Ад

«Свиньей не ругайтесь…» (Андрей Белый)


Кислый и радостный запах обязательной скорой свободы вползал в ноздри сразу за порогом, с приглашающим скрипом тяжелых резных дверей. Поганая черная забегаловка с въевшейся слизью на длинных деревянных столах и лавках, всегда плохо освещаемая, располагалась на одном из центральных проспектов и поэтому всегда была полна разношерстным пестрым людом – подзаборными пьяницами, лихими забулдыгами в синих якорях на старческих предплечьях, студентами, бездомными нищими и совсем уже опустившимися не то людьми, не то кучами мусора в застаревшей моче, которые и спали тут же по целым дням.
Вдоль главной стены невесть откуда низко тянулась толстая труба парового отопления, всегда так уютно горячая, так уютно.. – и так же неизвестно куда пропадала в этом вечном дымном сумраке. Довершали картину узкие витражи под потолком, которые пропускали в этот просторный бетонный полуподвал резкие цветные лучи, создававшие из здешних теней, лиц, одежд, седого дыма, отблесков тяжелой стеклянной посуды невероятные и живописные картины сумрачного, средневекового, тяжкого и дремучего хаоса, который они между собой романтично и просто звали «Ад». А может, и не было никаких витражей – и все это, и тени, и отблески, было лишь плодом общей пьяной, разбитой фантазии, навсегда поселившейся здесь.
Олежа и Угол были студенты. Они носили жидкие усишки и имели на двоих денег на десять кружек пива и два полных стакана водки. К этому за возвращенную посуду они получали еще по одной на брата или по полстакана горькой – но тогда домой уже нужно было идти пешком, разгребая версты свежей пороши ватными ногами и то и дело валясь в ночную мглу с трамвайных откосов.
Они мечтали носить сальные патлы, серые картузы и дырявые сюртучишки, иметь плотную трехдневную щетину, запах дорогого коньяка и уверенно цитировать Рабле. Но были только патлы и жидкие усишки, прочее нигде не продавалось, а если бы и продавалось, денег у них все равно не было, а цитировали они в основном друг друга. С их бесформенных курток на ватине и расползшихся сапог рядом с горячей трубой отопления падали ледышки, тут же превращаясь на бесцветном полу в грязные лужицы.
– Ну, в «Аду» как в аду! – счастливо, крепкой спиной потянулся Угол, глубоко вдохнул ноздрями приближение праздника и плеснул из стакана в кружки с пивом немного водки.
После первых нетерпеливых глотков вонючего горького пойла, еще до первой сигареты время резко замедлилось, начало плыть, обтекая сглаженные тысячами рук углы мебели, округлости стекла. Мысли сгущались, становились тяжелей и труднее покидали мозги и глотки. Исчезали в дымном тумане таблицы, параграфы, конспекты, исчезал голод, и одна на двоих кривая вазочка с сухариками уже не выглядела так безнадежно нищенски. Волны тепла от трубы успокаивали и усыпляли. Сидя на этих голых скамьях в полумраке, они подолгу могли молчать, грея уши в длинных шарфах с каплями сырости, и растворяться в однообразном гуле.
– Напротив Каза-а-нского собо-о-ора… – басил кто-то рядом.
– Мальчики, стаканчики?.. Блевать еще не будете? Пепельницу сейчас верну, – какая-то грязная подушка с фиолетовым ртом и железным зубом в его глубине выросла откуда-то из темноты, опахнула рукой их стол и снова исчезла.
Угол медленно поднял голову.
– А вот представь, если б я был президент!..
– А?..
– Президент.
– Ты президент?
– Я – президент.
Олежа свалился в хохоте на грязный пол и пополз на четвереньках в сторону уборной. Он, кажется, еще не был настолько пьян, но иначе кабацкий, пропащий дух никак не входил в него полностью, и он догонял его сознательно. После пивного зала эта чудовищная, загаженная яма, огороженная от других помещений хлипкой дверью и тонким коридором, уже не была вполне отталкивающей. Он, с трудом поворачивая шею и ловя мутный взгляд, пытался читать буквы на газетных обрывках по стенам и не мог слепить из них ничего связного. Стена упала на него сбоку, что-то горячее пролилось, свет ударил по глазам больничной резкостью. Он жмурился и пытался понять, где пол. По полу его вытаскивали наружу за шиворот двое забулдыг, которые выдрали дверь, не дождавшись очереди к сортиру.
Он очнулся на прежнем месте за столом, когда Угол плотно хряпнул ему в лицо пригоршню снега, принесенного с улицы.
– Еще даже четвертая пара не началась, ты чего поплыл? – потом поднял откуда-то свою ушастую шапку и заорал в нее: «Ало! Ало! Мама?!»
Снег колко и холодно таял на лбу, с лица на стол и в кружку сползали капли. Олежа больше не мог поднять руки.
– Я говорю, представь: я приезжаю на кортеже, встаю на колено – тут, конечно, все сбежались – смотрю так на ее отца и говорю ей: а ну-ка, сударыня.. Или как там правильно? Ты лучше знаешь..
– Пошли, – умоляюще промямлил Олежа.
– Ну давай тогда по полному залпом – и сдаем кружки, – крепкий, коренастый Угол никогда не боялся водки.
Они вывалились за резные двери наружу уже в совершенной темноте и в полном отупении.
– А сейчас мы идем в поход, – объявил Угол.
Он схватил зубами Олежу за воротник, и так они медленно побрели в сторону, противоположную от той, куда им обоим было бы нужно до дому.
– У нас зато огромные глотки, ротовые коробки! – проорал кому-то Олежа, начав понемногу приходить в себя.
– Хамы-ы-ы! – вторил ему друг.
От смеха вновь попадали в снег по разные стороны тротуара. Поодаль в сугробе заметили детский турник.
– Ну всё! Прыгаем с турника – и по домам! Сейчас будет сальто! – решил Угол и полез наверх.
Через мгновение из сугроба вертикально торчали, дергаясь в судороге, его ноги, потом колени согнулись, обмякли книзу, все замерло.
В третьем часу ночи по морозу и снегу по трамвайным шпалам Олежа наконец добрел до дома и как был, в тощей куртке на ватине и раскисших сапогах, повалился на постель, еле приговаривая сам себе: «тихо, тихо, тихо...»
Похороны были в среду.

2026 г.