Глава 101, О гомеопатии и эзотерике

Когда-то у вашего любимого автора заболела спина. Она, собственно, у него и сейчас болит, но тогда как-то особенно хорошо, как следует, заболела. Обычная медицина на одной из родин писателя сделала рентген, похмыкала и прописала парацетамол.
Через некоторое время, как говорится, по совету друзей, автор обратился в Берлине в небезызвестную клинику «Шарите», по территории которой Штирлиц ходил на встречи с агентами. Ваш любимый автор со своими агентами там встретиться не успел — не хватило времени, — но со спиной ему как раз очень помогли.
Ну так вот. До Берлина тогда ещё сравнительно молодой писатель за неимением лучшего обратился к альтернативной медицине.
Кого только не повидал на этом пути ваш автор: многочисленных травников, молящихся на чудодейственную силу гриба чаги, распространителей мумиё («слёзы гор», если не в курсе, — весьма подозрительная субстанция, являющаяся, как застенчиво написано в энциклопедии, «отходами жизнедеятельности летучих мышей»), натуропатов, от чего-то сильно не любящих антибиотики и верящих в кору крушины, настой ромашки и витамин B12 в лошадиных дозах.
Натуропаты задумчиво спросили вашего автора, не прививался ли он случайно от полиомиелита. Я, ничего особо не подозревая, сказал, что прививался. Последовал вздох и весьма логичная реплика главной натуропатши: «Ну вот вам и ответ на ваш вопрос».
Несколько растерявшийся и озадаченный автор, ещё не понимая, с чем столкнулся, робко заметил, что вроде бы все вокруг прививались.
— Так-то да, — по-архангельски всплеснула руками главная натуропатша, — теперь у всех спина-то и болит… Вот вам и ответ на ваш вопрос, — добавила она.
Неочевидная для меня взаимосвязь между прививкой от полиомиелита и межпозвонковой грыжей оказалась для натуропатов такой же элементарной истиной, как причинно-следственная связь между интимными отношениями и беременностью.
Но это, не при травниках будь сказано, ещё цветочки. Ягодки были впереди: натуропаты посвятили довольно невинного автора в страшные взаимосвязи разного рода онкологий с прививками от кори, краснухи и оспы. А самыми страшными, можно сказать, триггерами рака, оказались прививки от гриппа. С ними вообще лучше не шутить (я имею в виду не натуропатов, а прививки от гриппа).
И наиболее зловредными из кошмарных и, главное, не приносящих ничего хорошего вакцин, если вы вдруг не в курсе, являются «РНК-вакцины». Они были изначально задуманы для модификации генетической инструкции, а дальше — тишина.
В том, как работают «РНК-убийцы», натуропаты плавают по-взрослому: про генетические инструкции говорят шёпотом и с придыханием, но всё время важно заявляют, что об этом «много пишут в статьях». В каких, где — неважно, а если и не пишут, то эти статьи просто не дают печатать. Кто не даёт? Большая фарма: ей хочется, чтобы люди покупали лекарства, а не кору крушины. И вообще, все сговорились, ясный пень.
Лечиться, с их точки зрения, надо диетами, травами и витаминами в дозах, только им известных. В витамины верят, как коммунисты в Сталина. Вылечить, конечно, всё нельзя, но помочь можно… И сразу принимаются помогать.
На робкое замечание автора, что связи между поеданием огурцов и заболеванием раком всё же нет, поскольку огурцы едят все, главная натуропатша, оказавшаяся знакомой с библией советских инженеров, хохотнув, ответила известной репликой профессора Воланда:
— Ну, уж это положительно интересно, — что же это у вас, чего ни хватишься, ничего нет!
Это несложное передергивание от специалиста по черной магии представляется вставшим из окопа конспирологам неслыханной мудростью.
Неплохи бывали и товарищи индийского направления с рассуждениями об энергетических центрах в тонком теле человека, о первичной энергии Пуруше, о богине Сарасвати, ездящей, как известно, верхом на павлине, и о важности главной чакры — муладхары, без открытия которой вам буквально никуда.
