Лишний пассажир

Лица у него не было с самого начала. Только я этого не знал. Не знал и того, что слова «с самого начала» в этой истории значат совсем не то, что принято думать.
А начиналось всё буднично. Ноябрь, архив, чай в треснувшей кружке и фонд № 214 — фотографии пассажирских поездов Восточно-Сибирской дороги. Я оцифровываю снимки девять лет, мне платят за штуку, и потому я давно отучился задумываться, что за фотографии передо мной. Задумчивость в моей работе — это потерянные деньги.
Снимок № 1187 лежал в конверте с карандашной надписью: «Вагон № 7, поезд № 2, Москва — Владивосток, 1974». Плацкарт, занавески в клетку, проводница с чайником у титана, человек двенадцать пассажиров. Кто-то с гармошкой, мальчишка на верхней полке болтает ногой в сандалии. А у самого тамбура, в заднем ряду, стоит человек в сером пальто. Плечи, поднятый воротник, правая рука на поручне. И над воротником — ровное светлое пятно, словно кто-то провёл по снимку ластиком.
— Плесень, — сказал я вслух. — Эмульсия поплыла.
Я всегда разговариваю с фотографиями. У вас так бывает, что вы оправдываетесь перед вещью, которая вас ни в чём не обвиняет? У меня так бывает… Потому и стараюсь не приглядываться
Первый скан вышел чистым. Я бы и забыл про пятно, но решил пересканировать — на всякий случай, там иногда бывает смазка. Экран мигнул, и я поймал себя на том, что перестал дышать.
Вагон был другой. Не снимок другой — бумага лежала на стекле, я не шевельнул её ни на миллиметр. Но на экране окна стали шире, занавески — зелёными, а на нижней полке вместо гармониста сидела женщина с авоськой, полной мандаринов. Прежним остался только человек в сером пальто. Он стоял в проходе, в трёх шагах от неё, и лица у него по-прежнему не было.
— Так не бывает, — сказал я. И, как водится, сделал третий скан.
Третий вагон оказался мягким: бархат, лампы под абажурами. У окна сидел пожилой военный, и серое пальто стояло уже совсем рядом, почти касаясь его погона. Будто ждало, когда тот обернётся.
Вот тогда я и позвал Зою Павловну.
Зое Павловне семьдесят девять лет, из них пятьдесят два она прослужила в этом архиве и с гордостью прибавляет каждый год после новогодних праздников. Она помнит, где лежит любая бумага, и, кажется, помнит, о чём эта бумага молчит. Зоя Павловна надела очки, посмотрела на экран, потом на снимок, потом на меня.
— Ты в конверт заглядывал, Игорёк?
Я не заглядывал. Платили-то за скан.
В конверте под снимком лежала сложенная вчетверо справка на бланке дороги: «При прибытии поезда № 2 во Владивосток недосчитаны три пассажира: Ким В. Д., 41 год; Орлов Н. П., полковник запаса; Лобанов М., 9 лет. Багаж остался на местах. По билетам в вагоне ехало тридцать восемь человек. На перрон вышло тридцать шесть».
Я перечитал последнюю строчку дважды. Тридцать восемь минус три — тридцать пять. Откуда же взялся тридцать шестой?
— Женщина с мандаринами — Ким? — спросил я.
— Она. А военный — Орлов. А мальчишка на верхней полке, что ногой болтает...
— Лобанов.
— Вот видишь. Сам всё понял.
— Ничего я не понял! — Я вдруг рассердился, как сердятся от страха. — Почему он каждый раз в другом вагоне? Почему рядом именно с ними? Он что, ходит по снимку?
— Не по снимку, — тихо сказала Зоя Павловна. — По поезду. А снимок — просто окно. Тут окно, там окно, какая разница...
Мы помолчали. В глубине фонда щёлкнула батарея.
— Кто он?
— Лишний. Так проводница Прохорова писала, в другом рапорте, который не сохранился. Проводники считают по билетам, а у него билета нет. Но он едет. — Зоя Павловна помяла в пальцах край конверта. — И садится он к тем, кто сам уже решил, что лишний. Ким ехала к сестре, которой не нужна. Орлов уходил на пенсию и не знал, куда себя деть. Мальчишку отчим посадил в вагон одного, чтоб глаза не мозолил. Он ведь не забирает, Игорёк. Он место освобождает.
