Жувачка. Как я был фарцовщиком

- Только – десять!
- Десять?
- Боря. Десять.
С этими словами Соломон передал мне две желтые упаковочки с надписями «Dandy» красным и «Tutti Frutti» черным.

Это была жевательная резинка, та самая пресловутая «жувачка», которая в рейтинге престижа у нас, 12-летней шпаны 70-х годов прошлого века, стабильно занимала первое место. Мы слышали, что в СССР, где-то в Эстонии и Армении вроде бы уже начали делать свою жувачку, а Виталя со 110-го дома хлестался, что жувачку делают в Бийске и обещал привезти ее после каникул. Но эта, что мне дал Соломон, была настоящей. С запада. Яркий кусочек неведомой жизни, где есть джинсы, рок-музыка и какая-то загадочная «кока-кола».

Соломон был старшаком с нашего района. Район назывался «Запчасти» - по имени расположенного тут единственного на весь город автомагазина. Сейчас Соломон совершал то, что на современном юридическом языке называется: «Принуждение к совершению коммерческой сделки». В СССР коммерции не было, а под мелкими гражданскими сделками подразумевались покупки в продмагах того, что «выкинули» на прилавок – малокровных сосисок, бледной колбасы или костей с ошмётками говядины на них. А продажа жувачки с рук называлась спекуляцией и каралась по статье уголовного кодекса. Пока весь мир торговал по законам спроса и предложения, мы жили по нормам потребления, спускаемым сверху вместе с директивами о скромности советского человека. Нормы и директивы разрабатывались с подачи старцев, находящихся на полном гособеспечении.

Соломон услышал мой разговор с одноклассником по кличке Мися. Он уже в те годы был оборотистым предпринимателем и коллекционером. Однажды Мися принес в школу альбом для марок, только в целлулоидные полоски там были вставлены не зубчатые почтовые знаки, а фантики от разных жувачек. Были фантики с героями мультфильмов – с Лёлеком и Болеком, с Рексом, а еще с изображениями индейцев.  Мися утверждал, что жевал их все. Ему не верили. На перемене Соломон позвал меня вниз, под лестницу, где совершались разборки. Там был вход в школьное бомбоубежище и горбатились старые парты. Кроме завхоза, туда никто не заглядывал. Я шёл и думал – где же я опять успел накосячить?

Соломон сидел на перевернутом ведре и курил. 
- Жувачку надо? - спросил он. Не наша. Штатовская.
- Почём?
- 50 копеек. За пластик.
- Не, Соломон, дорого.
- Каво дорого? По рублю продашь. Короче, завтра неси бабки. Всё, свободен.
 
Остаток дня я думал, где взять 2.50. Резервный рубль у меня был. Отказаться от сделки было нельзя – это грозило звездюлями. Можно было только пожаловаться другому старшаку, авторитетней Соломона. Таковым был Боцман. Мы жили в одном доме, я пару раз доводил его, пьяного, до дверей квартиры. Боцман мне покровительствовал, показывал первые аккорды на раздолбанной гитаре, переделанной из семиструнки, и даже дал переписать свой песенник – там были тексты дворовых и блатных песен, а еще «Машина времени», «Воскресение» и «Примус». Но после восьмого класса Боцман ушел из школы и редко показывался на районе. Говорили, что он теперь крутится с центровыми пацанами. Необоснованно просить у родителей такую сумму было бесполезно, в семье царила жесткая финансовая дисциплина. Занять тоже было не у кого. Полтора рубля являлись тогда приличной суммой.

Утром все казалось мерзким – и запах жареной картошки, и осенний туман и зелёный кривой забор детсада, на котором было коряво написано «Х.Й». В школу идти не хотелось. Но больше идти было не куда. Я подумал было добраться до вокзала, сесть на электричку, уехать на дедовскую дачу и перекантоваться там. Но всё-таки добрёл до школьного двора. А там меня уже ждал Соломон. Судя по тому, что он пришел в школу так рано (обычно Соломон являлся ко второму или третьему уроку), сделка была для него важной.

