствовала?
— Злость.
— А любовь? Ее уже не было?
— Не знаю. Нет, наверное. Очень не хотела, чтоб с другой был.
— Ревновала, что ли?
— Не-е-ет, — протянула неуверенно. — Я его не ревновала.
— Тогда как это называть?
— …
— Понятно, — Таисья Олеговна, подалась вперед, опершись локтями о стол. — Получается: либо мой, либо ничей. Да?
Светлана не ответила, виновато опустила глаза.
— Что ж, это тоже любовь… Вот только одного не пойму. Зачем использовала приворот?
— Приворот?! — воскликнула Светлана, подняла голову и с удивлением посмотрела на Таисью Олеговну.
— Да, приворот. Ты под гипнозом рассказала, что в вашу первую ночь, на Новый год в домике у моря, использовала какие-то приворотные средства… Вспомнила?
— Вспомнила. Мне их бабушка дала.
— Зачем это сделала? Ведь тогда он и так твоим был бы, без всяких приворотов.
— Не знаю. Бабушка так велела. Сказала, вернее будет.
— Ой-й-й! — профессор вздохнула, взяла ручку и записала что-то в тетрадь. — Что же ты, девка, наделала?
— А что я такого наделала?!
— Приворот — это страшная вещь. Никогда не знаешь, каким боком может тебе вылезти.
— Вы это серьезно?! Но это же все предрассудки!
— Ничего себе, предрассудки!.. Эх, девонька-девонька! Когда-то я занималась этой темой. Даже материалы к диссертации начала собирать. Называлась: «Приворот и ворожба как способ воздействия на волю человека. Его виды и методы». Тему запороли. Пришлось брать другую. Тогда это все считалось мракобесием. Но если б ты знала, сколько таких вот женщин, использовавших приворот, у меня побывало на приеме. Они так же, как и ты, сидели передо мной. Бывали и мужчины. Но этих пару случаев всего.
— И чем приворот так страшен?
— Хм! Как бы тебе объяснить… Такие явления, как привороты, отвороты, загово;ры, ворожба, колдовство — есть не что иное, как способ воздействия на психику человека с целью подчинения своей воле. Для этого используется образное внушение, в том числе и на расстоянии, а также различные химические вещества, чаще — биологического происхождение. Приворот существует. Это глупо отрицать. Но это явление не поддается научному анализу и исследованию. А то, что нельзя пощупать, официальная наука не признает. Подобные способы воздействия на волю человека появились у людей не вследствие знаний, а по наитию. Когда-то, давным-давно, после определенных манипуляций у кого-то что-то получилось. Способ запомнили. Передали по наследству. Так и пошло из поколения в поколения. Все больше по женской линии, от матерей — дочерям, от бабушек — внучкам. Но передавали не знания, а элементарные навыки, совершенно не понимая механизмов воздействия и причинно-следственных связей. Используя ворожбу и привороты, люди, сами того не ведая, затронули материи, не подвластные нашему разуму, влезли в то, что и постичь невозможно. Отсюда и результат.
— Какой результат? — спросила Светлана не очень-то и поняв, о чем это ей.
— Результат такой, что ты сейчас сидишь у меня на приеме. А ко мне просто так не ходят. Вот чего ты хотела добиться, используя приворот?
— М-м-м… — задумалась Светлана. — Не знаю. Может… Чтоб со мной был.
— То есть, воздействовать на него так, чтобы он не только в тот момент, но и в последующем был с тобой, любил только тебя, даже вопреки своей воле?
— Н-н-н… Нет. — неуверенно ответила.
— Как же нет? А чего тогда?
— Привязать его к себе.
— Привязать?! Даже не спрашивая, хочет он этого или нет?
— Не знаю.
— Ладно. Не будем в это углубляться. У тебя и так нервы расшатаны. Чего бередить зря? Хочу только сказать: у веревочки-то два конца. Привязывая к себе человека, ты другим концом сама к нему привязываешься. И эту связь тебе не разорвать. Даже когда он тебе опостылеет, и вы расстанетесь, эта связь остается. Ты продолжаешь чувствовать его, а он — тебя. Только эти чувства разные. Он мучается разрывом, продолжает тянуться к тебе, желает встречи, зачастую, испытывая ненависть, в которую трансформировалась его любовь. Тебя же это эмоционально никак не касается. Живешь себе дальше. Заводишь новую семью. Радуешься жизни, бессознательно ощущая то, что тот, кого приворожила, все еще привязан к тебе. И так до самой смерти кого-нибудь их этих двоих. Но бывают редкие случаи, когда привороженный рвет эти нити связей и становится свободен. Это можно сделать, только пройдя через неимоверные муки и страдания. Похоже, твой бывший муж сумел оборвать то, чем ты его привязала. Он-то оборвал, а ты так и осталась к нему привязана.
