Осенняя хандра

«Не завидуй тому, кто  силён и богат,
За рассветом всегда наступает закат.
С этой жизнью короткой, равной вздоху,
Обращайся как с данной  тебе напрокат».

Омар Хайям

В тот миг, когда щёлкнул замок от входной  двери, старик,  из -нурённый  после утомительной бессоницы, которая преследовала его неотступно, не давая даже на миг сомкнуть очи уже длителное время, вздрогнул, но не от неожиданности , удивления или ещё от чего.  Наоборот его охватило чувство радости. Потому что он знал, что сейчас увидит своего любимого, вечно  желанного внука Хабиба, своего дочернего отпрыска, коим он несказанно  гордился. Ведь от квартиры, которая принакдлежала старику, ключей было всего две штуки.  Один хранился у него и большей частью  без всякой надобности валялся на тумбочке для  обуви в коридоре, потому что старик практически  не выходил из дому. И ещё он им пользовался иногда, когда сердобольная, многолетняя соседка по лестничной площадке, жалеючи старика, который жил один – одиношенёк, приносила ему что – нибудь из пропитания. Второй ключ носил с собой Хабиб.
Старик не без труда, кряхтя и превозмогая себя,  поднялся с места,  у него болели суставы в ногах, поясница, что  не мудрено, разные хвори довольно часто жаловали его, но он страдал нисколько от телесных болей, а от душевных. Сделав над собой усилие, старик волоча ноги, двинулся в переднюю, чтобы как всегда с объятиями встретить своего внука, в котором души не чаял, и по которому успел соскучиться.
Вот и открылась дверь, и Хабиб как обычно , не вошёл, даже не вбежал, а вихрем кинулся в распростёртые объятия заждавшегося его деда. Так у них повелась давно.
Хабиб был парнем высоким, подтянутым, со спортивной фигурой и ярко выраженной мускулатурой. Красавец. Таких юношей обычно приглашают сниматься в кино, чаще всего  в роли героя – любовника. Энергия в нём била ключом, и казалось, что ему ничего не стоит свернуть горы.  Он был откровенный, искренний, простой в обращении,  стремился жить в полный рост, а не ползко, .вложить песню в уста немоты. Одним словом рубаха – парень, с которым в разведку идти можно, потому как не  подведёт, в минуту опасности трусливо дёру не даст, товарища в беде не оставит.
Смотря на внука и сравнивая себя  с ним, старик ещё нередко думал:  «Правильно сказано, что ветер задувает свечу, но раздувает костёр»
Глядя на внука старик подумал: «Наверняка не одна девушка на него глаз положила, вздыхает по нему». И с грустью вспомнил о своей давно улетучившейся молодости, ведь ему перевалило за восемь десятков лет.
Оба от всей души были рады встрече, особенно старик, который бывало нередко, целыми днями проглядывал глаза в ожидании Хабиба.  Когда внук тянул с посещением, старику казалось, что он дуреет от утомительной, истощающей последние силы скуки в полном одиночестве, от малоподвижного образа жизни, потому что он целыми днями не вставал с дивана, предаваясь своим горестным мыслям, при этом испытывая терзания, которые не уступали мукам Тантала.
А когда приходил внук, старик ликуя, прямо как дитяти, которому достался лакомый кусок, говорил про себя: «Хоть и ненадолго, будет на лужайке детский крик».
Вот и на этот раз, с улыбками на лицах, они прошли в небольшую, но хорошо обставленную, чистую залу, куда старик входил только тогда, когда заявлялся внук, всегда принося с собой сетку с овощами и фруктами. Примостившись напротив деда, Хабиб приготовился слушать. Но улыбки на его лице уже как не бывало, она сменилась кислой миной.  Хабиб знал, что дед как всегда будет жаловаться на незавидную, горькую судьбу, сетовать на одиночество, слёзно ныть на всех и вся. Хабиб был настолько наслышан всего этого, что наперёд знал коими словами и проклятиями дед будет изливать душу. Каждый раз одно и тоже. Поэтому внимать бесконечным жалобам деда на одиночество, ему было уже не интересно, он слушал вполуха, и то  приличия ради, думая о чём-то о своём.
Старик только собирался приступить к своей заученной исповеди, как Хабиб ежась сказал:
-- Да я смотрю у тебя холодновато. Отопительный сезон начнётся на днях, а пока ты мог бы  включить электрическую печку. Так будет намного лучше. Не то, чего доброго, простынешь ещё, хлопот тогда не оберёшся…
Во дворе стояла глубокая осень, она уже, опережая зиму, дохнула на землю, да так, что вода замерзала, а деревья, тяжело шелестя листвой, словно на своём языке сетовали на сковывающую стужу.
