Глава 4. Имперский фасад и закрепощенное нутро Пет

Глава 4. Имперский фасад и закрепощенное нутро: Петровский парадокс модернизации
4.1. Великий разрыв: Петр I и искусственный импорт Запада
В предыдущей главе мы проследили, как на пространствах Восточно-Европейской равнины окончательно оформилась и закостенела Московская матрица — жесткая, самодостаточная, закрытая система, сплотившая низовую «рисовую» крестьянскую общину с «ордынской» автократической государственной надстройкой. Эта система идеальным образом решила задачу физического выживания этноса в условиях климатического локдауна, экстремально низких урожаев и непрерывной внешней угрозы. Однако за эту безопасность была заплачена страшная цена: полное замораживание внутреннего развития общества, отсутствие частной собственности, гражданских свобод и автономной правовой сферы.

К концу XVII века эта закрытая система столкнулась с жесточайшим вызовом истории. Западная Европа, двигаясь по своему «пшеничному», индивидуалистическому пути, совершила гигантский рывок. Научная революция, эпоха Великих географических открытий, появление мануфактурного капитализма, совершенствование огнестрельного оружия и линейной тактики — все это превратило европейские государства в смертоносные военно-технологические машины.

Московское царство с его устаревшим поместным войском, архаичной приказной бюрократией и отсутствием собственной металлургии и флота начало катастрофически проигрывать военную конкуренцию на своих западных рубежах. Поражения в войнах XVII века ярко продемонстрировали: если Россия не усвоит европейские технологии, она рискует превратиться в легкую добычу шведской, польской или османской экспансии, повторив судьбу завоюемых азиатских деспотий.

И именно в этот переломный момент на престол вступает фигура, чья гигантская тень до сих пор нависает над русской историей, — царь Петр Алексеевич.

Петровские преобразования часто описываются в романтической историографии как «прорубание окна в Европу», как возвращение России в лоно европейской цивилизации. Но с социологической и институциональной точек зрения то, что совершил Петр I, являлось чем-то диаметрально противоположным.

Петр не «европеизировал» Россию в глубоком, институциональном смысле этого слова. Он произвел грандиозный, насильственный импорт европейских технологий и внешних форм, сохранив и до предела ужесточив при этом азиатскую, архаичную сущность самого российского государства.

Причиной такого подхода стал тот факт, что Петр воспринимал Запад исключительно как инструмент, как гигантскую техническую мастерскую. Находясь под впечатлением от своего путешествия в составе Великого посольства по Голландии и Англии, молодой царь был поражен не европейскими концепциями прав человека, не разделением властей, не сдержками и противовесами или независимым судом. Его пленили европейские корабельные верфи, пушечные заводы, регулярная армия, четкая административная дисциплина и бритье бород.

Петровский замысел заключался в дерзкой и парадоксальной идее: использовать европейские организационные и технические достижения для того, чтобы укреплять и увековечивать архаичное восточное самодержавие.

Возник глубочайший институциональный разрыв, который можно назвать петровским парадоксом модернизации. С одной стороны, создавался блестящий европейский фасад: регулярная армия, линейный флот, Сенат, Коллегии, Академия наук, европейская одежда, бритье бород и голландская архитектура. С другой стороны, этот фасад опирался на еще более тоталитарный, азиатский фундамент: беспрецедентное усиление крепостного права, внедрение принудительного заводского труда, абсолютную автократию, подушную подать и тотальный полисский надзор.

Символом и материальным воплощением этого грандиозного, кровавого эксперимента стало строительство новой столицы — Санкт-Петербурга.

Санкт-Петербург был возведен на отвоеванных у шведов захудалых, заболоченных землях Невской губы. С географической точки зрения выбор места для столицы казался безумием: гнилые болота, постоянные наводнения, суровый морской климат, оторванность от основных сельскохозяйственных и демографических центров страны. Построить здесь город-дворец, город-крепость требовало сверхчеловеческих усилий.

Но с метафизической и институциональной точек зрения Петербург был идеальным местом. Он создавался вопреки природе, вопреки климату, вопреки традиционному образу жизни народа. Москва была органическим, хаотичным, «деревенским» городом, выросшим из общинной почвы и пропитанным духом православной старины. Петербург же стал рукотворным, линейным, «каменным» городом-кораблем, начерченным по линейке геометрическим фантомом, насильственно вогнанным в топкую землю.