- Принёс?
- Не, Соломон. Рубль только. Я ж говорил – нет денег.
- А меня гребет? Ты просил жвачку, я принёс. И чо мне с ней теперь делать? А?
Я молчал, внутренне готовясь к звездюлям.
- Ты чо, оборзел? Пошли за школу!

За школой, возле уличного туалета, был глухой тупик. Тут курили, прятались от контрольных работ и проводили драки один на один. Дальний угол тупика отсырел – здесь ссали, брезгуя заходить в загаженный деревянный сортир.
- Короче, - остановился посреди тупикового пространства Соломон. – Или берешь жвачку, или я тебе прямо тут даю люлей.
- Давай люлей, - с отчаянием и тоской смертника сказал я. – Денег все равно нет.
Соломон немного подумал.
- Ладно. Давай рубль. Остальное завтра.
Я отдал ему жёлто-коричневую, сложенную вчетверо купюру. Соломон вынул из кармана нейлоновой куртки две пачки.
- Только – десять.
- Десять?
- Боря. Десять.
Я не ожидал, что пачек будет две, и что Соломон поднимет цену в два раза.
- До завтра что б продал. Все, иди отсюда, - и он достал пачку «Столичных».

Я поплелся на урок и еле успел на него. Физичка по прозвищу Селедка опоздавших сразу отправляла к доске. Я не был готов – вчера было не до домашки.
- Мися, - ткнул я одноклассника, сидевшего впереди меня. – Жувачку надо?
- Покажи! - тут же возбудился он.
Я поднял тетрадь, под которой лежала одна пачка.
- Штатовская, понял! Тутти-Фрутти. Поспоряк, у тебя такой не было?
Мися хищно рассматривал пачку.
- Да она не штатовская. Датская. Видишь, написано – маде ин денмарк. Крестьянин! Ну и почём она?
- Пятерка. Если пластик – то рубль двадцать.
Я уже провел некоторые подсчеты и пошёл ва-банк, решив навариться на рознице.
- Давай за трёшку пачка? Ты по пять не продашь никогда.
- Не канает. Пять.
В это время меня сзади увесисто ударили по спине. Там сидел Леля – главный бандит класса. В то время таких называли шишкарями.
- Э, Рыжий. Закажи-ка, чо там?
- Жувачка.
- Давай сюда!
- Это не моя.
- А я тебе п..ды щас дам.
- А тебе Соломон потом даст. Это его жвачка.
При имени Соломона Леля увял.
Разборки оживили Селедку – она прекратила терзать мающегося у доски Смородю и кинулась на нас.
- Что за бурчание тут? Лелеков, Ветров, Мисютин – к доске.
- Я не пойду, - заявил Леля. - У меня голова болит.
- Тогда дневник на стол.
- Я дома забыл!
- А голову не забыл?  Вон из класса!
Довольно расплывшись, Леля взял холщовую сумку с веревочными ручками и изображением группы «Eagles» и неспешно удалился.
- Во, смотрите на него. Еще улыбается, - сказала Селёдка, когда дверь за Лелей захлопнулась. – А вам особое приглашение надо?
Мы понуро дошли до доски.
- Ветров решает задачу, - она протянула мне сборник. – Вот эту. Мисютин рассказывает про инерцию тел. Ну? Что молчишь? Учил?
- Учил. Но забыл.
- Как всегда. Двойка. Неси дневник.
Я в это время пытался решить задачу. В голову лезли только цифры: десять, пять, и рубль двадцать.
- Ветров! Долго ждать? Задача для дебилов так-то!
- Значит, я дебил.
Класс заржал.
- Кто бы сомневался. Дневник.
Получив размашистые двойки, мы с Мисей вернулись к торгу. Нам было уже все равно. Я видел, что Мисю  жжёт изнутри азарт коллекционера.
- Давай за три писят? Или меняемся на моделку? Мися имел в виду жутко востребованные у нас сборные пластмассовые модели самолетов, выпускаемые в ГДР.
- Не. Не канает.
- Хер с тобой. Давай пластик. Только этикетку от пачки мне!
Я стал трепетно стал вскрывать упаковку.
- Хрена ли ты рвешь, - шипел Мися, вот за эту красную полоску тяни! Колхозник.
- Мани гони.
Мися завозился в кармане. Мне показалось, что он отсчитал деньги вслепую. В протянутом им столбике монет был полтинник, четыре двадцатка, и два пятнадцатка.
 
