Вакса

     Вся моя жизнь определена недоразумениями и счастливыми совпадениями.
Неизвестна фамилия моего предка, ребёнком отданного учеником дальнему родственнику в большой город, где тот научил его через некоторое время изготовлению ваксы – смеси сажи, патоки, деревянного масла и небольшого количества кислоты. Эта нехитрая комбинация не только кормила его всю жизнь, но и «вывела в люди», позволив приобрести и соответствующую профессии фамилию – Вакса.
     Уже более близкий ко мне по времени предок попал служить во флот, всю жизнь считался моряком, хотя в море не выходил ни разу, да и на корабль, по-моему, ни разу по трапу не поднимался, хоть и прожил всю жизнь в славной морской крепости Кронштадте. Сразу по призыву его назначили смотрящим за футштоком. Это такой  шест с делениями, установленный на дне моря,  чуть ли не в самом центре Кронштадта, и служит он для наблюдения за колебаниями уровня воды. Начальник, нарядивший его на этот пост,  был немец по происхождению. Посчитав фамилию рекрута неблагозвучной, он, фыркнув, записал фамилию рекрута в призывной  ведомости  на свой немецкий  лад – Вакс. Так, с тех незапамятных времён, и стал исконно русский мужик считаться немцем.
Я родился в 1934 году. Романтика революции уже почти сошла на нет, но всё же порой ещё вспыхивала в душах молодёжи. Именно этим я могу объяснить то, что отец, при молчаливом неодобрении матери, назвал меня -  Маркс, в честь основоположника экономической основы будущего светлого коммунистического общества и, как тогда считалось, истинного друга и почитателя России.
     Как великая Раневская, ставшая заложником своей, исключительно к месту, но несчастно выскочившей фразе о Муле, я стал рабом своего имени, вынужденным отшучиваться от изводившего меня на все времена и во всех компаниях вопроса: «Маркс! Где твой Энгельс?» Маркс Вакс – каково? Меня изводили и в школе, и во дворе. В конце концов мама не выдержала, дала «бой» отцу и, под подозрительные взгляды работников ЗАГСа, мне сменили имя, откинув последнюю букву. Так я стал – Марк. Но жизнь моя от этой перемены легче не стала. В обществе тлел запашок антисемитизма, который  в этот период усилился. Я, уже студент техникума, попал в коллектив, где  борьба с этим запашком ещё не дала своих плодов, потому ветхозаветный евангелист порядком отравил мою юность, в том числе и по месту жительства: обыватели искренне недоумевали, каким образом в русско-немецкой семье появился еврейский ребёнок. А поскольку у родителей, однажды и навсегда давших отпор подобным расспросам, сведений получить не удалось, они изводили вопросами меня.
     Раз уж я упомянул о техникуме, расскажу о другой сюжетной линии моей нелогично развивающейся биографии. Три особенности, то сплетаясь, то расходясь, периодически вклинивались в мою судьбу. Первое – я довольно рано прочитал Швамбранию, и романтика собственного острова, где я могу устраивать всё по своему разумению, надолго завладела моим сердцем. Второе: я полюбил рисование, вернее – его технологический процесс, результат вождения карандашом по бумаге, когда из-под твоей руки возникает что-то таинственное, ранее неизвестное. И третье, совершенно потрясшее меня первое знакомство на уроке географии с контурными картами: оказывается, непонятные графические каракули что-то значат! Я с головой окунулся в эту таинственную деятельность: создание неизвестных островов и прорисовка иъх, вечно изменяющихся, границ. Так результаты моей интуитивной графики заставили меня познакомиться с картографией, ставшей мечтой, а затем и реальностью моей жизни.
     Первым осмысленным шагом в этом направлении стало намерение поступить, вопреки воле родителей, в картографический техникум. Само решение о поступлении в техникум не осуждалось – времена были такие, что ранняя финансовая обеспеченность, или, хотя бы, некоторая помощь семье,  были насущно необходимы. Родители видели меня в медицине, и уже подобрали мне техникум, готовивший специалистов по изготовлению медицинского инструментария для стоматологов, но тут я впервые проявил невиданную стойкость и добился своего. На следующий день, я, собрав документы и с трепетанием в душе, я поехал «записываться», как тогда говорили, в геодезический техникум.
Этот источник пополнения отечественных картографов находился тогда на углу Кирочной и Суворовского проспекта, в уютном с виду двухэтажном особнячке. Война пощадила его, так что даже внешне он выглядел уютно, притягательно, как-то располагал себе, суля и внутренний уют.