Старик вначале вздохнул, и только потом процедил:
-- Любые заморозки ничто по сравнению с леденящим душу холодом одиночества.
Услышав это,  Хабиб  вскинул брови и неожиданно для себя, скороговоркой выпалил:
-- Может тебе волнистого попугая купить. Говорят, что эти умные птицы обладают редким слухом и памятливостью, и запоминают аж до двухсот слов, чтобы потом произносить  их нараспев. И ещё насвистывают разные мелодии и звуки. Вот и будешь  слушать, не замечая как проходит время. Мелодии этого пернатого красавца всё же лучше, чем суетные звуки жизни. А чтобы тебе было веселее, можешь даже попугайничать с ним»
Последнее слова внука, не просто обескуражили, а сильно задели старика, потому что ему  становилась не по себе, когда затрагивали его ахиллесову пяту. Он нахмурился и ничего не говоря,  отвернулся. А про себя подумал: «Неужто ему не понять, что он мне сыплет соль на рану, которая будет кровоточить, пока не стерётся последняя буква  в книге моей жизни. Ведь я же нуждаюсь в человеческом общении. Оно мне  крайне необходимо, как живительный глоток воды для одинокого путника в пустыне».
Вначале старик хотел было дать взбучку внуку,  вправить ему мозги, но потом раздумал. Потому, что знал, что Хабиб страшно не любит,  когда с ним разговаривают менторским тоном, читают нравоучения. В такие минуты, он потупив глаза, усмехался. Мол, «мы сами с усами».
Видя, что молчание затянулось, Хабиб достал из кармана свой смартфон, выпущенный по последнему слову техники, чтобы привычно и надолго уткнуться в него. Заметив это, старик недовольно бросил в сердцах:
-- Да успеешь насмотреться потом. Лучше поговори со мной, поговори о чём-нибудь.  Если ты,  миляга, сообщишь мне приятную новость и развеешь мою тоску, я тебя озолочу, хотя как ты знаешь, за душой у меня нет ничего.
Хабиб неохотно положил смартфон обратно в карман и сказал:
-- О чём, дед?  Вроде мы с тобой обо всём переговорили уже давно.
Старик разочарованно посмотрел на внука и опять отвернулся. А Хабиб пересел, вновь достал смартфон и стал бесцеремонно что-то рассматривать. Так он поступал частенько и, кажется, забывал куда и зачем пришёл.
Вот так иногда безмолвно и неинтересно заканчивались встречи деда и внука. Старик по наитию, подсознательно чувствовал, что между ним и внуком существует дистанция, что их мнения разнятся по многим вопросам. Потому что у каждого поколения свои отличительные знаки, приоритеты, символы и лозунги, критерии, своя шкала оценок, свои идеалы и кумиры.
Старик думал, что люди его поколения были гораздо умнее, рассудительнее чем пришедшие им на смену молодые человеки. Но глядя на внука, он понимал, что это не совсем так. Казалось, что Хабиб , который с дипломом инженера  работал в одном проектном институте  и по всей видимости успешно, всё хватает на лету. Обладая феномальной памятью, к тому же эрудит,  он вроде знал понемногу обо всём, хотя старик считал, что лучше как можно больше знать о немногом.
Ещё когда старик выходил на улицу, в общество, он наблюдал  за юношами и девушками, и ему казалось, что  они слепо копируют кого-то, это получается вроде неплохо, даже красиво, но при этом у них нет ничего своего, индивидуального. Он видел, что молодые люди начиная аж с подросткового возраста не разлучаясь, носят в кармане целый мир – смартфоны, которые изобилуют новостями, рекламой, короткими видео. Информации в их распоряжении предостаточно, но времени на осмысление у них мало, потому что они всё время находятся в беготне, спешке. Создаётся впечатление, что жизнь ими взята на прокат.
Вдобавок ко всему, появился ещё искусственный интеллект. И вместо того, чтобы думать, размышлять, делать выводы, молодые люди получают готовые ответы. Так удобнее, но при этом теряются некоторые человеческие качества, не совмещаются такие понятия как «ум» и «сердце». Личность перестаёт совершенствоваться, так как забывает, что человек это центр Вселенной, царь природы.