— Как это?
— А вот так это! Там затронуты иные материи, иные связи, иные законы. Такие, что наших знаний недостаточно. Этого элементарной логикой не объяснить. А ты туда сунулась, как кувалдой часики настраивать.
— Но я же не знала!
— Уж коли не знала, так чего ж полезла?
— Бабушка сказала.
— Ох уж мне эта бабушка! Опять она! Тебе ж за это отвечать! Скажу более. Когда твой бывший избавился от наложенного тобой приворота, по закону сохранения, все что ты на него наложила, никуда не исчезло. Вернулось к тебе. Сейчас ты к нему чувствуешь тягу, влечение, страсть, которые хотела, чтобы он чувствовал к тебе. Так что у него чувств к тебе не осталось ни хороших, ни плохих. Его равнодушие станет тебе пыткой. Покоя уже не будет. Всегда будешь о нем думать.
— Как?! — с испугом воскликнула Светлана, прижав руку к груди. — Я так не хочу! Это можно как-нибудь снять? Вы мне поможете?
— Нет.
— Почему?
— Даже если я полностью сотру твою память, он единственный, кто никуда не денется. Так и останется у тебя в голове. Будешь думать только о нем.
— Значит, ничего нельзя сделать?
— Снять собственный приворот, который к тебе вернулся, никакие отвороты не помогут. Если это тебе кто-то пообещает, не верь. Не зная методов и способа приворота, использованных твоей бабушкой, противоядия не подобрать. А у твоей бабушки уже не спросишь.
— Ба-буш-ка, — по слогам произнесла Светлана и ее глаза заблестели слезами. — Зачем она так со мной?
— Как говорится, благими намерениями, знаешь, куда дорога выложена? Почти все гадости делаются из благих намерений. Люди не задумываются о последствиях. Не хотят. Им сейчас вот, вынь да положь. А что дальше будет… Так это, думают, когда еще? Но это «когда» рано или поздно наступает. И приходится расплачиваться…
— Будь она проклята! — процедила сквозь зубы.
— Эх-хе-хе! — вздохнула Таисья Олеговна. — Единственное, что могу рекомендовать, купировать боль медикаментозно, а также на сеансах психотерапии. Со временем привыкнешь. Сможешь жить более-менее нормально. Но боль никуда не денется. Здесь только время. А сейчас я тебе ничем не смогу помочь.
— Скажите, если не думать о нем не получится. Может, попытаться все вернуть?
— Вернуть?! Что ж, попытаться, конечно, можно. С надеждой-то жить легче. Но не рекомендую. От бесплодных надежд психика может не выдержать. Будь реалисткой! Вернуть уже ничего нельзя. С этим придется смириться.
— Но я не хочу с этим мириться!
— Не хочешь, а придется. Иначе…
Таисья Олеговна умолкла на полуслове. Взяла бланк, выписала рецепт. На этом сеанс был закончен.
— Сколько я вам должна за приемы? — спросила Светлана, платочком утирая слезы и шмыгая носом.
— Нисколько.
— У вас что — бесплатный прием?
— Нет, не бесплатный. Мне уже оплатили.
— Кто?
— Не знаю. Был анонимный перевод денег и заказ на ваше обследование через клинику, в которой работаю.
— Это он оплатил! — утвердительно воскликнула Светлана. — Он! — замерла с расширенными глазами и, как бы сама себе тихо: — Это потому, что… я ему все еще небезразлична…
Взяв рецепт, Светлана покинула кабинет. А профессор Яганина склонилась над столом, подперев голову рукой.
— Черт! — негромко произнесла она. — Как же я так лопухнулась?! Надо было с нее денег взять. Хотя бы чисто символически. Сейчас черт-те что навоображает себе. Потом будет… Ц! Как же нехорошо получилось.
Взяла ручку и записала в тетради: «Диагноз: продромальная шизофрения (F21.1). Материалы передать в местную психиатрическую больницу для постановки пациентки на консультативный учет».
