Снежинки за решёткой. Из цикла елецкие посиделки

Да какой же я старый! — подумал я, когда по телевизору снова появилась Алсу. Ей теперь сорок с лишним. Она поёт взрослым, окрепшим голосом, в котором я тщетно ищу ту девочку. А я смотрю и вижу не её.

Я вижу ЛПУ. Локально-профилактический участок. Название почти курортное: санаторий, дом отдыха, что-то с путёвкой и процедурами. Тогда я был молод.

У нас был видеомагнитофон. Комната, где мы его смотрели, пахла хлоркой, сигаретным дымом, сырой штукатуркой и спиртом. Не аптечным — медицинским. Его передали с воли в грелке, обмотанной полотенцем. Мы разбавляли его водой из-под крана. Нутро горело, совесть молчала. Кто-то принёс кассету, кто-то — банку, кто-то — своё горло.

Рядом со мной сидел Рахим, азербайджанец с большим носом. Он танцевал нелепо и сам над этим смеялся. Подпевал громче всех, хотя слов не знал, и кружился, как медведь, разбуженный среди зимы.

На экране была девочка с косичкой, в белых  шерстяных носках. Она пела и в клипе был Маковецкий — тот был неприлично взрослым, — и это был зимний сон. Мы подпевали ей. Кружились, как те самые снежинки: неуклюже, пьяно, счастливо. За окном была зима, а может, только её обещание. За окном была колония, а может, только её тень. Мы танцевали.

Память — существо неблагодарное. Ей довольно запаха спирта и пыли в луче света, чтобы вернуть всё разом: голос, холод, чужое плечо, тепло спирта в горле, тонкую фигурку, наивный взгляд, косички, белые носки. Время тогда шло не по часам, а по песням. И казалось, что впереди много всего: любви, ошибок, дорог, женщин, стихов, падений, ещё одной зимы. Теперь я знаю: ошибок было больше, чем дорог. А зимы всё равно приходят.

Сегодня я включил телевизор — и увидел её. Сорок с лишним. Взрослый, чувственный голос — такого тогда и в помине не было. Та девочка спряталась так глубоко, что её выдают только осанка, угол губ и старая нота, оставшаяся в тембре. Мужчина вроде меня — с помятым лицом, с лагерной пылью на пальцах, с годами тишины за плечами — вдруг снова чувствует себя живым. Это не нежность. Это жар. Тайная, неразрешимая мужская тоска по женщине, которая никогда не будет твоей. И хорошо, что не будет: иначе рухнула бы вся поэзия расстояния. Я смотрю на её плечи, на линию шеи, на то, как она держит микрофон, — и понимаю: желание не выветрилось. Оно сидит под рёбрами, как зэк, отбывший срок и всё ещё ждущий передачи.

Но стоит закрыть глаза — и я не здесь. Я в ЛПУ. Мы тогда не думали, что она станет такой. Нам хватало косичек и снега. Мы обнимали друг друга за плечи, как братья по несчастью, и не знали, что это и есть счастье. Спирт был жёсткий. Видеомагнитофон хрипел. Рахим танцевал нелепо. Кто-то выл в углу, кто-то смеялся, кто-то спал лицом в стол. А она пела про зимний сон, и её белые носки казались нам знаменем другой, нездешней жизни.

Теперь я сижу один перед телевизором. За окном не забор, а обычная улица, но я всё равно иногда его вижу. На экране поёт красивая сорокалетняя женщина. А я вспоминаю ЛПУ: спирт, хлорку, Рахима, кассету, снежинки, белые носки. Я не завидую её мужу, не считаю её годы, не ищу в ней прежнюю. Я просто смотрю и слушаю — и одновременно там.

Да какой же я старый. Я просто помню. А кто помнит — тот ещё дышит. Пусть и не тем воздухом, что прежде.