Вот такого мнения старик был о молодёжи, полагая, что она, одухотворяет телесное,  а не духовное, не почитает ценностей, которые передаются от поколения к  поколению. Видя новое, отвергает всё былое. А ведь оно,  если и не было райским садом, но и не таким уж сущим адом. Не всегда молодые люди хотят понять, что золотая середина это источник здравомыслия, а в итоге истинного счастья. Но наставления бывалых старцев, которых они считают маразматиками, у них вызывают ухмылку, они им нужны как рыбе полотенце.
В свою очередь, Хабиб оценивал деда со своей колокольни. Хабиб был уверен, что всё что была во времена молодости деда устарело и вымерло, и народилось новое. Он  воспринимал деда как человека, пусть и не допотопной, но  малознакомой, и даже в некоторой степени чуждой ему культуры. Как человека другой эпохи,  в которой царили вождизм, бюрократия, однопартийная система, эпохи серой мглы, потому что он считал, что в ту пору не было места свободе слова, плюрализму мнений, что они были далеко не  в почёте, даже искоренялись. А это ему претило, потому что он относился к тем, о которых поэт сказал: «Он  идёт исходя из того, что свобода превыше всего».
Хабиб на все сто процентов  был убеждён, что без свободы  слова все другие свободы мало что значат, более того, ни гроша не стоят. Когда речь заходила о значении плюрализма мнений как одного из столпов демократического общества, он нередко цитировал следующие строки поэта:

Когда люди спорят, и даже расходятся во мнениях,
Это нормальные дебаты, демократично  вполне.

Страшно другое, когда люди злословя в прениях,
Убивают друг друга потом как на войне.

Он думал,  что если дед и был героем, то только своего, а не его времени. Во времени,  в котором  он жил не по своим правилам  и законам, а  по тем, которые навязывались свыше.  По мнению Хабиба, каждому человеку необходимо идти в направлении, которое подсказывает совесть, даже если весь мир движется в другую  сторону . В любом случае, как считал Хабиб, нужно сохранить чистоту разума, совести и сердца.  Лучше выбрать голодную жизнь, чем сытое рабство.
В период смены эпох, точнее искоренения одной другой, в период всеохватной цифровизации и появления чуть ли  не каждодневно новых технологий, обновления всех сфер жизни и переоценки ценностей, у старика и его внука такие были разные, даже взаимоисключающие понятия друг о друге. Одну и ту же истину они видели по разному.
Когда старик хныча и слезливо жаловался на то, что  ему не -мыслимо трудно, уныло жить одиночкой, он нисколько не кривил душой. Это была самая  что ни есть сущая правда. А на такую беспросветную, как  в тёмной  пещере жизнь, горемычная судьбина обрекла  его ещё много лет назад. И груз одиночества он нёс из последних сил, натуживаясь вовсю. И ещё он купил себе небольшой телескоп, чтобы в ясные ночи, выйдя на открытый  балкон, подолгу оставаться наедине со звёздами.  В такие моменты ему казалось, что одиночество отступает, даёт задний ход.
Началось же всё с той поры, когда  его, Одила Муинзаде, без малого три десятка лет проработавшего цензором в одном государственном  учреждении, проводили на пенсию.  А точнее, как он считал, выпроводили, культурно избавились. Потому что в день прощания на лицах сослуживцев, в одночасье ставших  бывшими, он не увидел ни одной улыбки, даже вымученной  и не -искренней. «Надо же, у всех кислая мина на лица. Вот – вот ещё дадут пинка… С чего бы это?» - подумал про себя Одил Муинзаде.  При этом все наперебой твердили, что он знаток своего дела, профессионал,  Но говорили это, почему то потупив взор и отведя глаза. Одил Муинзаде недоумевал, но остальные вели себя так, как будто это  само собой разумеющееся.
И это было не случайно. Одил Муинзаде отличался пылким нравом,  за словом не то, чтобы  в карман не лез, а был резким в суждениях,  да так, словно язык был пропитан ядом, любил подтрунивать над другими, и тогда в его словах чувствовался  откровенный пренебрежительный тон,  что не могло не задеть окружающих. Чтобы выдержать шутки с приколом и подвохом, которые отпускал Одил Муинзаде,  нужны были железные нервы, но их имеет не каждый. Но несмотря на ехидный язык, на то что он мог  материться без мата, цензору  всё сходило с рук, потому что сослуживцы, в большинстве своём, молодые, щадили его  возраст.  И всё же они видели, что за его  излишней скромностью скрывается гордыня, эгоизм,  а за ними  скаредная душа, тщеславие и предрассудки.  Поэтому холодному поводу был удивлён только новоиспечённый пенсионер, так как  он, считая своих сослуживцев мелюзгой в прямом и переносным смысле,  знать не знал, что они думают о нём. В тот день покидая общество своих сослуживцев,  разом ставшим чужим и холодным,  он подумал: «Неужели я здесь был случайным гостем?». Это мысль была удручающей и неприятно студённой.