Вообще, автор заметил, что во время рассуждений о таинственных энергетических полях, не затрагивающих тему чакр, у говорящих обычно раздуваются ноздри. А если тема чакр возникает в разговоре об энергетических полях, ноздри перестают раздуваться — или раздуваются, но не так сильно, совсем чуток: видимо, любители энергии боятся, что их энергия куда-нибудь выйдет. Или зайдёт, не знаю. Ноздри, очевидно, во всём этом участвуют.
Товарищи, глубоко ушедшие в индийскую философию, едят овощи, категорически отвергают любое потребление животной пищи, смело глотают препараты железа и «Креон», не интересуясь, откуда они взялись, подолгу сидят в позе лотоса, раскрывая чакры для праны, балансируя и очищая энергетические центры.
Те, кто не ушёл так далеко, просто рассуждают о том, что «их интересует исключительно эзотерический подход, внутренняя энергия и особенно  энергетический супрематизм». При произнесении слова «эзотерика» все почему-то причмокивают. Многие при этом подчёркивают свою воцерковлённость и в качестве религии указывают христианство. Как всё это связывается и помогает ли со спиной, автор не знает: он не в состоянии так широко раскрыть чакры, хотя, возможно, с возрастом и это удастся.
Весьма колоритный персонаж как-то снимал офис по соседству с офисом вашего любимого автора. Это был американец, совершенно не говоривший по-русски, но почему-то практиковавший в Москве. Пришелец из страны великих возможностей в страну с ограниченными возможностями, понятно, никаких медицинских лицензий не имел, да и откуда бы им взяться. Он именовал себя хиропрактором и страшно обижался, когда его путали с мануальщиком и, боже упаси, остеопатом.
Кабинет хиропрактор Джон оформил себе следующим образом. В середине комнаты стояли два массажных стола — вы их знаете, с такими окошками, куда массируемые опускают своё зеркало души. Эти два станка были отделены друг от друга раздвижной шторкой из IKEA. На стенах эскулап разместил несколько светящихся экранов для просмотра рентгеновских снимков. Кстати, рентгены он требовал со всех посетителей — очень их почему-то любил. Ещё кругом были развешаны большие анатомические плакаты с мышцами и нервными окончаниями, а на столиках разложены пластиковые муляжи позвонков, фрагментов скелета и некоторых костей.
В театре всё это называется реквизитом. Главным украшением реквизитной являлся вывешенный в центре композиции портрет предполагаемого папы Джона, мастера-хиропрактора с большой буквы. Именно этот «полковник Сандерс» привёз из своих путешествий секрет правильного приготовления курицы, тьфу, таинственное искусство хиропрактики и научил ему сына, передав, так сказать, следующему поколению секреты мастерства установки в правильную позицию норовивших предательски сдвинуться с насиженных мест костей, хрящей и позвонков.
Глупая и недальновидная природа за шесть миллионов лет не сумела навести порядок в этом вопросе, и только папа Джона (если, конечно, верить, что на фотографии именно папа, а не абстрактный фермер из Милуоки) познал тайны быстрых, импульсивных и глубоких движений, сопровождаемых характерным приятным «хрустом», научился устранять локальные блоки и подвывихи, восстанавливая благостную подвижность конкретных суставов и устраняя тягостную и беспросветную боль.
Театрально-цирковое представление Джона включало беготню по комнате с деревянными циркулями и прибором, похожим на ту самую астролябию, которую в самом начале «Двенадцати стульев» продавал оказавшийся на мели Остап Бендер.
Астролябию Джон ставил на спину пациенту, лежащему в одних трусах на массажном топчанчике, потом что-то пришёптывал, делал таинственные подсчёты в блокнотике и бросался с циркулем к рентгену, на котором с помощью металлической линейки, карандаша и циркуля начинал рисовать геометрические фигуры.
