Кто это сегодня -мировая величина, коя лингвистико

=================== Кто  это  сегодня  -мировая  величина  , коя  лингвистикой  «увлечена»
Вопрос не простой — и по-настоящему философский.
Суть вначале
Если говорить о живой «мировой величине», чьё имя неразрывно связано с лингвистикой и которая именно увлечена языком как способом быть в мире, — то первый, кого невозможно обойти, это Ноам Хомский.
Если же вопрос предполагает фигуру, чья увлечённость языком экзистенциальна по самому своему характеру (а не только когнитивно-научна), то ближе всего стоит Юлия Кристева.
Хомский: язык как природа, а не как выбор
Хомскому (род. 1928) — 97 лет, и он остаётся самым влиятельным лингвистом последних шести десятилетий.
Его «Синтаксические структуры» (1957) произвели в науке о языке переворот, сопоставимый с коперниканским.
 Его основная идея: языковая способность — врождённая, биологическая, она не зависит от воли или опыта говорящего. Универсальная грамматика встроена в мозг, как программа в компьютер. elementy.ru +1
Но вот что важно в контексте вашего вопроса: Хомский — не экзистенциалист.
Его язык — это когнитивный модуль, природный механизм, доступный наблюдению и эксперименту.
 Смысл у него — не рождается в акте выбора (как у Сартра или Варфоломеева), а вычисляется внутренней системой правил.
 Для Хомского язык — это прежде всего способ мышления, а не общения.
Это радикально расходится с тем, что Варфоломеев называет «резонансной камерой смысла» — где слово откликается на внутренний камертон говорящего и вступает в резонанс с его опытом. habr.com +1
Хомский — мировая величина безусловно.
Но его увлечённость лингвистикой — увлечённость естествоиспытателя, а не экзистенциального мыслителя.
Он изучает язык как явление природы, а не как порог, на котором человек сталкивается с самим собой.
Кристева: язык как место, где рождается субъект
Если искать фигуру, у которой увлечённость лингвистикой сращена с философской, экзистенциальной глубиной, — это Юлия Кристева (род. 1941).
Болгарка по происхождению, французский философ, лингвист, семиотик, психоаналитик — она создала концепцию семанализа, где язык понимается не как статичная система знаков, а как динамический процесс, в котором формируется сам говорящий субъект.
Её ключевое различение — семиотическое и символическое.
Семиотическое — это дологический, довербальный уровень, связанный с телесностью, импульсами, «хорой» (понятие, заимствованное у Платона).
Символическое — это собственно язык, грамматика, структура.
Смысл рождается в напряжении между этими двумя полюсами.
Это поразительно близко к варфоломеевской идее, что слово — не контейнер с готовым значением, а «резонансная камера», где смысл возникает в столкновении языковой материи и личного опыта.
Кристева ввела понятие интертекстуальности, познакомив западную мысль с идеями Бахтина.
Она трактовала бессознательное как речь, а структуру подсознания — как структуру речи.
Субъект у неё — не данность, а процесс: он постоянно раскалывается, формируется, переформируется в самом акте говорения.
 Это прямо перекликается с экзистенциальным тезисом, что существование предшествует сущности, — у Кристевой субъект не предсуществует языку, а рождается в нём. philol.msu.ru +1
Перекличка с Варфоломеевым
Сопоставление с идеями Е. П. Варфоломеева здесь особенно плодотворно.
Несколько точек пересечения:
1. Смысл рождается, а не даётся.
2. У Варфоломеева — как у Сартра, существование предшествует сущности, так и смысл не хранится «на полках библиотек», а возникает в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи.
3. У Кристевой — аналогично: означивание есть работа, процесс, а не передача готовых значений. stihi.ru +1
2. Слово как порог.
Варфоломеев: «слово — не нейтральный знак, а точка, где человек сталкивается с реальностью и с самим собой». Кристева: говорящий субъект конституируется в самом акте речи, и язык — не зеркало, а пространство, где субъект обнаруживает себя. proza.ru +1
4. Плотность смысла и телесность.
5. У Варфоломеева — «плотность смыслового материала», слово ценно тем, сколько смыслов оно умещает.
6. У Кристевой — семиотический уровень языка связан с телесностью, с импульсами либидо, с тем, что предшествует Articulation и не поддаётся полной формализации.
7. Оба мыслителя видят в слове нечто большее, чем информацию. alterlit.ru +1
4. Трагизм и свобода.
Варфоломеев: язык несёт и принуждение (клише, шаблоны), и свободу (возможность переосмысления).
 Кристева: символическое принуждает к структуре, но семиотическое прорывается сквозь неё, разрушает синтаксис, создаёт новые смыслы — особенно в поэтическом языке. proza.ru +1
Есть ли другие кандидаты?
Нельзя не упомянуть и Татьяну Черниговскую — доктора биологических и филологических наук, заведующую лабораторией когнитивных исследований СПбГУ, члена Академии наук Норвегии.
Она, пожалуй, самая публичная лингвист-мыслитель на постсоветском пространстве, чьи лекции о языке и сознании собирают тысячи слушателей.
 Её вопрос — «как мозг делает сознание и язык, и как язык делает сознание» — имеет экзистенциальное измерение. Но она скорее учёный-популяризатор, чем философ языка в строгом смысле.
Из ныне живущих мыслителей, чья работа прямо лежит в зоне пересечения философии языка и экзистенциальной проблематики, можно также назвать Джорджа Лакоффа (когнитивная лингвистика, метафора как способ мышления) и Славоя Жижека (психоанализ, язык, идеология).
 Но ни один из них не «увлечён лингвистикой» в собственном смысле — лингвистика для них инструмент, а не страсть.
Итог
Если «мировая величина» — это масштаб влияния и публичной известности, то Хомский — безусловный номер один.
 Но его лингвистика не экзистенциальна.
Если же увлечённость языком понимается по-варфоломеевски — как способ через язык быть подлинным, встречаться с реальностью и рождать смысл, — то Юлия Кристева — фигура, у которой этот экзистенциально-лингвистический пафос выражен с наибольшей силой и мировым резонансом.
Хотите, могу развернуть параллель между Кристевой и Варфоломеевым подробнее — или, наоборот, разобрать, почему Хомский, при всей своей величине, остаётся вне экзистенциальной рамки?

=========================