На перемене Мися уже продавал фантик от пачки. Его облепили пацаны из нашего и параллельного классов.
- Хоба це, - раздавались фразы, - зековско! Мися, дай пожевать?
- Дай уехал в Китай.
- А где взял-то?
- Вон, Рыжий продает.
Толпа потекла ко мне.
- Рыжий, закажи жувачку?
Я показал один пластик.
- Почём?
- Рупь двадцать.
Кто-то стал отсчитывать мелочь. Таких было мало. Остальные стали предлагать обмен или обещать принести деньги завтра. Я был тверд. Однако к концу перемены первая пачка разошлась. Я имел пятерку для Соломона и рубль своего навара. Все происходящее мне начинало нравится.
Слух о жувачке облетел школу. На третьей перемене ко мне подошли два шестиклассника.
- Рыжий, жувачку пришли!
- Деньги давайте.
- Ты чо, козёл! Щас за школу отведем и отх..рим.
- Вас Соломон потом захлестнет. Его жувачка.
Шестиклассники отвалили. Затем вернулись с бумажным рублем и двадцатком.
- Давай пласт. Жлобяра.
Торговля продолжилась. Скопидомный аккуратненький одноклассник по кличке Ларёк из-за фамилии Ларин купил сразу две пластинки. Довольное чавкание раздавалось вокруг.

На торговлю неодобрительно смотрел еще один пацан из нашего класса по фамилии Роков. Вечно всем недовольный и завистливый, он не имел друзей. У Рокова никогда ничего не было. Наши родители в пустыне тотального дефицита старались все-равно иногда доставать нам какие-то импортные шмотки или предметы пацанской гордости – кубик Рубика, модели самолетов или машинок, или входившие в моду «дипломаты». Рокову не доставали ничего – его родители разошлись, причем отец остался жить в этой же квартире, в изолированной комнате и тратил свои деньги на себя. Сына для него не существовало. Потом, уже в старшем возрасте, когда мы скидывались на напитки для посиделок у кого-нибудь на хате или для выездов на город, Роков приносил какой-нибудь «заборокраситель» типа «Медвежьей крови» или «Огненного танца» и выпивал его в одиночку.
- Дай мне жувачку, - заявил Роков.
- Деньги давай.
- А если я твоим родителям расскажу, что ты жувачкой спекулируешь?
Вокруг все замерли. Это было неслыханное западло по кодексу пацанской части.
- Пи..ды получишь тут же, - ответил я. Рокова никто не боялся.
- За школу, за школу! – зашумели вокруг. Такие зрелища всегда котировались высоко. Отказаться было уже нельзя.
- Вы что тут, как стадо коров? – поргремело над нами. Эт была директриса школы Антонина Васильевна. Невысокая, плотная, с «бабеттой», всегда в кримпленовых платьях с крупными цветами, она была грозой не только учеников, но и учителей.
- Вам напомнить правила поведения в советской школе? Вы что тут жуете все?
- А вон, - подвыл Роков, Ветров жувачкой спекулирует.
- Ветров! За мной в кабинет!