Совершив несколько бросков от топчана к рентгену и обратно, каждый раз хватая астролябию, американский хиропрактор восклицал «Yes!», звучавшее по тональности близко к крику «эврика», который, по слухам, издал выскочивший из ванны Архимед. Набросав на рентгене какие-то незамкнутые углы с окружностями и полуокружностями, Джон обычно задумчиво смотрел на портрет предполагаемого папы, потом подходил к жертве и некоторое время водил у неё по спине линейкой и деревянным циркулем. На этом, как правило, предварительные ласки заканчивались, и американский хиропрактор начинал заламывать испытуемому попеременно руки и ноги, надавливая одновременно то под лопатку, то под ещё что-нибудь, вертеть его голову, прижимая плечи, и совершать ещё множество подобных манипуляций. Дёргая и надавливая, он частенько добивался щелчка, «доказывающего» пациенту, что «что-то встало на место». На самом деле, естественно, таким образом просто лопаются пузырьки газа в суставных сумках; многие даже делают это себе дурной привычкой, щёлкая пальцами.
Самой главной частью всего этого «снятия мышечного напряжения», «восстановления симметрии», «постановки на место», «восстановления функциональных блоков», «уменьшения давления на межпозвонковые диски» было у Джона, разумеется, назначение следующего сеанса магии. Назначить столь необходимый и живительный следующий сеанс, без которого все достигнутые серьёзные результаты пошли бы насмарку, помогала не лишённая, надо сказать, привлекательности медсестра Милана, лет, наверное, тридцати.
Милана была одета на работе (если и то и другое в данном случае уместно так называть) в белый халатик той выверенной степени прозрачности, когда имеются обоснованные сомнения в отсутствии или присутствии нижнего белья.
Помимо этого, замечу, не очень длинного халатика, из одежды на Милане присутствовал только экстремально кокетливый чепчик с красным крестом.
Судя по всему, эта девушка выступала при своём американском друге чем-то вроде Лоренцы при гастролирующем графе Калиостро, локальной помощницей факира. Милана была переводчицей, очевидно любовницей, медсестрой, кассиром-бухгалтером, секретаршей, PR-менеджером, рекламным агентом, гидом по Москве, музой местного масштаба и вообще «прислугой за всё».
Я подозреваю, что и какие-никакие разрешительные документики для прикрытия бурной деятельности маэстро — если не от визитёров из государственных правонарушительных систем, то хотя бы от вопросов случайных пациентов — тоже были оформлены на Милану.
Нам, однако, надо расстаться с Миланой и идти дальше.
С болью в драгоценной спине вашего любимого автора как-то взялся бороться очень известный в олигархических кругах массажист Саша по прозвищу «Спаситель».
Этого господина выгодно отличало от Джона (если хиропрактора на самом деле звали Джон и это не был его сценический псевдоним) наличие настоящего медицинского диплома: Саша худо-бедно, но всё же закончил какой-то медицинский институт. Правда, по диплому, как он сам честно признался, являлся гинекологом.
Было замечательно, что массажист не рассказывал захватывающих историй про коррекцию положения позвонков и науку «исцеления без лекарств», не выдавал каждый хруст за спасительную манипуляцию, наконец-то что-то там поставившую на место.
Из достоинств у «Спасителя» были железные пальцы и такие мощные руки, что он мог вертеть любого пациента, как кузнечика. Но на этом, пожалуй, его достоинства и заканчивались.
Массаж Саша делал хорошо, но имелась проблема - на каком-то этапе своей многотрудной гинекологической жизни он серьёзно православнулся: встречал и провожал вашего любимого автора молитвами, а массируя, всё время приговаривал что-то церковнославянское, с оканьем.
Ради хорошего массажа и лёгкости послевкусия на такие мелочи можно было бы и не обращать внимания, но мессианская идея и желание распространять единственно правильное вероучение крепко захватили Спасителя. Кстати, смысл его прозвища, как потом стало понятно, имел к медицине слабое отношение, если вообще имел, и отражал скорее основное увлечение массажиста.
Спаситель приглашал автора в обихоженную им церковь, заламывая авторские ноги, рассказывал о важности исповеди, тряся спину автора, говорил о причастии, а погружая мощные пальцы в авторскую шею — о спасении.
И ещё массажист оказался буквально влюблён в пиявки. С точки зрения Спасителя, без установки пиявок в различные места после массажа драгоценной авторской спины и других частей организма эффект от его усилий нивелируется, смазывается, лишается целебной мощи. И надо сказать, найдя какую-то щель в твердокаменной позиции писателя, бывший гинеколог один раз таки сломал меня на установку этих отвратительных тварей в какие-то самые-самые, давно назревшие и особо нуждающиеся в них места.