Как строил Петербург «европеец» Петр? Он строил его методами чистейшего восточного «гидравлического» деспотизма. На строительство столицы со всей страны ежегодно сгонялись десятки тысяч крестьян — «сошных людей». Их гнали под конвоем, они копали ледяную грязь без надлежащего инструмента, умирали от цинги, дизентерии и холода тысячами. Петербург был буквально построен на костях подневольного общинного люда.

В этом строительстве выкристаллизовался главный парадокс петровской модернизации: Европа на Русской равнине строилась методами строительства египетских пирамид. Для того чтобы надеть на государство европейский фрак, пришлось в стократной степени усилить азиатский кнут.

4.2. Усиление сервильности: Крепостное право как мотор имперской индустриализации
Главным заблуждением либеральной историографии XIX века было представление о том, что крепостное право в России являлось досадным «пережитком Средневековья», который тормозил модернизацию страны и который Петр I просто не успел отменить.

В действительности все было с точностью до наоборот. Крепостное право в его наиболее жестоких, рабских и тотальных формах не было пережитком — оно стало главным мотором и инструментом петровской модернизации.

Чтобы создать регулярную армию в сотни тысяч человек, построить Балтийский флот, возвести крепости и заводы, Петру требовались колоссальные финансовые и людские ресурсы. В европейских странах финансирование военных нужд происходило за счет развития рынка, свободной торговли, банковского кредита и налогообложения зажиточных горожан и фермеров. В России ничего этого не было: рынок был слаб, накопления отсутствовали, а сельское хозяйство из-за климата едва обеспечивало пропитание.

Единственным источником ресурсов оставалось жесточайшее, бескомпромиссное выжимание добавочного продукта из крестьянской общины через механизмы государственного принуждения.

Петр I провел глубокую фискально-административную реформу, которая намертво приковала русского человека к государственной системе. В 1718–1724 годах была проведена подушная перепись населения и введена подушная подать. Если раньше налог брался с «двора» (хозяйства), что позволяло крестьянам прятаться и объединяться внутри одной избы, то теперь налог платился с каждого лица мужского пола — с «души», от грудного младенца до глубокого старика. Величина подушной подати была рассчитана исходя из сугубо военных потребностей: царь просто взял общую сумму расходов на содержание армии и флота и разделил ее на количество зарегистрированных мужских «душ». Население страны превратилось в прямую кассу для содержания военной машины.

Чтобы никто не мог уклониться от уплаты подушной подати и от рекрутской повинности, Петровское государство создало жесточайшую систему паспортного режима и прописок. Крестьянин не мог отойти от своей деревни далее чем на 30 верст без специального письменного пропуска («корчмы») от помещика или волостного правления. Человек без паспорта объявлялся беглым преступником и подлежал немедленной поимке, порке шпицрутенами и ссылке на каторгу.

Более того, именно Петр I ликвидировал последние остатки личной свободы среди различных промежуточных категорий населения. Все древнерусские «гулящие люди», вольные холопы, однодворцы, кабальные люди были скопом записаны в крепостные или казенные крестьяне.

Но наивысшей точки этот парадокс достиг в области создававшейся петровской промышленности.

В Европе промышленный переворот и появление фабрик опирались на рынок свободного труда: разорившиеся крестьяне и ремесленники шли на фабрики как свободные наемные рабочие. В петровской России рынка свободного труда не существовало в принципе — все население было прикрепощено. Тогда Петр решает эту проблему гениальным в своей жестокости образом: он закрепощает рабочих за фабриками.

Создаются феноменальные институты. Во-первых, приписанные крестьяне — целые государственные деревни и волости тысячами «приписывались» к уральским и олонецким заводам. Крестьяне были обязаны вместо уплаты подати отрабатывать определенное количество дней на рудниках, валке леса, выжиге угля и ковке железа. Во-вторых, посессионные крестьяне — указ 1721 года разрешил купцам и заводчикам-недворянам покупать к своим фабрикам и заводами целые крестьянские деревни. Эти крестьяне покупались не лично владельцем, а «к заводу», составляя с ним единое целое, и не могли продаваться отдельно от предприятия.

Уральский металлургический комплекс — промышленные гиганты Демидовых, строгановские заводы, дававшие в XVIII веке лучшее в мире железо и пушки, побеждавшие шведов и турок, — был полностью построен на рабском, принудительном, посессионном труде.