     Синий дребезжащий автобус с утиным клювом-мотором и зализанной кормой довёз меня до Таврического сада, откуда  я пошёл по чётной стороне Кирочной, и, метров пятьдесят не доходя до Суворовского, на прямой решётке высокого забора заметил объявление, гласившее, что расположенный в глубине двора техникум объявляет набор на вновь открываемую специальность «Теплотехника». Почему-то я решил зайти и свернул во двор. Открывшееся мне здание не привлекало внешним видом: это была четырёхэтажная, без всяких украшений и архитектурных изысков пристройка к стоящему слева зданию  когда то известной гимназии, а теперь – обычной школы, справа она примыкала к невзрачному дому, выходящему на красную линию глухой стеной, а сверху было ещё и надстроено в советское время двумя этажами для нужд соседствующей школы. Вот в этих надстроечных этажах и располагался техникум с совершенно в те годы не интеллигентским названием – Газотопливный. В его канцелярии я  подробно  расспросил о заинтересовавшей меня в приворотном объявлении подробности. Всё оказалось верно:  в этом техникуме стипендия первокурсникам назначалась на 25 рублей больше, чем у топографов. Это был не просто соблазн, а перспектива, и я изменил своему призванию. Дома вслух не обсуждали моё решение, но посматривать на меня стали с уважением.
     Не буду описывать подробно техникумовские будни. «Чистоплюю» из якобы еврейской семьи, воспитанному в традициях интеллигентного, «буржуазного»,  по понятиям того времени, общества, было трудно,  порой – очень трудно. Я был, к тому же, физически - «слабак»,  не мог отличиться в спорте, не мог блеснуть в самодеятельности, был зажат и трудно сходился с однокурсниками.  Но постепенно всё выровнялось, благодаря моему увлечению. Я весь учебный курс шёл первым по черчению, плохо понимая конструкции изучаемых агрегатов, прекрасно понимал схемы их взаимодействия, мои  рисовальные  навыки пригодились ребятам из стенгазеты – жить стало можно. Через четыре года я гордо вышел из этого здания с дипломом техника-теплотехника в кармане и направлением «Для использования по специальности» в какую-то, имеющую отношение к энергетике, контору, посулившую мне ещё и зарплату. Дома радовались появлению настоящего работника, но – недолго. Не успел я догулять положенного мне отпуска, как пришла повестка: во мне срочно нуждалась Красная армия, и, вместо наладочной конторы, я направился в военкомат, который и предписал мне «явится» в определённую воинскую часть, расположенную, к счастью, в Ленинграде.
     В назначенный день и час я явился в указанное здание без вывески, но с матросом-часовым у входа, называемое странным словом «Экипаж», где и прошёл все необходимые для превращения гражданина в солдаты процедуры, формально сделавшие меня матросом. И вскоре судьба сделала ещё один крутой поворот, подаривший мне возможность реализовать свою мечту.
Экипаж оказался временным прибежищем, накопителем. Сюда являлись разбитные пополнители корабельных служб, отбирая в свои команды наиболее подходящих  новиков – сильных, молодцеватых, имеющих полезные специальности или навыки и т.д. Я в экипаже «засиделся» - никто не зарился на хилого юношу со специфическими позывными,  хотя пару раз мою техникумовскую специальность и выкликали. Я обычно сидел в углу, под окном, и рисовал контуры своих любимых воображаемых континентов. Однажды рядом оказался какой-то начальник, за бездейство он сначала накричал на меня, потом – на дневального, потом – на дежурного офицера, потом, разглядев мои бумажки и расспросив меня о смысле имевшихся на них каракуль, внезапно смилостивился над всеми, а меня приказал доставить  туда-то и туда-то к восьми утра следующего дня, что ретивые служаки и выполнили, не объясняя мне ничего, потому как и сами не знали, что за служба находится в этом адресе.
Так я оказался структуре штурманских служб, в отделе, где главным достоинством считалось умение рисовать карты и собирать на местности сведения об их границах. О лучшем я и не мечтал. Понятно, что после нормативного срока я остался на сверхсрочную, а затем, окончив заочно институт, остался в кадрах.
     Второй раз мне сильно повезло через несколько лет. Я встретил техникумовского однокашника, в те годы – активного участника первых подводных археологических экспедиций под руководством профессора В.Д. Блаватского. Он затащил меня в Керченский музей, познакомил  с его сотрудниками и я стал там завсегдатаем, изучая картографические особенности древних торговых маршрутов. Это изучение привело меня к защите кандидатской диссертации в Институте  истории мировой культуры, а много позже, развив заложенные в неё собственные разработки, защитить в Военной академии и докторскую диссертацию, материалы которой до сих пор засекречены. Согласитесь, что это о её значимости, в том числе – стратегической, что-то говорит.
     Так счастливо окончилась моя официальная карьера, но я продолжаю заниматься любимым делом, «окопавшись» в одном из подразделений всемирно известной библиотеки Географического общества.
     Жизнь не прошла даром!

                05.10.2026