При этом он так радовался согласию, был так счастлив и горд собой, что объяснять это исключительно финансовой стороной вопроса я бы не торопился. Скорее, вид этих существ, насасывающихся кровью пациента, доставлял ему некое особое наслаждение, возможно, сродни сексуальному.
Пока пиявки делали своё дело, Саша развлекал вашего автора рассуждениями о том, что человек, хоть раз познавший наслаждение от использования пиявок, уже никогда не будет прежним, поскольку постигнет какие-то вершины, припадёт к горным источникам с хрустальной водой или к хрустальным источникам с горной водой, я уже не помню.
По окончании процедуры массажист крепко перевязал меня плёнкой для завёртывания сэндвичей и отправил, как он выразился, «возлежать и отдаваться наслаждению и медитации». Кстати, не забыв при этом пробормотать какую-то молитву.
Не ожидавшему подвоха автору в этот день предстояло ехать по своим писательским делам в Петербург, и, заскочив за чемоданом, он отправился на вокзал. Спешка, вокзальная сутолока, вечная боязнь опоздать, поиск нужного поезда и вагона, непрерывно вибрирующий телефон — я ничего не замечал, страшно устал и, наконец повалившись на полку, задремал.
Проснулся ваш любимый автор оттого, что был весь мокрый. Небольшое исследование, произведённое в темноте и со страхом перебудить соседей, показало, что всё вокруг в крови. Спросонья я решил, что, может, где-то сильно поранился или это геморроидальное кровотечение. А может, носовое? Я буквально весь был перепачкан кровью.
До меня далеко не сразу дошло, что это пиявки. Как быть — непонятно: сменной одежды нет, белья одна пара. В общем, еле дотянул до утра, промокая кровь выпрошенными у проводника салфетками, а наутро с чемоданом и в каком-то диком виде поехал в магазин на Петроградку покупать одежду. Кровь из автора лилась ещё весь следующий день, так что мне удалось припасть и к хрустальному, и к горному ручью одновременно.
Как любил говорить правовед Рудольф Йеринг: «В борьбе обретёшь ты право своё». Именно в приступе борьбы со спиной я как-то попал во внешне совершенно обычную аптеку, а вот уже внутри неё обнаружился большой гомеопатический отдел.
В аптеке за столиком с табличкой «Гомеопатические консультации» сидела вполне фундаментальная дама в белом халате, надетом поверх серой вязаной кофты. Не менее фундаментальные ноги под столиком были в тапках, рядом стояли сапоги (дело было зимой), модные в шестидесятых, видимо, тогда и купленные.
— Молодой человек, подойдите! — в те времена к автору хоть и условно, но ещё можно было обращаться подобным образом.
Подкупленный обращением «молодой человек», я, прекрасно зная, что этого делать нельзя, в каком-то совершеннейшем гипнозе подошёл к даме. Она быстро вытянула из меня, что болит спина, и тут же принялась осыпать всякими словами типа «Оциллококцинум», «Боботик», «Эскулюс», «Гиппокастанум», «Рус токсикодендрон», «Бриония альба» — названия лились потоком. Тут же возникли брошюры, флаеры, склянки с разноцветными шариками, демонстрационные капли и даже инъекции.
Дама, надо сказать, дело своё знала и просто великолепно втирала крошечные таблетки, не содержащие ничего, кроме сахара. Настолько ничего, что, может, вы не в курсе, существует даже фонд Джеймса Рэнди, готовый заплатить миллион долларов любому человеку или лаборатории, нашедшим в гомеопатии хоть что-нибудь, отличное от воды и сахара.
Но кого волнуют такие мелочи? Главное — полёт мысли и фантазии. Фундаментальная дама разводила сограждан даже с некоей лихостью. Пересыпая речь незапоминающимися названиями, она тут же начала составлять целые схемы излечения авторского организма от накопившихся хворей, попутно высмеивая заблудших потребителей традиционных пилюль и уколов и вообще ограниченность обычной медицины как нечто само собой разумеющееся («Ну нам же с вами понятно, этим хирургам лишь бы резать», «А что с терапевтов взять, кроме их протоколов, думать-то никто давно не умеет», «В мединститутах их чему угодно учат, только не людей лечить» и всё прочее).