Как бы то ни было,  после выхода на заслуженный отдых , он очень скоро понял, что стрелка в его жизненном компасе повернула всиять  в сторону, одиночества,  жалкого, тусклого, бесцельного  и безнадёжного, унылого  прозябания. Что он  оказался в бездне одиночества, стало особенно ошутимо,  когда из жизни ущла его жена, с которой он не один десяток лет прожил под одной крышей, хлебал из одного котла, но он не был с ней  прямодушен  и откровенен до конца. Это было в его характере. А когда она,  маленькая, всегда тихая и послушная,  немного робкая, хлебосольная,  сражённая  неизлечимой болезнью, иссохла совсем, он, глядя на жену,  с удивлением задавался вопросом, как это он, имеющий врождённую склонность и  привычку повелевать, дома, в будничной прозе жизни, всегда полагался на неё. Провожая её  в последний путь, он понял,  что для него наступило время начала конца. Потому что старик знал, что без своей верной спутницы жизни он даже мух со своей головы согнать не сможет. И уже очень скоро, в поздние часы укрывшись пледом ночной тишины, он горестно думал о  том, как же ему отныне жить с воцаривщей в его рваное сердце тоской такой?  Как рассеять мглу, окутавшую его душу?  Он – то понимал, то зари  уже больше не будет , даже вечерней. Душа больше не распустит паруса, она как птица, запертая в клетке.
После кончины жены старик стал испытывать чувства, которое выпадают на долю круглого сироты, на человека, которому предстоит влачить совершенно одинокое существование. Ему казалось, что он на тонущем корабле без «спасательного круга». И всё же в квартире он жил не один, в ней завелись тёмно – рыжые тараканы, чего бы жена ни за что не допустила.
Своих детей у них не было, Бог не дал, хотя они чуть ли не  слёзно молили его об этом. Несмотря на то, что бездетность им давалось тяжело, они всё больше привязывались друг к другу. Потому что людей больше всего объединяет переживаемое  совместно несчастье.  Ну а что они могли поделать, как говориться в поговорке, земля тверда, а небо высоко. И всё же у них была дочь, пусть и не их кровинушки. Они выпросили её на воспитание в одном родильном доме, когда она ещё была совсем крохой, с гулькин нос, в пелёнках. Родительница её умерла  во время родов, а отец так и не объявился. Так или иначе, в доме приёмных родителей она росла  припеваючи, не ведая забот и не в чём не зная отказа. Даже после своего выхода замуж и рождения Хабиба, она даже краем уха не слыхала, что она приёмыш. Так бы и не узнала бы, если бы ей не нашептала одна их старая знакомая. Сказать, что она была поражена, значит ничего не сказать. Зато своих неродных  отца и мать она полюбила и зауважала ещё больше, роднее родных.  Закончив институт иностранных языков, она стала дипломатом, и вместе со своим мужем – коллегой, уже много лет находилась и работала в одной  из зарубежных стран. И думать не думала возвращаться, а старик, с которым она общалась  по телефону, не мог уразуметь, как это можно прижиться на чужбине. В их благоустроенной квартире  пока холостяком жил Хабиб. «Ничего, - успокаивал себя старик, - перебесится, а там всё образуется. Мне бы дожить до того времени, когда появятся правнуки, хотя до  Мафусаилова века я вряд ли дотяну».
Когда человеку живётся привольно, а во внутреннем мире царит гармония, то он всегда пребывает в хорошем расположении духа, а чередующиеся один за другим дни ему представляются сонатами,  и венком из которых состоит музыкальное произведение.   Но этого нельзя было сказать об Одиле Муинзаде.  Оставшись один как перст после кончины жены, он оказался запертым в одиночестве, в четырёх стенах, в которых темноты больше чем света. Домашний телефон, если дочь время от времени на минутку – другую не выходила на связь, сутками глухо молчал. Со дня выхода на пенсию старика прошло достаточно времени, никто из бывших сослуживцев ни разу не  удосужился позвонить ему. Находясь в состоянии постоянной тревоги, не в силах освободиться  из пут собственных мыслей , старик думал о том, что его жизнь стала сном во сне. И всё больше убеждался, что нет ничего хуже, когда закат наступает с печалью.