Выдающийся экономист Александр Гершенкрон в своей теории «исторической отсталости» убедительно показал, что чем более отсталой является страна в момент начала модернизации, тем сильнее роль Государства как прямого заменителя отсутствующих институтов капитала и рынка. Петровская Россия дала абсолютный, предельный пример этой закономерности.

Петр I доказал, что с помощью архаичного, рабского труда в условиях жесткого государственного контроля можно построить сверхсовременную для своего времени тяжелую промышленность и первоклассную армию. Но этот успех заложил под фундамент здания Империи страшную мину замедленного действия. Модернизация не освобождала человека — она превращала его в безгласный винтик в государственной машине.

4.3. Расколотое общество: Немцы-дворяне и крестьяне-туземцы
Самым трагическим и долговечным следствием петровских преобразований стал глубочайший цивилизационный раскол самого русского народа, образовавший пропасть между европеизированной верхушкой и общинной крестьянской массой.

До Петра I русское общество при всех его социальных противоречиях и ужасах крепостничества было единым в культурном и ментальном отношении. Боярин и последний смерд молились одним и тем же иконам, носили одежду аналогичного покроя (различавшуюся лишь качеством ткани и богатством шитья), говорили на одном русском языке, соблюдали одни и те же посты и обряды, жили в едином ментальном космосе Московского православия.

Петр I насильственно разбил это культурное единство.

Знаменитые петровские указы о насильственном бритье бород, запрете на ношение традиционного русского платья (кафтанов, ферязей) и принудительном передевании дворянства в венгерские, немецкие и французские камзолы и треуголки казались современникам вздорным самодурством. На самом же деле это была глубоко продуманная, жесткая социальная инженерия. Петр искусственно, визуально и ментально отделил правящий класс от управляемой массы.

В результате реформ XVIII века в России возникли, по сути, две совершенно разные нации, жившие на одной территории, но существовавшие в разных историко-культурных эпохах.

Первая нация — правящее дворянство. Оно брито, носит европейские мундиры, учит французский и немецкий языки, читает Вольтера и Монтескьё, слушает итальянскую оперу, танцует менуэты и проживает в каменных классицистических усадьбах и петербургских дворцах. В социальной концепции Александра Эткинда этот процесс получил название «внутренней колонизации»: дворянство относилось к собственному народу так же, как британские или французские колонизаторы относились к туземным племенам в Индии или Африке.

Вторая нация — общинное крестьянство. Оно сохраняет бороды, носит домотканые порты и лапти, поет древние обрядовые песни, живет в дымных избах с лучиной, исповедует стихийное, полуязыческое православие, подчиняется решениям общинного «Мира» и рассматривает дворянство как чужеродных, опасных, непонятных господ — почти «нехристей» или «немцев».

Слово «немец» в русском языке изначально означало «немой» — человек, не говорящий по-русски. К концу XVIII века русский крестьянин воспринимал своего собственного помещика именно как «немца». Дворяне говорили между собой по-французски (многие из них знали французский язык значительно лучше русского), их манеры, мысли, ценности и правовые представления были полностью импортированы с Запада.

Возник поразительный феномен: Европа жила на вершине общества за счет труда Азии, расположенной в его основании. Европейский образ жизни дворянина — его путешествия в Париж и Рим, его библиотеки, его дворцы, его карнавалы и коллекции барочной живописи — оплачивался продажей хлеба, выжатого из закрепощенного крестьянина, пашущего землю деревянной сохой в условиях трехвекового климатического локдауна.

Между этими двумя нациями не существовало никакой связи, кроме аппарата государственного насилия и крепостной зависимости. Они смотрели друг на друга с взаимным непониманием и скрытым страхом. Дворянство боялось крестьянского пугачевского бунта — «бессмысленного и беспощадного», а крестьянство питало глухую, вековую ненависть к господам, ожидая появления «настоящего, праведного царя», который освободит их от помещичьего ярма и вернет землю «Миру».

Этот раскол сделал Российскую империю чрезвычайно хрупкой конструкцией. У нее отсутствовал главный элемент национального государства — общее самосознание и единая система ценностей, объединяющая элиту и народ.