Гомеопатическая консультация произвела бы большее впечатление, но мешали запах сапог и напор фундаментальной дамы с антуражем состарившейся птушницы. Впрочем, названиями спасительных, но ничего не содержащих препаратов я остался доволен.
На тяжком пути обретения утраченного здоровья меня познакомили с вполне выдающимся господином, Александром Ивановичем Краморовым-Дерябиным, каким-то родственником бабушки русской революции, эсерки Екатерины Константиновны Брешко-Брешковской (если вы случайно не в курсе, вдохновительницы русского терроризма).
Александр Иванович Краморов-Дерябин был высок, красив, фактурен, за пятьдесят. Он снимал большой офис в кропоткинских переулках и позиционировал свою фирму как центр дистрибуции волшебных кремов, настоек и притирок, предназначенных для борьбы с различными хворями, приключающимися у подмандатного населения. Список этих самых хворей был весьма широк и разнообразен: кремы Александра Ивановича вели неустанную борьбу с тромбофлебитом, сколиозом, артритом, геморроем, привычными вывихами, межпозвоночными грыжами, протрузиями, разрушением суставных хрящей, остеохондрозом и кифозом. Если я что-то не указал в списке, не беда: можете смело дополнять сами.
В терминологии Краморова-Дерябина в основе его системы оздоровления лежала «пропитка тела» специальным растительным экстрактом «Гриватон».
«Методика Гриватон», разумеется, омолаживала увядающие организмы, выводила токсины и как-то, видимо, к лучшему меняла щелочной баланс крови. Зачем его менять, надо ли это делать вообще и как его менять, ничего не выяснив предварительно, автор технологии не пояснял. Как, впрочем, и то, что он имеет в виду под токсинами и каким конкретно образом они выводятся из спасаемых организмов. Состав целительного экстракта «Гриватон» являлся, ежу понятно, абсолютно секретным; можно было лишь сказать, что в его основе — сибирские травы, алтайские цветы, ещё что-то очень патриотическое, отечественное, родное, то ли с Волги, то ли с Дона, может, и с Камы, но никак не с какой-нибудь Даугавы, а тем более Амазонки или, боже упаси, Миссисипи. Короче, всё наше, настоящее, крепкое, проверенное людьми, годами, поколениями и самим Краморовым-Дерябиным. И вообще, надо не спрашивать про состав, а гордиться им и его разработчиком — Краморовым-Дерябиным.
Кремы Александра Ивановича боролись за здоровье населения мощно и действенно, буквально поднимая из окопов, помогая людям даже в тех случаях, когда обычная, вульгарная медицина опускала руки, отворачивалась, опустошённо смотрела в сторону или, хуже того, предлагала какие-то хирургические операции с далеко не однозначными и, разумеется, негарантированными результатами.
Установленные цены на чудодейственные кремы, мази и притирки выглядели совершенно негуманно, зато комиссионные при продаже бывали хороши — как говорили в ещё живой Одессе, «берёшь в руки — маешь вещь». Это позволяло содержать некую систему дистрибуции, печатать восторженные статьи в пенсионерских газетах, проплачивать выступления мэтра на псевдомедицинских телевизионных передачах и развозить коробки со спасительными снадобьями по городам и весям.
Вокруг Краморова-Дерябина вертелось множество каких-то странных, даже очень странных людей, называющих себя «маркетологами», «финансистами», «экономистами», — в общем, самыми разными «истами».
Кабинет Краморова-Дерябина представлял собой огромную и перегруженную мебелью комнату, в которой при желании можно было водить экскурсии. Там имелся колоссальных размеров стол хозяина, заваленный «рабочими материалами»: записными книжками, тетрадями, журналами, бухгалтерского вида канцелярскими книгами, перевязанными бечёвкой стопками чьих-то рукописей, — но всё слегка неестественно. Такое впечатление, что внешний вид этого стола разрабатывался слегка спятившим художником кинокомпании «Уорнер Бразерс» для фильма про учёного XIX века.