Поздняя осень незаметно переползла в зиму. Однако смена времен года случилась только в календаре. На улице же — вечный ноябрь с короткими днями и длинными ночами, с голыми деревьями, пожухлой травой, низким свинцовым небом, из которого постоянно что-то моросит промозгло. Тоскливо и уныло. Новогодние праздники не скрасили серости. По крайней мере, для Светланы. Наступление две тысячи одиннадцатого года встретила одна, дома, в состоянии отупелой заторможенности от лекарств. С праздником по телефону поздравила только мать, которая в это время веселилась где-то на турбазе с очередным кандидатом в мужья. Больше никто не позвонил. Ну и не надо! Ну и хорошо! Бутылочка шампанского, салат «Оливье», селедочка под шубой. Поздравление президента. Чокнулась с его изображением в телевизоре. С боем курантов выпила за наступивший. И сразу в глазах запершило от подступивших слез. Сидела, забравшись ногами в кресло, вспоминая ту встречу Нового года, одиннадцать лет назад, вдвоем с Окповым в домике у моря. Вспоминала и тихо плакала под веселое мелькание «Голубого огонька» на экране. Где же он сейчас? С кем празднует? И почему не с ней? Неправильно это все! Неправильно! Да будь ты проклята, бабушка! Из-за тебя все!
Скомканный листок календаря с февралем полетел в мусорное ведро. Вот и весна наступила. А за окном — всё та же унылая серость. Ничего не изменилось. Дни только стали заметно длиннее. Минули март, апрель. На майские Светлана обнаружила, что кончились лекарства. Надо бы сходить к врачу за новым рецептом… А вроде как и не надо. Если раньше стоило хоть день пропустить прием, так сразу подступали активная нервозность с чувством безысходности, от которых хотелось куда-то бежать или сразу повеситься. Сейчас же — ничего. Даже настроение нормальное. И все время такое чувство — вот-вот должно что-то случиться. Что-то хорошее. И мысли об Окопове уже другие. Не было в них прежней безвозвратности утраты. Появилась уверенность, что еще не все потеряно, что можно все вернуть, начав заново. И даже, знала, когда это произойдет. А именно — двенадцатого мая, в годовщину их свадьбы.
В тот день проснулась рано. Запоздалая весна наконец-то вступила в свои права. Лучи восходящего солнца в окно сквозь молодую листву. Тепло. Птички щебечут. Настроение хорошее. Утренний душ, мурлыкая песенку. Фен. Кофе с бутербродиком с сыром. Пуф у зеркала. Причесалась. Заплела косу — остатки былой роскоши. Сейчас коротенькая совсем, чуть ниже затылка, с тоненьким кончиком секущихся волос. С личиком возилась долго, накладывая макияж, чтоб его не было заметно, чтоб казалось естественным. Синее платье в белых горохах, подпоясанное по талии узеньким пояском, белые носочки, туфли-лодочки. На щиколотку, под носочком, повязала проверенную красную шерстяную нить, что дала тогда бабушка, чтобы он непременно обратил на нее внимание. В полдень вышла на улицу. Идет не спеша, с грустной полуулыбкой, подставляя бледное лицо лучам весеннего солнца. Куда шла, сама не знала. Вот только ноги вынесли на улицу Карла Маркса, к тому скверику у дороги, в котором тогда ждала машину Окопова, чтобы своим видом напомнить ему о себе.
Скверик изменился. Гаревые дорожки замостили плиткой. По центру появилась клумба. Вместо скамейки, на которой тогда сидела под кленом, — лавочка. Светлана села на нее, достала из сумочки книгу «Саламбо» Флобера, раскрыла и склонилась над ней, положив на колени. Как и тогда, не читала, делала вид, все время краем глаза косясь на поток машин по улице, ожидая появления черного «Лексуса-внедорожника», при этом думая: «Он должен только меня увидеть. Увидеть и запомнить. Нет, останавливаться не станет. Это потом, другой раз подойдет ко мне при случайной встрече. А сейчас нужно, чтоб только обратил внимание. Остальное потом».
Часа два так сидела, пока не спохватилась: «Ой, а че это я тут сижу? Он же с работы возвращается после шести!» Совершенно не расстроившись, убрала в сумку книгу, встала и опять пошла неспешно прогуливаться по улицам в надежде, что где-нибудь в другом месте он ее случайно заметит. Вечером, к полшестого, снова вернулась в тот скверик и села с раскрытой книгой на лавку, искоса подглядывая за машинами, проезжающими мимо по улице.
