У меня был старший брат. Может быть, и сейчас есть

Расскажу теперь о первой семье отца.

В 1942 году отца мобилизовали в Советскую армию. Шла война. Он воевал на Волховском фронте, под Ленинградом. Там, где-то в 1944 или 1945 году, познакомился с местной девушкой по имени Раиса. Все звали её Раей.

В начале 1947 года она забеременела. Отцу дали отпуск, и они вместе приехали в Самарканд. Но здесь Раю не приняли. Аммашки (тёти по отцу) потом рассказывали: ни дедушка, ни бабушка, ни почти вся остальная родня. Исключением была только старшая сестра отца, моя добрая Хосият-амма.

Причин, наверное, было много. Одна из главных - язык. Рая не знала таджикского, мои родные не говорили по-русски. Сегодня это может показаться мелочью, а тогда такая разница легко превращалась в непреодолимую стену между людьми.

Через пятнадцать дней отец выехал в свою часть. Рая осталась в Самарканде. В 1947 году у них родился сын. Его назвали Рахимжоном.

Но вскоре ни Раи, ни маленького Рахимжона в Самарканде уже не было. Она не смогла здесь жить, тайком уехала с ребёнком. Куда - в семье не знали.

Весной 1949 года отца демобилизовали. Вскоре в Самарканде он женился на моей маме Угилой. Летом 1950 года родился я. И меня тоже назвали Рахимжоном - именем того первого ребёнка, который к тому времени для нашей семьи как-бы окончательно исчез. Прошли годы.

Летом 1962 года, когда я заканчивал пятый класс, к нам неожиданно приехала женщина с юношей. Высокий, крепкий, светловолосый, очень похожий на моего брата Рахматжона, родившегося в 1958 году.

Мама сразу поняла, кто они.

Она пригласила гостей в дом, усадила на нашу супу - большой топчан во дворе, где летом собиралась вся семья. Потом сказала мне:

- Беги, позови папу. Скажи, что приехали гости из Ленинграда.
Сначала я хотел бежать прямо на завод "Кинап" эвакуированный в годы войны из Ленинграда. Потом сообразил, что проще позвонить. Телефон в те годы был большой редкостью. Ближайший находился в Намозгохе, в доме секретаря Самаркандского обкома партии Хафизы Хасановой.

Я постучался. Дверь открыл её отец, седобородый добрый аксакал (старец). Он меня знал в лицо. Я дозвонился до отца и попросил приехать пораньше. Только он мог нормально объясниться с гостями на русском языке.

Отец действительно приехал с работы раньше обычного. На работе его отпустили. Так на несколько дней под одной крышей оказались старая и новая семьи.

Мама даже шутила по этому поводу. Что именно конкретно она сказала, сейчас уже не вспомню. Но никакой сцены ревности или выяснения отношений не было. Отец сразу дал понять: в нашей семье ничего не меняется.

Юношу, которого когда-то назвали Рахимжоном, теперь звали Владимиром. Мать его звала Вовкой. И для нас он стал Вовкой.
Спокойно сидеть он, кажется, вообще не умел. То лез на огромную тополь, и оттуда хотел увидеть Москву, то на могучую орешину. Я смотрел снизу и боялся одного: сорвётся - будет беда.

В сарае была привязана наша корова. Вовка подошёл к ней, стал трогать вымя и, похоже, пригнулся делать движение, что сейчас пососёт молока. Корова таких вольностей не одобрила и лягнула его задней ногой. Поднялся крик, шум, плач. Но ненадолго. Через некоторое время Вовка уже сидел у курятника и ждал, когда же курица снесёт яйцо. Как только появлялось свежее, тут же проглатывал. Кажется, иногда вместе со скорлупой.

Дня через три или четыре они уехали. Скажу прямо: свободнее вздохнули не только отец и мама. Весь дом.

Летом 1984 года я уже жил с семьёй в Москве, в доме специалистов Гостелерадио на улице Вавилова, 79. Как-то, во время одного из регулярных ежедневных телефонных разговоров, сестра Мавжуда сказала:

- Приезжал Вовка. С дочерью Ларисой. Может быть, завтра ещё зайдут.

Я попросил её узнать, где они живут, взять домашний адрес и номер телефона. На следующий день сестра всё продиктовала. Оказалось, Володя живёт в Караганде, в Казахской ССР. Телефона в доме у них нет. Сестра продиктовала мне их домашний адрес.

Через неделю или дней десять заказал междугородный разговор с Карагандой.

Поскольку домашнего телефона у них не было, разговор надо было заказать через телефонистку, с приглашением вызываемого на переговорный пункт. Обычно на поздний вечер или ночь.

Я прождал около часа. Потом услышал:

- Заказанный абонент не пришёл.

Перенёс разговор на другой день. Снова то же самое.

Заказал в третий раз. Кто меня знает, тот знает: упрямства мне всегда хватало.

И вот на третий раз карагандинская телефонистка меня ошарашила:

- Вы им не нужны. Ни Москва, ни Самарканд им не нужны. Они просили оставить их в покое.

Я опешил. Мне ведь от него ничего не было нужно. Совсем ничего. Я хотел только поговорить, спросить, как они живут. Если есть трудности, сказать: давай помогу.

В те годы у меня действительно были возможности. По работе я много ездил по стране, знал первых руководителей областей, крупных предприятий. В Караганде тоже хватало знакомых - попадались и большие чиновники. С некоторыми из них я учился в МГУ, в Академии общественных наук, или участвовал в работе всевозможных съездов, сессий, форумов. При советской системе такие связи иногда помогали решить то, что человеку без нужных знакомств было бы не под силу.

Но им моя помощь была не нужна. Более того, им не нужен был сам разговор.

Я расстроился. Потом подумал: что поделаешь? Каждый имеет право жить так, как считает нужным.

С тех пор мне не раз хотелось снова найти Володю, позвонить, поговорить. Но всякий раз что-то останавливало. Наверное, та самая фраза телефонистки.

Так для меня закончилась история первой семьи отца. Сам папа об этом никогда ничего не говорил. И о том карагандинском разговоре я ему тоже ничего не рассказал.

Иногда мои аммашки (тётушки) спрашивали папу о Рае, о Володе, о той его жизни. Он неизменно уходил от ответа. Для таких случаев у него была любимая фраза:

- Переходим к следующему вопросу повестки дня.

Ну что ж.  И мы перейдём к следующей главе.