Центральное место на столе занимал колоссальный бронзовый чернильный прибор с двумя разными пресс-папье, каждым из которых можно было легко убить любого, не верящего в чудодейственность «Гриватона». Тут же присутствовали коробка с песком для посыпания свежих записей, чернильницы, многочисленные устройства для правки и очинки гусиных перьев, «новомодные» крепления для бумаг, мисочка под сургуч со спиртовкой для его разогрева, склянки, тушницы и ещё бесчисленное множество артефактов совершенно непонятного назначения.
Тема чернильного прибора была «Лошадка, везущая хворосту воз». Бронзовая реализация некрасовской тематики очень трогала, если не считать крестьянского сына «в больших сапогах, в полушубке овчинном», фигурка которого предназначалась для прижимания бумаг. Лошадка при рассмотрении почему-то оказалась конём с такими выраженными первичными половыми признаками, что даже самым невинным посетителям приходило в голову буриме про «Лошадку, делающую что-то непотребное с хворосту возом».
Все стены комнаты были увешаны дипломами, грамотами и наградами безвестных академий наук, мечами, рогами, шкурами, медалями каких-то таинственных медицинских конкурсов и масляными портретами предков, купленными, как говорил Алексей Толстой, на Сухаревском рынке.
Кругом пестрели фотографии с различными звёздами — хоккея, песни и пляски, телевидения и кино; многие были снабжены размашистыми дарственными надписями.
На самых видных местах располагались грамоты и вымпелы от различных правоохранительных и финансовых органов, подтверждающие глубокие и дружеские связи хозяина кабинета с министерствами и ведомствами, денно и нощно бдящими над безопасностью граждан и контролирующими их налоговые подвиги.
Ну и, разумеется, почётное место на стене занимала не какая-нибудь дежурная фотография текущего вождя, а писаный маслом очень комплиментарный портрет, на котором бывший партиец был больше похож на сбрившего бороду, потерявшего щит и меч, а заодно помолодевшего лет на тридцать Вильгельма Завоевателя, по прихоти судьбы закончившего шпионскую школу.
В огромных шкафах и на многочисленных полках расположились бутылки с подарочными водками в форме автомата Калашникова, стеклянные гуси в полный рост, замысловатые и тоже наполненные водкой фигуры пастушек и их ухажёров, сервизы, серебряные подносы и штофы, хрустальные бокалы, рюмки и питьевые рога.
Всё это перемежалось энциклопедиями с томами килограммов на пять, если не на все десять; изданиями героев войны 1812 года с золотыми обрезами; роскошными манускриптами в бархатных переплётах вроде «Романовы. 1613–1913»; подарочными столовыми наборами от донского и запорожского казачества; казацкими же шапками и совершенно не к месту коробками с китайскими иглами для акупунктуры.
Медицинскую сторону экспозиции брали на себя ни разу не раскрытые анатомические атласы, вывешенные на стене схемы нервных окончаний и, разумеется, скелет — куда уж без него.
Неподалёку от рабочего кресла дорогой свиной кожи имелась специальная подставка для портфеля, выполненная в форме расположившейся на полу эбеновой девицы в полный рост. Портфель деревянная чёрная красотка держала изящно согнутыми в локтях руками, одновременно опираясь на одну из них, в позе, весьма далёкой от целомудренности.
Имелся на столе и ряд телефонов с селекторной приставкой и клавишами, более подходящий для секретарской, но хозяина кабинета это, по-видимому, нисколько не смущало.
А секретарская рядом с этим музеем со шкурами и рогами таки имелась, и в ней присутствовала некая чаровница с классическими антропометрическими показателями и талией никак не больше пятидесяти пяти. Она с крайне озабоченным видом постоянно сражалась с кофемашиной, одновременно тягуче разговаривая с кем-то по телефону.
Кстати, в секретарской, вдохновляя чаровницу, на стене висел весьма топорно выполненный портрет самого Краморова-Дерябина среди пробирок, реторт, змеевиков от самогонных аппаратов, дымящихся колб, горящих спиртовок и других атрибутов школьного кабинета химии. Академик и член-корреспондент неизвестных академий задумчиво смотрел на художника взглядом школьника, застигнутого врасплох вопросом химички, какой элемент первый в периодической таблице.