4.4. Интеллигенция и экзистенциальный выбор: Славянофилы против Западников
Из этого глубочайшего культурного и институционального раскола в первой половине XIX века на свет появилось уникальное русское социальное явление, не имеющее прямых аналогов в западноевропейской истории, — русская интеллигенция.

Интеллигенция — это не просто совокупность образованных людей или людей умственного труда (технократов, врачей, инженеров). Интеллигенция возникла как специфическая группа людей, осознавших трагический разрыв между европейским образованием, которое они получили, и уродливой, крепостнической, автократической реальностью своей страны.

Русский интеллигент XIX века оказался в ситуации болезненной экзистенциальной фантомной боли. Он чувствовал свою глубокую вину перед «народом» (закрепощенным крестьянством), за счет страданий которого было оплачено его европейское образование, и одновременно ощущал свою полную чужеродность этому самому народу.

В попытке осмыслить этот трагический парадокс русской жизни, понять природу России и задать вектор ее дальнейшего развития в 1840-х годах развернулась великая интеллектуальная битва между двумя направлениями русской мысли — Западниками и Славянофилами.

Эта полемика, происходившая в московских литературных салонах, на страницах журналов и в университетских аудиториях, на самом деле являлась глубоким дискурсом о том, к какому типу цивилизации принадлежит Россия — к Пшеничному или к Рисовому.

Западники, среди которых яркими фигурами были Тимофей Грановский, Константин Кавелин, Виссарион Белинский и ранний Александр Герцен, исходили из того, что человечество развивается по единым universal законам, и Западная Европа проложила магистральный путь этого развития. По их мнению, Россия была просто заздавшей, отсталой частью европейского мира, задержавшейся в своем развитии из-за монгольского завоевания и сурового климата. Петр I виделся им абсолютным гением, заставившим сумеречную Московию двинуться по единственно верному пути цивилизации. Спасение России они искали в дальнейшем усвоении европейских институтов: отмене крепостного права, введении частной собственности, гарантированных прав личности, верховенства закона, конституции и парламентаризма. Западники отстаивали необходимость полной перестройки России по Европейско-Пшеничной модели, веря, что русского человека можно и нужно превратить в автономного, юридически защищенного гражданина и частного собственника.

Славянофилы, возглавляемые Алексеем Хомяковым, Иваном Киреевским, Константином Аксаковым и Юрием Самариным, выдвинули кардинально иную, органическую концепцию. Они утверждали, что Россия представляет собой самостоятельный, оригинальный цивилизационный тип, фундаментально отличный от Западной Европы. Западный путь, основанный на рационализме, индивидуализме, борьбе классов и культе частной собственности, по их мнению, ведет к духовному тупику, атомизации общества и социальной розни. Истинную силу России они видели в ее низовых институтах — в крестьянской общине и Православии, обеспечивающих высшую форму духовного и социального единства — «соборность».

Петр I в глазах славянофилов совершил роковое преступление: он насильственно прививал на глубокую русскую православную почву чужеродные, рассудочные европейские формы, расколол общество и превратил живой народный организм в мертвую бюрократическую машину. Славянофилы фактически воспели и сакрализовали «рисовую» общинную душу русского народа. В их представлении крестьянский «Мир» с его переделами земли, коллективной взаимопомощью и отказом от эгоистического личного обогащения являлся не проявлением аграрной отсталости, а высшим идеалом человеческого общежития, превосходящим европейский «холодный» индивидуализм.

Трагедия русской интеллигенции заключалась в том, что оба эти направления были по-своему правы и одновременно бессильны. Западники предлагали институты, для которых на Русской равнине не было сформировано социально-экономической почвы из-за отсутствия широкого класса частных собственников. Славянофилы идеализировали архаичную, темную, закрепощенную общину, закрывая глаза на то, что в условиях модерна страна с такой экономикой неизбежно проиграет геополитическую конкуренцию.

Этот интеллектуальный раскол остался незавершенным. Впоследствии именно из радикального крыла западничества, обрушившегося в пропасть социального мессианства, вырастет русский марксизм и революционный терроризм, которые переломят судьбу Империи в XX веке.

