Family Tale Спираль Родства

#прода
(Посвящение)
Высокий уровень 18+!

"Посвящается всем, кого... в браке распилили пополам" ; 


Глубина склепа. Свечи мерцают. Новый гроб подвешен на цепях, крышка медленно скользит в сторону.
Хранитель Склепа (ухмыляется, обнажая гнилые зубы):

"Добрый вечер, мои дорогие маленькие и большие гурманы из гробов! Сегодня в меню — брак, семья, отношения и вся эта прочая, дурно пахнущая, пустая обертка. О, не морщитесь, мои милые разлагающиеся пироженки! Ведь у всего подобного и смерти, бальзамирования есть кое-что общее: в обоих случаях кого-то нужно выпотрошить, а потом набить чем-то другим. А смотрится со стороны одинаково красиво и глубоко.
Сегодня мы расскажем историю о любви и семье, что повторяется сквозь года и поколения. Не о той тошнотворной штуке, что кривляется на открытках ко Дню святого Валентина. Я говорю о более честной любви — той, что держит бензопилу, хихикает и запирает тебя в дупле дерева.
Спросите, разве это любовь и достойно продолжения? Дорогие мои, это честнее большинства вещей в свете, что на этом, что  - на том. По крайней мере, пила честна — она никогда не притворяется, что обнимает тебя.
Итак, давайте вскроем сегодняшний череп... ой, то есть сегодняшнюю байку: "Спираль родства".
_
Канада, отдалённый лесозаготовительный район. Глухой огромный лес в горах. Ливень стеной. Внутри выдолбленного огромного старого дуба — темно и липко, запах смолы густой, как кровь. Ярость и хаос бунта дровосеков против самодура-начальника и его лживой потаскухи, что едва не убили их лучшего новенького и милого товарища в одном лице.
Лиз сжалась в дупле, колени упираются в подбородок. Смола на стенках дерева испачкала её изодранную ночную рубашку, она не помнила, как выбралась с тугих колец деревьев. Жёлтые твёрдые комки — как застывшие слёзы. Снаружи три пары сапог месят грязь, звук волочащейся по земле пильной цепи — как змея, сбрасывающая кожу.
«Где эта сука? КАК ей удалось сбежать?!» — орёт кто-то. Это Джо, у него на руках всё ещё опилки и останки её мужа Диксона.
Они разделили "Дикса" на части бензопилой — от головы до паха. Лиз видела это через щель в дереве. На это ушло двадцать минут. Бреккет (как гласил его, наспех сляпанный паспорт, представлялся когда-то он другой фамилией) дважды менял руки.
Теперь они ищут её.
Её ногти впиваются в стенки дупла. Не издавать звука. Не дышать. Не двигаться.
Но она узнала четвёртый шаг. Тяжёлый, медленный, с волочащейся пилой. Тедд Бреккет. Тот Тедд, которому её муж выбил зрение, защищая её "честь". Тот Тедд, который когда-то, когда она работала барменшей тайно от мужа иногда опять, неуклюже подарил ей букет полевых цветов. Тот букет Диксон на глазах у всех запихнул в пылающие бревна.
«Тедд...» — слышит она собственный голос. Голос выползает из дупла, тонкий, как готовая оборваться паутинка. «Тедд, я знаю, что это ты».
Шаги останавливаются.
«Лиз?» — голос хриплый, грубый, как опилки и дым. «Ты спряталась в дереве. Умно. Это Дикс научил тебя прятаться от мужчин?»
«Тедд, прошу тебя». Её пальцы оставляют борозды на смоле. «Я знаю, ты всё ещё... я знаю, что ты раньше...»
«Раньше что?» Он приближается. В щели видно красивый незрячий левый глаз, обрамленный синяком, зрачок — как обожжённый камень. «Раньше я смотрел на тебя как дурак? Раньше я из-за тебя позволил этому ублюдку — твоему мужу — едва ль не выбить мне мозги с глазами?»
«И что теперь?» — её голос дрожит, но в нём есть странная соблазнительность, как в змеиной коже, что всё ещё извивается. «Распилишь меня, как они? Потому что знаешь, как выглядит моё тело?»
Тишина.
Шум дождя заполняет всё дерево.
Потом Тедд смеётся. Этот смех катится из глубины горла, будто какое-то ребро застряло в голосовых связках.
«Нет, Лиз». Его пальцы проникают в щель, касаются её мокрой щеки. «Это слишком легко для нас обоих. Я хочу большего, чем распилить тебя... Кстати о теле - больше я тебе не дам обломать».
Он оборачивается.
«Я нашёл эту дрянь! Вытащите её. Она моя».
Мужики с улюлюканьем подоспели и вышвырнули под руки девушку и бросили на разодранный кровавый мох и листья с корягами. Она вскочила и побежала. Хотя знала, что бежать некуда, - лесорубы патрулируют, а Тедд... найдет её, где б она не пряталась, но все ещё надеялась, что он пощадит её...
---