Иногда,  стоя по утрам у окна и глядя на улицу, он видел людей куда – то спешивших, скорее всего на работу, как и он когда – то.  У многих прохожих походка была лёгкой. Видя это, старик говорил про себя:» Значит у них и на сердце легко, а почему у меня не так?».
В последнее время старик, отринутый обществом, всё чаще стал задумываться о том, а правильно ли он жил, по совести ли, не допускал ли вольно или невольно ошибок? А не может ли быть такого, что его прошлая жизнь схожа с полем, поросшем пыреем, который уже невозможно выполоть? Ему хотелось в ответ сказать решительно и однозначно «Нет!», но что – то подсудное удерживало его от этого.  И ещё он стал понимать, что нет ничего хуже, когда человек страшится своего прошлого. Потому что только после ухода на пенсию, он стал особенно сознавать, что дело, которым он занимался, было очень сложным и ответственным, так как от его слова зависело быть или не быть чему – то.
Что тут говорить,  работа цензора является именно такой. Одил Муинзаде в обязанности которого входил контроль за художественной литературой, представленной авторами для печати, был знатоком своего дела, цензором бдительным, дошлым и строгим, не терпящим ошибок, малейших отклонений от курса, проводившем правительством его времени. Он зорким глазом подмечал любые огрехи и погрешности, даже мелкие, считая,  что таковыми  могут быть только копейки, выносил свой суровый приговор. Если говорить сухим языком констатации, ему казалось, что он  честно отрабатывает свой хлеб. Но он нередко, давая оценку какому – нибудь  сочинению, переходил за рамки дозволенного, сгущал краски,  зациклившись на незначительном, упускал из виду значительное, ценное, за деревьями не видел леса. Он был похож на хорошего рисовальщика, но плохого живописца, который рисуя сад, не видит распускающихся бутонов на ветвях молодых саженцев, не  слышит дыхание ветра  развевающегося средь деревьев. И ставил крест на произведении, не задумываясь, над тем, сколько труда вложил в него автор, сколько надежду связывал с его выпуском, не щадил он и начинающих авторов, дебютантов,  пусть ещё малоопытных, и вместо того, чтобы тянуть вверх, толкал вниз,  и они оставались у разбитого корыта. Действия Одила Муинзаде совпадали с функциями репрессированных органов. Многие авторы, чьи произведения, подобно шахматным фигурам после завершения партии, одним росчерком пера цензора попадали в один ящик, не любили Одила Муинзаде. Даже готова были бунтовать против него, но тут же отказывались от этой затеи, понимая, что это будет бунтом слабости против силы, попыткой карликов свалить гиганты. Их протест был криком молчания. Потому что за цензорами стояла власть, которая не подвергала сомнению их вердикты, считая их стражами интересов государства.
Но они злословили вовсю о нём за глаза, называя по разному. Говорили, что это инквизитор, могильщик, который хочет казаться Демиургом. Говорили, что он роет  другим яму, в которую сам когда нибудь попадёт.
Конечно, слухи об этом, так как мир ими полнится,  доходили и до Одила Муинзаде. Но в своё оправдание он говорил, что цензор должен руководствоваться не сердцем, а головой, разумом, что и у него есть своё начальство, установок которого он должен придерживаться неукоснительно по долгу службы, и что в обратном случае его по головке не погладят.
И всё же, Одил Муинзаде был не из тех людей, у которых отсутствие совести, или её цирроз не мешают жить комфортно. Встречаясь с авторами, чьи произведения он пустил под нож, нередко краснел  и старался пройти быстрее мимо. А теперь на старости лет он почувствовал, что у него появился «внутренний» цензор. Обращаясь к нему, этот цензор говорил: «Каждая утренняя заря это как начало новой жизни человека, но оглянувшись назад,  на своё прошлое «я»,  скажи, отмечены ли были твои зори добрыми  поступками. Не задумывался ли о том, почему ты оказался в тени, не потому ли, что сам никому не светил?». После этого старик всё чаще стал задумываться над тем, что каждый человек, чтобы  не облачал в смирительную рубашку внутренний хулитель, несмотря ни на что должен стараться ни чем не запятнать свою совесть. Иначе придётся ходить с венцом  стыда на челе.
