Нобелевская премия и то, в чём автор себе не призн

Завтра назовут нобелевского лауреата по литературе. И почти каждый, кто сам пишет, на секунду примерит это на себя. Не вслух — вслух мы, конечно, все выше этого. Но примерит.

Потому что эта премия задевает то, что болит у любого автора. У нас есть две мечты, и они почти никогда не сбываются вместе.

Две мечты, которые не дружат

Каждый, кто пишет, хочет сразу двух вещей. Чтобы его читали — много, взахлёб, до двух ночи. И чтобы его уважали те, кто считается знатоками. Хотим всё и сразу, как дети. Только дети хотя бы не делают при этом вид, что им всё равно.

И почти никому не достаётся и то, и другое. Таких единицы. Остальные рано или поздно выбирают что-то одно. А иногда и не выбирают — просто однажды понимают, что уже стоят на какой-то стороне.

Нобель — это крайний случай

Нобелевская премия — это уважение в чистом виде. Максимум уважения и почти ноль читателей.

Прошлогодний лауреат — венгр Ласло Краснахоркаи. Он пишет предложениями, которые тянутся на страницы, а то и на целую главу: открываешь книгу, а там одна фраза — и ты живёшь в ней минут двадцать. И нет, это не ошибка вёрстки. Премию ему дали «за творчество, которое посреди апокалиптического ужаса утверждает силу искусства», критики ставят его в один ряд с Кафкой, а самый известный его роман, «Сатанинское танго», чаще стоит на полке как обещание когда-нибудь его одолеть.

Главную претендентку этого года описывают не проще — «проза между сном и явью». Честно скажем: по своей воле таких авторов читают немногие. Их уважают. А это, как мы уже выяснили, совсем не то же самое, что читают.

И всё равно мы смотрим на эту премию не отрываясь. Потому что для одних из нас это мечта — «когда-нибудь и меня поймут». А для других предупреждение — «тебя будут хвалить в пустом зале». Дело не в лауреате. Дело в нас самих.

Мы выбираем это каждый день

И выбор этот не где-то там, у великих. Мы делаем его сами, каждый день, прямо за столом.

Оборвать главу на самом интересном, чтобы читатель не уснул, — или оставить честную, тихую сцену, на которой половина закроет книгу. Написать попроще, чтобы поняли все, — или так, как хочется, и пусть поймут не все.

Любой, кто дописал хоть одну книгу, знает эту развилку. И знает неприятную вещь: когда выбираешь читателя, немного стыдно, будто предал что-то важное. А когда выбираешь «искусство» — тоже стыдно, будто просто важничаешь.

В чём мы себе не признаёмся

А теперь честно про то, что мы любим называть принципами.

«Я пишу для людей, а не для жюри» — звучит гордо. Но иногда это просто страх, что сложное мы бы не вытянули.

«Я не подстраиваюсь под рынок» — тоже звучит гордо. Но иногда это просто страх, что рынок нас не возьмёт.

А ещё мы говорим, что пишем не ради цифр, — и обновляем статистику просмотров каждые десять минут, будто там что-то могло поменяться с прошлого раза. Так что про гордые принципы давайте всё-таки поосторожнее.

И тот и другой выбор может быть смелостью. А может быть страхом, который притворяется смелостью. И чаще всего мы сами не знаем, что из этого про нас.

И всё-таки — честно про обе стороны

Скажу прямо. Писать то, что точно не продастся, годами сидеть над книгой, которую прочтут триста человек, — это не графомания. Это вера. Редкая и дорогая.

Но и писать так, чтобы тебя читали, чтобы человек проехал свою остановку, потому что не мог оторваться, — это не «продажность». Это щедрость. Ты отдаёшь людям, а не красуешься.

Ни одна сторона не лучше другой. Плохо только одно — врать себе. Называть принципом то, к чему приплыл просто по течению, потому что побоялся попробовать иначе.

* * *

Так что завтра назовут имя. И нет, это будете не вы — но давайте всё-таки прислушаемся к себе, что мы при этом почувствуем.

Зависть — значит, вы хотели той же дороги. Спокойствие — значит, вы в мире со своей. А если внутри поднимется презрение, то самое «да кто его вообще читает», — это чаще всего и есть признак, что спокойствия как раз нет.

Так чего вам хочется больше — чтобы вас читали или чтобы уважали? И только честно: вы это выбрали сами — или в какой-то момент просто поняли, с какой вы стороны?