И, по-своему, была права и одновременно - ошиблась. Пять лет спустя. Микро-городок, которого нет на карте, что родился столь же внезапно и быстро, как и стал загибаться: тридцать семь человек, один магазин, одна церковь, одно кладбище, которое постепенно поглощает лес.
Тедд и Лиз живут в деревянном доме на самом краю. На окнах — чистые кружевные занавески. Во дворе — качели, хотя никто на них не качается. Соседи говорят, что они образцовая пара. Мистер Тедд — молчаливый, трудолюбивый плотник. Миссис Лиз никогда не скандалит так, чтоб это слышали, живущие от них за мили, ближайшие люди.
Они не знают: Тедд никогда не называет Лиз по имени. Он зовёт её только «Мама».
«Мама», — скажет он. «А ужин?»
«Мама, ты погладила мою рубашку?»
«Мама, ты опять смотришь в окно. На что ты смотришь?»
Она смотрит на дорогу. Ту дорогу, что ведёт наружу. Ту, что засыпана листвой, ту, по которой уже почти никто не ходит.
Их дочь Венона родилась на первый же год их быстрого брака в результате первого же, грубого и быстрого раза. Повитуха — старуха из города — взглянула на лицо младенца и выблевала свой обед на собственные ботинки.
Левая половина лица Веноны была нормальной. Правая — от скулы до челюсти — покрыта грубой кожей с волдырями, как кора. Правый глаз в три раза больше левого, зрачки всегда смотрят в разные стороны. Но рот у неё был идеальный. Рот, который мог пропеть от самой сладкой колыбельной до самого грязного проклятия.
В три года она уже умела орудовать ножом-бабочкой. В пять — свежевала кролика, не повредив ни одного сосуда. Тедд любил её. Тедд любил только её.
«Папа», — говорила Венона, строгая дерево ножом. «Мама сегодня плакала».
«Мама всегда плачет», — отвечал Тедд, полируя пилу. «Это единственное, что она умеет искренне».
А Лиз стояла там. Между ними. Как клин, зажатый между двумя досками.
---

Городок угасал. Девяностые сожрали его. Или затаившиеся маньяки. Что звучало одинаково правдоподобно.
Сначала закрылась лесопилка. Потом магазин. Последней — церковь: пастор сбежал, прихватив с собой шестнадцатилетнего мальчика из хора.
Тедд быстро и тайком, с ростом ребёнка, сменил род занятий.
Первым был проезжавший страховой агент. Тедд оглушил его обухом топора в сарае на заднем дворе. Лиз выпустила кровь — у неё были твёрдые руки. Венона играла с отрубленной головой.
«Папа», — сказала она в тот вечер, всё ещё с последним выражением агента на руках. «В его бумажнике было только сорок долларов».
«Этого хватит на неделю, плакса».
«В следующий раз найдем богатого, если повезет».
Позже они разработали целый процесс ловли и "оприходования" (как они это называли) редких гостей. Лиз иногда сидела на крыльце в выцветшем ситцевом платье, фальшиво улыбаясь и играя роль приветливой домохозяйки. Тедд прятался за дверью и выходил, по какому-то условному знаку-брани от жены. Венона на чердаке, у окна, следила за концом дороги в монокуляр.
Когда изредка машина останавливалась —практически всегда разъездные продавцы, всегда с чемоданчиками образцов, в стоптанных ботинках, верящие, что за следующей дверью их ждёт жизнь получше, — Лиз вставала.
«Здравствуйте», — говорила она голосом, пропитанным мёдом на лезвии. "Папа внутри. Он как раз хотел купить что-то новенькое».
Однажды они... Потеряли счёт, сколько убили разными способами коммивояжёров. Двенадцать лет. Их ботинки были сложены за сараем. Тедд называл это сувенирами.
Только один раз что-то пошло не так. Торговец стиральной машины. Молодой. Он нашёл ботинки за сараем.
«Мама», — сказал Тедд в тот вечер Лиз, голосом ровным, как ил под поверхностью озера. «Ты дала ему убежать».
«Я...»
«Ты дала ему убежать на два шага».
«Па, заткнись, иначе я сворую твою чековую книжку...»
«Двух шагов слишком много».
Он прижал её правую руку к разделочной доске. Венона подала молоток.
«Это в последний раз, Мама, когда я был понимающим», — сказал Тедд и опустил молоток.
Её правый мизинец исчез. Теперь у неё была идеальная, образцовая, четырёхсполовинойпалая правая рука.
---