В маленьком кабинете, где едва уместились два стола, расставленные буквой Т и стулья, было солнечно и жарко. На белёной стене висели портреты Ленина и Макаренко.
- Давай сюда! – постуцчала по толстому стеклянному листу, покрывавшему столешницу, Антонина Васильнева. И рассказывай – где взял. Потом милицию вызовем. Ну? Мне долго ждать? Дожили. Фарцовщики в школе завелись. Ты знаешь, Ветров, что такое фарцовщики?
Я не знал.
- Это те, которые выпрашивают у иностранцев всякую гадость и потом продают дуракам разным.
Я чуть не засмеялся. Последним иностранцем в нашем городе был американский певец Дин Рид – он приезжал на БАМ года три назад.
- А чего смешного я сказала? Где взял гадость эту? У кого?
- Да знакомый угостил… ему родители привезли из-за границы.
- Во, и родителей надо тоже посадить. Разъездились, - вещала директриса, которая в своей жизни была только один раз в Гаграх. – Давай сюда, я сказала!
- А у меня больше нет. Я все раздал. Во, себе оставил один пластик, - и я достал его взмокшей рукой.
- Ты хочешь сказать, что не продавал?
- Нет. Так просто угощал.
Раздался звонок на урок.
- А ну-ка, пойдем в класс. Что у вас сейчас?
- Литература.
Директриса ввела меня в класс, как конвоир подследственного на очную ставку. В классе стало мертвенно-тихо. Литераторша недоуменно смотрела на нашу пару.
- Извините, Людмила Александровна. Тут дело серьезное. Кому
Ветров продавал эту вашу жувачку – встаньте.
Класс не шевелился.
- Так, да? Хорошо.  Кого Ветров угощал жвачкой?
Встали Мися и Ларёк.
- Он вас просто так угостил или продал?
- Да просто так угостил. Мы б не стали покупать. У нас денег нет, – твёрдо и четко сказал Мися.
- А ты знаешь, Мисютин, что иностранцы завозят к нам в страну вот эту резинку, зараженную всякой гадостью? Что б люди умирали?
Это прозвучало откровением. Ларёк окаменел.
- Вы что? Не знаете, что вокруг нас – одни враги? Которые только и думают, как бы завоевать нашу страну? Все эти ваши резинки, джинсы, пластинки, музыка эта вся: тум-тум-тум - потрясла головой директриса, отчего «бабетта» ритмично закачалась, - это всё специально делается? Чтобы вы послушными собачками стали у империалистов.  Поняли?
Пацаны горестно кивнули. И я тоже.
- Что б я этого на своей школе больше не видела! Ветров, тебя тоже касается. Последнее предупреждение. Потом будете в КГБ объясняться. Выплюнули быстро!
В это время я молился о том, что б директриса не вспомнила про мой уцелевший пластик. И молитва дошла. После того, как жувачки плюхнулись в корзину под учительским столом, директриса гордо вынесла живот за классный порог. В классе было звеняще-тихо, словно кто-то только что умер.

На последней перемене слух о жувачке уже распространился по всей школе. Два пластика ушли очень быстро. Легко и радостно я побежал искать Соломона и нашел его за школой.
- Ну вот, а говорил – не могу, - плотоядно просиял Соломон. - Почем продавал?
- Рупь двадцать.
- Орёлик! Два себе заработал?
- Да. Отдать?
- Не. Это твое. Скоро ещё принесу. Жди.
В это время толпа пацанов приволокла за школу Рокова. Он не хотел идти и взрыхлял за собой следы от каблуков скороходовских полуботинок темно-коричневого цвета. Соломону тут же доложили о его стукачестве.
- Всеки ему, Рыжий! – распорядился старшак.
- Не буду. Он опять заложит.
- Как хочешь, - сказал Соломон и внезапно ударил Рокова в подбородок. Тот сел на задницу и заскулил.
- Чмарной! – вынес вердикт судья и палач в одном лице. Пошли отсюда, пацаны.
А жувачку Соломон так и не принес. Не достал. Жаль.