4.5. Упущенный шанс 1861 года: Великие реформы и консервация общины
Середина XIX века принесла Российской Империи очередной катастрофический геополитический шок. Крымская война 1853–1856 годов завершилась унизительным поражением России на ее собственной территории. Падение Севастополя наглядно продемонстрировало полную несостоятельность николаевской военно-бюрократической системы. Выяснилось, что парусный русский флот не может конкурировать с паровыми флотами Англии и Франции, гладкоствольные кремневые ружья уступают нарезным винтовкам, а отсутствие железных дорог делает невозможным оперативную доставку боеприпасов и подкреплений из центра страны на южный театр военных действий.

Крепостническая промышленность и армия, созданные еще Петром I, окончательно исчерпали свой потенциал. Страна вновь, как и в начале XVIII века, оказалась перед угрозой превращения в третьестепенную державу.

Вступивший на престол император Александр II осознал необходимость радикальных, системных преобразований. Главным, неизбежным шагом стала отмена крепостного права — событие, состоявшееся 19 февраля 1861 года и получившее название Великого освобождения.

Казалось бы, 1861 год должен был стать той самой точкой перегиба, когда Россия окончательно сбросила со своих плеч рабскую сервильную матрицу и вступила на путь создания европейского гражданского общества и фермерского сельского хозяйства.

Однако глубокий институциональный анализ условий крестьянской реформы показывает, что 1861 год стал самым грандиозным упущенным шансом в русской истории, закончившимся не разрушением, а консервацией и укреплением «рисовой» общинной матрицы.

Перед разработчиками реформы стояла гигантская, трудноразрешимая дилемма. С одной стороны, необходимо было дать крестьянам личную свободу и землю, чтобы избежать всеобщего крестьянского бунта. С другой стороны, нельзя было полностью разорить дворянство как опору престола и оставить государство без налоговых поступлений и контроля над многомиллионным сельским населением.

Решение, найденное самодержавием, заключалось в том, что оно освободило крестьянина от личной власти помещика, но передало его во власть крестьянской общины. В юридическом аспекте крестьянин получил личную свободу и базовые гражданские права: помещик больше не мог продавать, судить или пересылать его по своему усмотрению. Однако в экономическом аспекте реформа оказалась ловушкой.

Во-первых, земля, выкупаемая у помещиков, передавалась не в частную индивидуальную собственность крестьянина-домохозяина, а в коллективную собственность крестьянской общины («Мира»). Именно община распределяла землю между дворами, проводила регулярные переделы, устанавливала чересполосицу и определяла севооборот. Крестьянин не мог продать, заложить или подарить свой надел, поскольку не являлся его полноправным собственником.

Во-вторых, была сконструирована тяжелейшая выкупная операция. Государство выплатило помещикам за отчуждаемую землю деньги ценными бумагами, а крестьян обязало выплачивать этот долг государству в виде «выкупных платежей» на протяжении 49 лет под 6% годовых. Учитывая, что завышенная государством стоимость земли в разы превышала ее реальную рыночную цену, крестьяне оказались в финансовой кабале.

В-третьих, сохранился институт круговой поруки. Чтобы гарантировать полный сбор выкупных платежей и подушной подати, государство возложило ответственность на общину целиком. Если отдельный домохозяин не платил налог, его долю раскладывали на остальных соседей.

В-четвертых, действовали жесткие паспортные ограничения. Покинуть деревню и уйти в город на заработки крестьянин мог только с письменного согласия общинного схода. При наличии задолженностей по выкупным платежам община просто не выдавала паспорт.

Наконец, ситуацию усугубил феномен «отрезков». При нарезке земель в 1861 году помещики отрезали в свою пользу от 20% до 40% наиболее плодородных и жизненно необходимых крестьянам земель — леса, водопои и пастбища. Чтобы пользоваться этими отрезками, крестьяне были вынуждены опять идти в кабалу к помещику, отрабатывая на его полях своим инвентарем.

В результате реформы 1861 года русский крестьянин не стал европейским фермером-собственником. Он превратился в юридически полусвободного, но экономически полностью прикрепощенного к общине выкупного должника.

Более того, в период с 1861 по 1900 год на Русской равнине разразился колоссальный демографический взрыв. Население страны выросло почти вдвое. Но поскольку земля находилась в коллективной собственности общины и регулярно перерезалась по «едкам», размер среднего крестьянского надела на одну душу сократился почти в два раза.

Возник страшный феномен аграрного перенаселения и крестьянского малоземелья. На деревню обрушился «голодный шок». Миллионы крестьян сидели на крошечных полосках земли, которые при климате Русской равнины и урожайности «сам-3» не могли прокормить их семьи.