А потом произошёл случай, после которого Хабиб стал смотреть по другому на своего деда. А случилось вот что. Один его бывший однокурсник, которым его связывала крепкая дружба и каждой встрече с которым он был рад, как и тот,  в один из дней, вспомнив о чём-то,  сказал следующее:
-- У моего отца  была заветная мечта, издавать книги для детей. Сочиняя то ли сказки, то ли ещё что, он ночами напролёт сидел за письменным столом. Но свою мечту он унёс с собой в могилу. И не малая доля вины в этом лежат на твоём деде. Как цензор он на корню пресекал написанное, быть может кровью сердцем, отцом. Я видел, как отец очень переживал. И однажды, потеряв всякую надежду, сказал про твоего деда: «Хотя его имя его Одил, что означает справедливый, оно ни на  йёту не соответствует ему. Не зря  его называют Одил – потрошитель, потому что он многим испортил кровь,  в том числе моему отцу. Так обидно за него…»
Эти слова изумили Хабиба, потому что он не сомневался, в  безупречном прошлом своего деда, но он также знал, что его друг никогда не лжёт,  ни на кого  не наговаривает.  И после этого его осенила догадка,  почему деда кроме его никто не навещает, и кроме матушки его,  Хабиба, никто не звонит, если не принять во внимание звонки будильника, которые ему, вечно бодрствующему, особенно и не нужны.
Прийдя в очередной раз к деду, Хабиб уселся напротив и приготовился слушать его сетования на одиночество, на то, что он позабыт – позаброшен даже своими бывшими сослуживцами. Выслушав, не перебивая, Хабибу захотелось сказать деду: «А ты хоть раз спросил себя, почему так случилось? Почему у тебя нет ни друзей, ни приятелей, которые хотя бы звонили тебе, распрашивая о житье – бытье?  Почему никто не хочет подать тебе  руки, поддерхать добрым словечком и скрасить таким образом твоё одиночество? Почему у тебя такой бесславный конец? Ответ надо искать в своей совести, в памяти о прожитой жизни, о совершённых поступках, точнее проступках. В этот мир человек приходит в муках, но чтобы покинуть без них,  он всегда должен оставаться честным/,справедливым, добропорядочным».
Подумав это, Хабиб спохватился вовремя, и вслух ничего не сказал. Потому что старик был обидчивый страшно не любил, когда затрагивали его больное место, и даже мог распустить слюни.
К удивлению Хабиба, дед, словно прочитав его  мысли, сказал приглущённым голосом:
-- Жизнь – не сад, в которой растут только цветы.Никто небезгрешен в подлунном мире. Возможно и я допускал ошибки, делал что – то неправильно. Хотя по правде говоря, себя особо виноватым я не  считаю. Потому что работа у меня  была такая, специфическая, время было  со своими требованиями. И куда мне было деваться? И хотя я что – то сделал не так, то непроизвольно, без злого умысла. Но это было так давно, и неужели это не забудется.  Неужто люди так злопамятны?! Даже закоренелому, отпетому  преступнику, если он  чистосердечно признаёт вину и кается, отменяют смертный приговор. А вот мне  не прощают. Ну ничего,  не за горами день,  когда я присоединюсь к своей старухе. А она всё поймёт, всё простит и никогда не будет хулить меня,  хотя я того, быть может,  заслужил.
Сказав это старик замолчал, поникнув седой головой. Молчал и Хабиб,  ему даже стало немного жаль его, хотя после услышанного от друга,  ему  было трудно найти слова оправдания для своего деда, прозванного – потрошителем.
Так они посидели ещё некоторое время, больше ничего не говоря друг другу. А затем уходя, Хабиб подошёл к деду, обнял, похлопал по плечу и выбежал на улицу, оставив старика наедине с его грустными мыслями, и с  непреходящей  печалью в душе..
И только потом ему вспомнилась мудрая цитата, которую он когда-то вычитал и которая врезалась в его память: «Когда ты стоишь спиною к солнцу, то видишь только свою тень».
А в  этот самый миг Одил Муинзаде произнёс строки своего любимого поэта Мухаммада Икбола:

Как много путников  разных, прохожих,
Но спутников  моих нету средь них.
Не вижу в этом кругу ко мне сердобольных,
И даже среди своих близких, самых родных.
Хабиб этих горестных слов не мог слышать. А если бы услышал, быть может вернулся обратно, чтобы облегчить незавидную участь деда, заверить его  в том, что он не одинок.
Хотя как знать, может быть и не подумал бы возвращаться. Жизнь штука сложная.