Помимо чаровницы в секретарской, в офисе циркулировало гораздо более интересное существо. Между музейным кабинетом Краморова-Дерябина и комнатами со строгими табличками «финансовый отдел», «дистрибьюторская», «региональное управление», «бухгалтерия» челночно перемещалась ещё одна, очень худенькая девушка, скорее девочка. На вид ей могло быть и пятнадцать, и семнадцать, и хотелось спросить: «Почему не в школе?»
Она непрерывно курсировала с подносами, уставленными чашками с кофе, чаем, рюмками с водкой и непатриотичным коньяком, которые наполнялись и опустошались посетителями. Каждый раз, подойдя с подносом к академику, девушка делала лёгкий книксен. Краморов-Дерябин сразу после книксена одобрительно гладил её по попе либо по ноге ниже попы и произносил что-то типа «Ну, молодец, молодец…».
Худенькая девушка была одета в классический набор «школьница», ну вы знаете: белые гольфы, юбочка, какой-то передничек… Для комплекта нужны ещё две маленькие косички — а именно они и присутствовали, да ещё с бантами.
Каждому новому посетителю академик, погладив в очередной раз девушку по попе, пояснял:
— Это Танечка, у неё очень запущенный сколиоз, но я взялся, хотя уж кто только не пытался отговаривать, но вот такой я человек, сам себе порой удивляюсь… Мы работаем с Танечкой, работаем… А что делать? Надо бороться, надо…
Во время произнесения этой тирады Танечка смотрела большими глазами куда-то вперёд, в сторону стоящего в углу скелета, слегка раскачиваясь от поглаживания академиком попы — видимо, последствия сколиоза.
После этого представления Танечки новому гостю Краморов-Дерябин произносил отработанное профессорское «Ну иди, голубушка, иди…» и подталкивал Таню под попу, руку от которой, собственно, не отнимал.
Вообще, по крайней мере, когда ваш любимый автор был в кабинете Александра Ивановича, его большая мужская рука убиралась с Таниной попы, только чтобы выпить рюмку с подноса.
Но самое прекрасное, чем мне хотелось бы поделиться с моим дорогим читателем и чему лично автор стал очевидцем, был некий звонок по телефону. Звонил кто-то, судя по шороху в музейном кабинете, высокопоставленный.
Прикрывая трубку, Краморов-Дерябин повернулся на своём роскошном кресле к автору и тихо сказал: «Пациент умер», а в телефон после всех «да…», «ммда…», «очень грустно…» произнёс с самым расстроенным, но сохраняющим достоинство видом: «Что тут сказать… Поздно взялись…»
Не буду скрывать: «Поздно взялись…» у вашего любимого автора с тех пор стало мемом. Можете бесплатно пользоваться и ни в чём себе не отказывать!
Да, о боли в спине — чуть не забыл. Вашему любимому автору очень торжественно (и, замечу, совершенно бесплатно, в знак уважения) Александр Иванович вручил какой-то тюбик в цветной бархатной коробке и велел втирать утром сразу после пробуждения и вечером перед отходом ко сну.
Писатель, увидев богато отделанную коробку и будучи человеком непредубеждённым, таки вспомнил, как в детстве читал рассказы О. Генри о Джеффе Питерсе, разъезжавшем по провинциям в образе индейского целителя доктора Воф-Ху и продававшем чудодейственную «Настойку для Воскрешения Больных».
В связи с этими детскими воспоминаниями автор сердечно поблагодарил за подарок, бесценный тюбик выбросил, а коробку использовал, чтобы передарить чайный подстаканник на чей-то очередной день рождения.
Не болейте, пожалуйста, берегите себя! И помните: мумиё надо отщипывать небольшими кусочками, растворять в стакане холодной воды и пить медленными глотками три раза в день. Если болит горло — можно растворять в тёплой воде. Но пить надо до еды. Хотя можно и после. В принципе, и во время еды тоже пейте, почему нет. Ещё можно пить воду, не добавляя мумиё, как и сосать мумиё, не добавляя воды. Ну, в общем, про последнее вы поняли.

И главное. Опять - чуть не забыл… Глядя вокруг, в этот Рабочий полдень, дорогие мои, чувствую: поздно за всех за нас взялись…

6.10.2026