Вместо создания эффективного аграрного сектора Реформа 1861 года заперла десятки миллионов обнищавших, озлобленных людей внутри общинной клетки, где с каждым годом нарастала лютая, вековая ненависть к помещику, забравшему «отрезки», и к государству, выжимавшему выкупные платежи.

4.6. Неизбежность катастрофы: Пшеничные мечты на рисовом фундаменте
Подводя итог анализу имперского периода истории России от Петра I до конца XIX века, мы приходим к формулированию фундаментального институционального противоречия, которое в конечном итоге и разрушило Российскую империю в 1917 году.

Это противоречие заключается в попытке построить современную капиталистическую индустриальную державу на архаичном, закрепощенном, «рисовом» общинном фундаменте.

В конце XIX века под руководством выдающегося министра финансов Сергея Юльевича Витте Россия предприняла последнюю грандиозную попытку совершить индустриальный рывок. Витте провел денежную реформу, ввел золотой рубль, привлек гигантские иностранные инвестиции, выстроил самую длинную в мире Транссибирскую железнодорожную магистраль и вывел Россию на первые места в мире по темпам промышленного роста.

Но за счет чего финансировался этот виттевский индустриальный балл?

Он финансировался за счет беспощадного выжимания ресурсов из той самой обнищавшей, запертой в 1861 году крестьянской общины. Сформулированный министром финансов Иваном Вышнеградским циничный лозунг «Не недоедим, но вывезем!» стал официальной экономической стратегией государства.

Хлеб — главный ресурс Русской равнины — изымался у голодающего крестьянина с помощью налогов и выкупных платежей и гонялся по железным дорогам в порты Черного моря для экспорта в Европу. За счет вывезенного пшеничного зерна Империя покупала золото, рельсы, станки и финансировала выплату процентов по иностранным займам.

Возникла чудовищная, неестественная конструкция. Наверху находился блестящий, капиталистический Петербург, банковские монополии, роскошные усадьбы дворян, европейская культура Серебряного века, поэзия Символизма, балеты Дягилева и передовые заводы с бельгийским и французским капиталом. Внизу же располагались восемьдесят процентов населения страны — сорок миллионов крестьян, запертых в передельной общине, пашущих землю сохой, страдающих от периодического голода (как в страшный голодный 1891–1892 год), не имеющих частной собственности, ненавидящих помещиков и мечтающих только об одном — о «Черном переделе».

«Черный передел» — это древняя, святая, экзистенциальная мечта русской крестьянской общины. В представлении крестьянина земля не принадлежит никому, кроме Бога. Земля не может быть предметом купли и продажи. Все помещичьи, удельные, монастырские и казенные земли должны быть отняты, отведены в единый фонд и даром перерезаны общинным Сходом по справедливости — по ртам и работникам.

Российская империя рубежа XIX–XX веков напоминала гигантский, сверкающий европейской позолотой дворец, возведенный на верхушке вулкана. И в глубине этого вулкана кипела и клокотала миллиононогая архаичная общинная масса, требовавшая разрушения частной собственности и уничтожения дворянско-капиталистического мира.

Все попытки власти сдержать этот вулкан с помощью полицейского аппарата и розг лишь увеличивали давление внутри котла. Когда в начале XX века Империя ввязалась в горнило Первой мировой войны, перенапряжение военной машины окончательно взломало тонкую хрупкую скорлупу имперского фасада.

Крестьянин, одетый в серую шинель и получивший в руки винтовку, больше не хотел терпеть ни помещика, ни выкупные платежи, ни царских урядников.

В 1917 году вулкан взорвался. И в этом взрыве до основания сгорела вся трехсотлетняя петербургская европеизированная империя — с ее дворцами, дворянскими усадьбами, частными банками, университетами и тонкой европейской культурой.

На руинах рухнувшего имперского здания во весь рост поднялась древняя, отчаянная, торжествующая «рисовая» община, нашедшая своего нового, еще более жесткого и радикального вождя — большевизм.

О том, как большевики воплотили в жизнь самые темные и отчаянные мечты крестьянского «Мира», превратив всю страну в гигантский суперколхоз и построив новую, Красную империю на обновленной сервильно-рисовой матрице, мы подробно поговорим в следующей главе.