Прошло несколько недель. Наступило лето. Светлана ежедневно выходила на улицу в синем платье в горошек с повязанной на лодыжке заговоренной красной ниточкой в надежде, что именно сегодня он ее заметит и подойдет. Вернувшись домой, плакала с расстройства. Приняв успокоительные, засыпала с мыслью: «Завтра мы непременно…»
Как-то утром, сидя у зеркала и приводя в порядок личико, Светлана обратила внимание на алую розу в вазе. Накануне эту розу ей подарил какой-то мужчина. Подарил просто так. Шел мимо. Вдруг встал перед ней, преградив дорогу и со словами: «Это вам», — протянул розу. Немного опешила, но взяла, поблагодарив улыбкой. А мужчина проследовал дальше своим путем, так больше ничего и не сказав. Сейчас, сидя у зеркала и глядя в свое отражение, Светлана подумала, что надо бы добавить чего-то яркого и естественного, чтоб сразу бросилось ему в глаза. Взяла из вазы розу, обломила бутон, который приколола невидимкой к волосам сбоку. Любуясь собой в зеркало, вполголоса беседовала с отражением: «Он такой застенчивый, не сразу решится подойти. Будет вокруг да около. Потом все-таки подойдет, представится по имени-отчеству. Вот же болван — с девушкой по отчеству! Но тут же исправится. Назовется просто по имени. И я ему представлюсь. Он возьмет меня под руку, и мы пойдем вместе. Заглянем в кафе, выпьем кофе. Будем говорить обо всем-всем на свете. О книгах. Он любит исторические романы. О музыке. О природе. О театре».
Спустя месяц Светлана решила: одного цветка в прическе явно недостаточно. Его заметно только с одной стороны. Чтобы он наверняка обратил внимание, необходим еще один цветок с другого боку. Прикалывая к волосам второй, Светлана говорила тихо: «Он такой робкий. Уже целый месяц мы будем вместе, а он так и не решится поцеловать меня в губы. Все в щечку при встречах и расставаниях. Ну ничего. Он пригласит меня в домик у моря. Там будем только мы вдвоем, и все у нас обязательно случится! А ты, Окопов, и не надейся, не отвертишься!»
Еще через пару недель Светлана решила, что два цветка в прическе маловато. Чтобы стать заметнее для него, стала закалывать по три. Потом — по четыре, пять, и так далее.
Если вам, читатель, доведется побывать в Калининграде, то на улицах сможете повстречать странную женщину, прогуливающуюся неспешным шагом. Синее платье в белый горошек, подпоясанное тонким пояском. На ногах туфли-лодочки на низком каблуке. Когда холодно, поверх платья пальто или плащ. Лицо осунувшееся, худое. Макияжа почти незаметно, только губки чуть-чуть. Волосы собраны в короткую косичку и сплошь украшены многочисленными искусственными разноцветными цветочками. Грустная полуулыбка. Смотрит перед собой с таким выражением, как у знающей себе цену неприступной красавицы, которой все восхищаются. Повстречав ее, не смейтесь! Она уж столько лет целыми днями бродит одна по городу в ожидании, что он обратит на нее внимание. Все надеется: тот единственный мужчина, который ее когда-то по-настоящему любил, заметит, подойдет, и у них начнется все сначала. Пожалуйста, только не смейтесь ее нелепости! Лучше пожалейте! Она столько лет ждет…
Вот и все. Грустный получился финал. Но такова жизнь. В ней веселого не так уж и много. Добавлю только, что в феврале две тысячи двенадцатого Светлану признали недееспособной. Опекуном назначили ее мать, Викторию Арсентьевну. Через восемь месяцев опекунство родительницы было отменено в связи со злоупотреблениями. Виктория Арсентьевна исполняла обязанности опекуна, мягко сказать, спустя рукава. Ее четвертый муж, за которого вышла через три месяца после назначения опекуном, попытался прибрать к рукам и продать оставшиеся у Светланы магазины. Это как-то всплыло. Скандала не случилось, но суд признал сделки недействительными. Назначили нового опекуна, какую-то женщину, говорят, попечителя благотворительного фонда. Светлане приставили домработницу, которая следила за ней, убирала в квартире, покупала продукты и прочее. Кто была та добрая женщина-опекун, никто не знал и не интересовался. О том, кто это, мы можем только догадываться.
Конец.