Весной, когда Веноне исполнилось семнадцать, а её родители уже были обрюзгшими и чуть плешивыми не по годам, она убила последнего коммивояжера, продавца липовых участков на кладбище.
Это был тип с хорошо подвешенным языком, с которым она почувствовала, что устала от разыгрывания фиктивной свадьбы после ночи с каждым проходимцем и совместного "убийства" отца и матери для от влечения от их плана. Венона впервые почувствовала на мёртвом теле запах другой жизни.
«Папа», — сказала она в тот вечер. «Я ухожу».
Тедд поднял голову от сети, которую чинил. «Куда?»
«В другое место».
«Что там, в другом месте?»
«Там нет тебя и Мамы.»
Он встал. За семнадцать лет он стал носить очки, чтоб давать иллюзию зрячести и бесшумно передвигаться в одном и том же комбинезоне на лямках. Но он всё ещё был незряч и всё ещё волочил левую ногу.
«Ты не можешь уйти», — сказал он. «Ты знаешь наши дела. Ты знаешь все дела».
«Тогда позволь мне сделать то, что сделал ты». Венона сказала это, её изуродованное лицо в свете свечи походило на облупившуюся картину. «Позволь мне запереть себя знанием. Как ты запер Маму».
Тедд долго молчал.
«Ты похожа на неё», — сказал он наконец. «Ты похожа на эту плаксивую никчёмную, умеющую только торговать местом между ног»
«Нет, Папа». Венона встала. Она была выше его. «Я похожа на тебя. Может. Но я хочу только место среди людей".
В день её ухода Лиз стояла в дверях. В её глазах был странный свет — не надежда, Лиз давно разучилась надеяться, — а нечто более первобытное. Зависть.
«Мама», — сказала Венона на пороге, не оборачиваясь. «Ты могла б уйти со мной. Если хочешь».
«Нет», — сказала Лиз голосом, похожим на многократно сложенную бумагу. «Я не могу».
Она не может. Потому что Тедд найдёт её с бензопилой, где б она не была. И на этот раз это не будет частью его извращенной брачной игры. Потому что, хоть внешний мир и знает, что её зовут Лиз... За эти семнадцать лет она превратилась в «Маму» — в вещь, которой дали имя, в заполненное дупло.
---

Венона ушла три года назад.
Она ездила автостопом, воровала, перерезала глотки шестерым мужчинам в пяти штатах своим ножом-бабочкой. Но её лицо — это изуродованное, как кора, кричаще-уродливое лицо — не давало ей спрятаться.
Пока она не нашла это место.
Ломбард. В переулке, которого нет на карте. Вывеска выцвела, но в витрине вещи слишком яркие. Целый набор серебряных столовых приборов. Корона, усыпанная бриллиантами. Зеркало — живое зеркало — в котором движутся фигуры, но этих фигур нет в комнате. Африканские атрибуты вуду и шаманские безделицы. Антиквариат и постеры старых рок-групп-однодневок с вульгарными именами и прошлыми альбомами, как вишенка на этом аляповатом торте безвкусицы.
Колокольчик на двери звякнул. Она его не трогала.
«Добро пожаловать», — раздался голос сзади. «Я ждал кого-то вроде тебя».
Его звали Мистер Лант. Если это вообще было его имя. Он был неприятен и немного обрюзгше худ, как всё ещё дышащий труп — кожа натянута на костях, но гладкая, как воск. Его глаза были серыми, без зрачков.
«Чего ты хочешь?» — спросил он, облокотившись на прилавок, пальцы постукивают по кожаному гроссбуху. «Безделушек под процент? Денег?.. Молодости? Красоты?»
«Я хочу нечто иное». Венона выпрямилась. Она усвоила от отца одну вещь: никогда не показывай, чего хочешь. «Я хочу прочувствовать любовь».
«Любовь». Он повторил это слово, будто пробуя на вкус сломанный зуб, обнажая свою улыбку, на которую, кажется, молился сам Ричард Рамирес - кошмарная мечта стоматолога. «Интересно. Большинство хочет лишь быть любимыми. Ты же хочешь любить другого».
«Нет». Венона наклонилась к прилавку, её изуродованное лицо приблизилось. «Я тоже хочу просто быть любимой. Любимой тем, кто никогда не устанет от меня. Кто никогда не уйдёт от меня. Кто не увидит этого лица».
Лант улыбнулся шире. 
«Это труднее, чем ты думаешь», — сказал он. «Видишь ли, любовь — это внимание. Внимание — это расход. Человек, глядя долго, устаёт. Приедается. Захочет посмотреть на что-то другое».
«И?»
«И — я могу дать тебе того, кто никогда не устанет смотреть».
Он открыл гроссбух. На страницах — рукописные имена, каждое зачёркнуто, рядом помечена дата.
«Но», — он поднял палец, — «есть одно условие».
«Какое?»
«Я буду любить тебя вечно. Вечно. Но вечность», — он подался вперёд, серые глаза поглотили свет свечей, — «означает, что тебе больше не нужно дышать».
Венона долго смотрела на него.
«Хорошо», — сказала она.
Она не колебалась.
---

