сказка про уши

Бывают на свете такие уездные переулки, где время словно застревает в щелях покосившихся заборов, а лужи после весеннего дождя хранят в себе отражение всей мировой скорби. В одном таком переулке проживали два почтенных соседа, имена коих, впрочем, для истории суть вещи второстепенные, ибо прославились они не именами, а содеянными друг с другом баталиями.

 Между ними издревле пролегла черта непримиримой розни, доходившей в иные дни до исступленного звона в кастрюлях и взаимного метания тыквенной рассады. А давеча страсти и вовсе перешагнули границы чисто умозрительных споров: в пылу жаркой дискуссии о межах один другому начисто отбрил ухо правое, а другой первому — ухо левое. С тем и разошлись, каждый утешая себя тем, что правда осталась за его кулаком.

 И вот — случай свел их нос к носу на узкой, разбитой телегами дороге, где пыль столбом стояла от проезжающих мимо бричек и залетных экипажей.

 Один из них, поправив набекрень фуражку и скорбно огладив пустое место сбоку головы, заговорил с расстановкой, исполненный глубокого житейского расчета:

 — Послушай-ка, сосед… Ей-богу, рассуди здраво. Нам ведь теперь обоим резоны соблюдать надобно. Ты мне, помнится, правое ухо открутил в горячке, а я тебе — левое. И выходит теперь прехитрая симметрия: ежели я пойду по правой обочине, то уцелевшим левым ухом как раз буду слышать, как сзади всякая нечисть на колесах подкатывает. А ты пойдешь по левой стороне — и своим правым ухом отлично услышишь экипажи. Идиллия, право слово! Полный баланс сил и гармония в природе.

 Второй сосед, человек острого и скептического склада, прищурил правый глаз, посмотрел на собеседника с этаким пренебрежительным удивлением, словно перед ним стоял уличный шарлатан, и презрительно хмыкнул:

 — Эка придумал! Какая же тут, к черту, гармония? Неравномерно это, братец, несправедливо! У тебя вон левое ухо цело, а у меня правое. Разве это порядок для честного человека? Филькина грамота, а не расчет!

 Первый аж задохнулся от такой неблагодарности, всплеснул руками и, возведя очи к небесам, выкрикнул с истовой убежденностью:

 — Да дурак ты, любезный! Круглый дурак, хоть в рамку тебя ставь да в палате мер и весов показывай! Всякий благонамеренный пешеход по законам благочиния обязан шествовать против движения автотранспорта! И по уму выходит, что «мое» ухо — обращенное к потоку машин — как раз самое правильное, я тебе его благодеянием ради безопасности сотворил! А ты мне — наоборот, бестолочь этакая, не по науке изуродовал!

 Второй аж побагровел от такого вероломного поворота мысли. Завязался спор — горячий, исступленный, с размахиванием рук и плевками в сторону проезжающих свиней. Доводы разума разбивались о каменные лбы, геометрия дорожного движения сплеталась с анатомией взаимных обид в такой узел, распутать который не взялся бы ни один мировой судья.

 Спорили они, спорили, до хрипоты, до испарины на лбу, до посинения в глазах… И в конце концов, исчерпав все словесные аргументы, сошлись на единственно верном, зрелом и обоюдовыгодном решении: разойтись на минуту к кузнице, взять по увесистому молотку, положить ухи на наковальню и разбить друг другу оставшиеся уши напрочь, дабы восстановить абсолютную, ничем не омраченную справедливость.

 Ибо нечего нарушать симметрию там, где пахнет высокой философией.