— Кому?
Она посмотрела на меня так, как смотрят на ребёнка, задавшего слишком взрослый вопрос.
— Себе, — сказала она. — Лицо-то должно откуда-то браться.
Потом она забрала у меня конверт и убрала в сейф.
— Тридцать лет назад у нас девочка переснимала на микропленку, Леночка. Хорошая. Однажды утром мы нашли её пальто на вешалке. И всё. Не трогай больше фотографию. Слышишь?
— Почему?
— Не трогай.
Мне с детства говорили: «Не лезь, не ходи, не смейся громко». И с детства я спрашивал: «почему». Только ответа на это «почему» никогда не бывало, а без ответа, как известно, запретное тянет сильнее.
Домой я не пошёл. Остался ночевать на диване в подсобке, где сушат намокшие папки, и лежал, глядя в потолок. Думал о том, что в каждом из нас живёт кто-то, чувствующий себя лишним. В доме, в городе, на работе, в собственной жизни. У вас никогда не возникало чувства, что вас терпят, но не ждут? Я знал его слишком хорошо. С тех пор, как отец ушёл, а мать стала называть меня «наш Игорёк» — так зовут собаку, которая пережила хозяина.
Если один лишний, то кто именно? Тот, у кого нет лица? Или тот, кого просто никто не посчитал?
Под утро я встал и вернулся к сканеру. Знал, что нельзя. И знал, что не смогу не сделать.
Вагон на четвёртом скане был самый обычный, плацкартный, с серым светом за окном. Люди сидели вдоль окон и смотрели в камеру. Только человек в сером пальто больше не стоял. Он сидел за столиком. А перед ним на столике стоял термос с отбитой эмалью.
Мой термос. Тот, который я потерял на прошлой неделе и так и не нашёл. С тёмной вмятиной у дна, которую я узнал бы из тысячи.
Я посмотрел на его пальто. Серое, с тремя пуговицами. Верхней не хватало, на её месте торчали две торопливые нитки.
Я опустил глаза на своё пальто. Верхней пуговицы не было. Нитки торчали те же.
— Нет, — сказал я. — Нет, нет...
Нужно было просто выдернуть шнур из розетки. Но у меня есть привычка, которой я гордился всю жизнь: я доделываю работу. Пятый скан.
Вагона не было. Был читальный зал и мой стол с лампой под зелёным абажуром. За столом сидел человек в сером пальто. А у двери, в заднем ряду, стоял другой человек — в моей куртке. С лицом.
Я узнал бы это лицо где угодно. Оно смотрит на меня из зеркала в подсобке каждое утро. Растерянное, небритое, чуть виноватое лицо того, кто всю жизнь извиняется за то, что занимает место. И все в зале — Зоя Павловна, девочки из фонда, курьер, охранник — смотрели на него так, как смотрят на того, кого не ждали.
Я понял. Он не пришёл за мной. Он просто занял место, которое я давно освободил. Каждый раз, когда говорил «простите», «я на минутку», «я не помешаю»...
Дальше помню плохо. Помню, как гул сканера вдруг стал похож на стук колёс. Помню запах чая, угля и еще чего-то, что есть только в вагонах.
Теперь я пишу это на салфетке, в вагоне. Окна затянуты инеем, и сколько ни дышу на стекло, отражения в нём нет. Только серый воротник пальто. Проводница прошла по проходу с чайником, пересчитала пассажиров по билетам — и меня не посчитала. Даже головы не повернула.
Знаете, что самое странное? Мне не страшно. Мне здесь спокойно, как не было ни дома, ни на работе. Напротив меня сидит женщина с мандаринами и, не глядя, протягивает мне один. На верхней полке болтает ногой мальчишка. Военный дремлет у окна. Никто не спрашивает, зачем я здесь. Никто не говорит «не трогай».
Но ведь это и есть самое страшное, правда? Что лишним быть — удобно.
А там, в читальном зале, мой двойник, наверное, наливает чай в треснувшую кружку. Ему хорошо. Он не умеет извиняться. Пока.
Скажите, а в вашем вагоне не едет кто-то без билета? Пересчитайте при случае. Только не забудьте посчитать и себя.