Отшелестела листва Марина Цветаева А Серебрякову

памяти папы, Алексею Валерьевичу Серебрякову

мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

гениально очарование зла про Цветаеву и Империю под ударом Бориса Савинкова играл Алексей Валерьевич Серебряков мой Мактуб Алексей Валерьевич Серебряков

Марине Цветаевой было 13 лет. Она жила в Ялте

 конце лета 1905 года они временно проживали в Ялте, где Марина готовилась к поступлению в гимназию. Летом 1906 года отец перевёз их в Тарусу, где 5 июля того же года скончалась мать поэтессы — Мария Александровна Мейн

Ялта  в тот год пахла не снегом,в 1905 году снег действительно фиксировался. Например, в марте того года выпало 0,7 мм снега.  а предчувствием пожара и старой бумагой. Марина стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как сумерки медленно пожирают Трехпрудный переулок. В доме было тихо — той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в комнатах, где живут стихи.

Она чувствовала себя натянутой струной, готовой лопнуть от любого неосторожного прикосновения ветра. Внутри, под ребрами, ворочалось что-то тяжелое, горячее, требующее выхода — не просто слов, а целых миров, вырванных из горла с кровью.

Марина обернулась. Комната была завалена книгами: они лежали стопками, как надгробия, как баррикады, как единственные верные друзья. Она подошла к столу, где в беспорядке валялись исписанные листы. Перо в ее руке казалось продолжением пальцев, тонким, острым инструментом для вскрытия реальности.

— Еще не время, — прошептала она сама себе, хотя знала, что время — это единственное, чего у нее никогда не было в достатке.

Она знала, что этот город, этот дом, эта жизнь — лишь декорации, которые вот-вот рухнут, оставив после себя только пепел и ритм. Она присела к столу, и в тусклом свете керосиновой лампы ее лицо — с резкими скулами и глазами, в которых уже отражалась будущая эмиграция, будущий голод и будущая петля — вдруг стало пугающе спокойным.

Она макнула перо в чернильницу. Первая капля упала на бумагу, как черная слеза.

«Писать — это значит не жить», — подумала она, выводя первую букву. И в этом признании было столько же правды, сколько и приговора.