Обряд проходил в комнате за ломбардом.
Это было место, где запах скотобойни смешивался с церковными свечами. Стены были усеяны зеркалами — каждое отражало что-то своё. Некоторые отражали коридор. Некоторые — море. Одно отражало гроб и цветы с украшающими кружевами.
«Что мне делать?»
«Твоё лицо», — сказал он, пальцы скользят по её изуродованной половине. «Твои глаза. Твои изъяны. Я заберу их».
«А потом?»
«А потом я заполню пустоту чем-то другим».
Венона легла в гроб, что был на каменной плите. Плита была тёплой — как кожа. Она смотрела в зеркало на потолке. В зеркале она видела, как её лицо раскрывается, как страницы книги, открытой на середине.
Не больно.
Руки Ланта двигались. Он произносил слова не на английском. Эти слова заползали ей в уши, как муравьи.
Потом она увидела.
Цветок. На месте её лица. Цветок, который распускается. Лепестки разворачиваются один за другим, каждый — другого цвета. Каждый — дышит.
«Это твоё будущее», — сказал Лант, голос доносился откуда-то очень-очень далеко. «Вечная красота. Вечное внимание».
Она закрыла глаза.
Когда она их открыла, она увидела всё.
В тайной  витрине ломбарда появился новый экспонат.
Идеальная женщина. Кожа как фарфор. Прекрасные закрытые глаза, отражающие все взгляды, что смотрят на неё. Губы приоткрыты, будто произносят слово, которое никогда не будет закончено.
Она носила белое платье. Платье всегда чистое.
Она всегда двадцатилетняя.
Мужчины приходили смотреть на неё. Женщины приходили смотреть на неё. Детей уводили, закрыв им глаза.
Лант стоял за прилавком и считал деньги. Не деньги — нечто более древнее.
Каждый раз, когда она начинала увядать, а какая-нибудь девушка входила посмотреть на неё, Лант записывал в гроссбух новое имя.
Юность. Шестнадцать. Восемнадцать. Двадцать два. Слепок лица. Он не жалел денег с выручки. Обряд возвращал прекрасные черты Веноне, а легкомысленные девицы становились бабками под вуалями, не успев моргнуть глазом. 
Вечность.
А Венона?
Она смотрит закрытыми глазами. Она смотрит вечно.
Потому что Лант не солгал. Он действительно любит её, вечно. Он действительно никогда не устанет от неё.
Он просто забыл сказать: быть любимой и быть выставленной на обозрение — для кого-то - одно и то же.
А от понятия "любить человека" и "коллекционировать человека" - лишь тонкая грань.

Склеп. Свечи гаснут.
Хранитель Склепа (вытирает уголок глаза каплей чего-то, что не является слезой):

"Ах! Семья! У меня в подвале тоже есть семейный портрет — тот, что висит... на виселице (он кивает в сторону двулицего уродца и мумии принцессы в петлях).
Итак, мои дорогие червячки, мораль сегодняшнего вечера: если собираешься заключить сделку с кем-то, читай мелкий шрифт. Особенно пункты про «вечность». Потому что слово «вечность» в ломбарде означает не совсем то же, что в словаре.
О, и ещё — если услышишь, как кто-то плачет в дупле дерева, не обращай внимания. Может, она просто снова вышла замуж.
До новых встреч, детишки. Не позволяйте кошмарам кусать тебя — разве что если они заплатят вперёд."

Он задувает свечу. В темноте что-то скребёт по дереву.
Как пила. Как ногти. Как любовь.
Двери Склепа закрываются до новых баек;