Записки лишнего человека. Продолжение 7

      
   Должно быть, застигнутый врасплох, я выглядел довольно глупо, так что Зарецкий с тревогой в голосе спросил:

- Э, да что с тобой? Коньяка вечером перебрал? Очнись! Посмотри, кто перед тобой!

     Я сфокусировал зрение и узнал Каховского. Сейчас он выглядел иначе, чем в трактире. Он был собран, трезв, а в его взгляде не было и следа прежнего бахвальства – там застыла ледяная, фанатичная решимость. Говорил он коротко и веско, и я не мог с ним не соглашаться.

- Мы закрутили гайки до предела, и если сейчас не ослабить, резьба сорвётся, и тогда не поздоровится никому. И для этого нужно убить царя.

 На это благое дело он и требует денег. Я отдал всё, что осталось после расчёта Гильо – совсем немного.

— Это всё? – удивился Каховский, пренебрежительно засовывая деньги в жилетный карман, и мне захотелось его убить.

Каховский и Зарецкий тотчас откланялись и уехали.

- Если что – ты нас не видел! – шепнул Зарецкий на прощание.

Но ещё не осела за ними пыль, как во двор заехала огромная чёрная карета, откуда вылез генерал-адъютант Бенкендорф! Я отшатнулся от окна, но он, кажется, меня заметил.

Через секунду вбежала испуганная Анисья, а следом за ней, гремя саблей, вошёл сам Александр Христофорович в пышном мундире, поджарый и опасный, как оса, с ледяной улыбкой и цепким взглядом. Мне случалось видеться с ним в свете, и он меня узнал.

- А, Онегин, - сказал он. – Опять в глушь забрались! А я здесь по делу. Говорят, тут снова Дубровский объявился. Слышали что-нибудь?

Я перевёл дух. Слава богу. Значит, этот грозный человек пришёл не по мою душу.

- Что вы? – я изобразил испуг. – Нет, я ничего не слышал.

- Да не пугайтесь вы так! – утешил меня Бенкендорф. – Я его быстро поймаю. Так, значит, его вы не видели. А Каховского?

      Вопрос застал меня врасплох. С одной стороны, с чего бы мне его покрывать? С другой – если я его назову, товарищи не одобрят. Хотя какие они мне «товарищи»! Тина болотная, грязь, прилипающая к подошвам! И почему меня окружает такая мразь? И почему моё знакомство с Ленским было таким коротким и таким трагичным?

    После секундного колебания я выбрал рассказать правду. Глаза Бенкендорфа блеснули.

- Как? Только что уехали? – Куда? - закричал он уже из кареты.

    Я махнул рукой в сторону исчезающей точки экипажа Зарецкого. Кучер дико завертел кнутом и сшиб с меня цилиндр. Карета тяжело рванула и стала удаляться в пыли и грохоте.

Когда всё утихло, я первым делом выпил полбутылки коньяку, оставшееся взял с собой и пошёл бродить по лесу.

29 мая

    Троица. Уже с утра припекало, а к обеду стало настоящее пекло. Народ тянулся к обедне, и мне захотелось заглянуть в церковь.
    Внутри церкви душно, как в бане. Всё – стены, лики святых, иконостас- завалено берёзовыми ветвями. Под ногами хрустит сочная луговая трава, осока и горькая полынь. Запах ладана смешался с тяжёлым болотным духом увядающей зелени так густо, что у меня закружилась голова.
    Мужики и бабы стояли плотной стеной, у каждого в руках по букету, а из цветов торчали горящие свечи. Казалось, будто в берёзовом сумраке вспыхнули блуждающие огни.

   Когда дьякон затянул вечерню, все как один рухнули на колени, лицом во влажную траву. Началось то, что в народе зовут «оплакиванием цветов». Бабы принялись плакать, роняя слёзы на свои букеты. Вокруг меня стоял безысходный, горький плач. Что-то недоброе было в нём – так плачут по мертвецам. Я поскорее вышел.

  Рассчитал Гильо. Дорого обходится заграничная прислуга. Да и зачем он
нужен? Бельё я и сам себе в конце концов могу подать! Надо избавляться от дикого барства. И то хорошо, что на расчёт деньги нашлись: спасибо Зарецкому, помог быстро продать лес. Правда, в треть цены, зато деньги сразу.

   Ходил в церковь плакать на зарю. Шутка, конечно. А вот бабы плакали по-настоящему. Как им это удаётся – плакать без причины? А может, и есть у них причина? Всё же тяжела бабья доля – вон их как мужья колотят.
    И что за дичь: женить мальчиков на тринадцатом году жизни на девицах
двадцатилетних! Чтобы они друг друга колотили?

Мы привыкли вымещать зло на слабых, колотить баб и детей. Ну, баб ещё понятно: все они стервы, а детей-то зачем? Кухарка каждый день дерёт своего парнишку, но послушнее он от этого не становится, а только изворотливее: теперь он не трескает сметану на виду, а умыкнёт из погреба кринку, унесёт в лес, съест, сколько может, потом животом мается, а кринку в лесу бросит – дед Матвей за вениками ходил и всё видел.

Честнее парнишка не сделался, а вреда от него – больше. И бьют потому сильнее, и кончится всё это острогом. Мать сама зовёт его каторжным. «Свалился, - говорит, - на мою голову, каторга по тебе плачет».
 
      Завтра – русальная неделя. Что-то будет. Ну, что бы там ни было, к воде я
близко не подойду.

20 июня

     Долго не брался за дневник – на глаза как-то не попадался, да и не до
этого было. Теперь коротко перескажу, что случилось в эти дни.

     Действительно, русальная неделя выдалась лютой: русалки у всех на виду забрали Настёну. Они увели её прямо из хоровода. В самый разгар мистерии показались русалки. Они кружились вместе с людьми, но никто этого не замечал. Вдруг одна из них выхватила из круга Настёну и увлекла за собой в реку. Тела так и не нашли. Но это ещё не всё: в русалке люди опознали мою Акулину!

    Меня эта новая смерть потрясла до глубины души и увлекла в беспробудное пьянство, а Зарецкого так просто сокрушила. Я перестал его узнавать. Он сделался тих, задумчив, а иногда и слезы блестели в глазах его. Он то и дело тяжко вздыхал и тряс головой, словно пытаясь стряхнуть дрёму.

Сегодня после третьего стакана бордо он вдруг сказал:

— Это мне из-за Ленского прилетело!

Видно было, что говорить ему тяжело, у него кривился рот, но и молчать он не мог.

— Ведь это же из-за меня Ленский погиб! Я потехи ради всё устроил, хотел посмотреть, поведёшься ты на слабо или нет? Кем окажешь себя – пылким мальчиком, бойцом, или мужем с честью и умом? Мне ведь ничего не стоило помириться вас заставить, дабы позавтракать втроём!

- И после тайно обесславить весёлой шуткою, враньём, - добавил я.

- Да, - согласился он, - и теперь совершённое мной зло вернулось ко мне бумерангом. – Я хотел тебя проверить, вот и проверил. Но какой ценой?

Зарецкий был очень мрачен, но спокоен. Я разозлился и сказал:

- Скажи, Семён, это твоё единственное злодейство?

- Не мало судеб я покорёжил, но это, видно, была последняя капля, и посланное мною зло вернулось и поразило прямо в сердце.

Я посмотрел на Зарецкого с удивлением: не ожидал, что Зарецкий способен на столь глубокое чувство; и уважением: свои ошибки он признавал честно и прямо. Горе сделало Зарецкого другим человеком!

Так исправляется наш век.