Венечка и Большое волшебство Элизабет Гилберт

/Почему стена между читателем и писателем — это интонация/

Эпиграф:
"Талифа куми" — встань и иди. Но кто и кому это говорит?

----------------
Треугольник «Писатель — Текст — Читатель» редко бывает равносторонним. Чаще это поле, где читатель, вооружённый вниманием и желанием понять, бросается на штурм авторских смыслов. Но иногда стена оказывается неодолимой. Не из-за сложности слога или глубины философии, а из-за интонации - неуловимого тембра, за которым проступает чужая, враждебная или просто чужеродная культура.

Возьмём два полюса этого противостояния.
С одной стороны — американский бестселлер о творчестве без страха - "Большое Большинство" Элизабет Гилберт (2016), с другой — культовая поэма о пути из Москвы в Петушки Венедикта  Ерофеева (1969).
Между ними — живой читатель, который однажды начал читать "Волшебство", почувствовал укол отторжения и книгу закрыл, почувствовав барьер возведённый не словами, а тем, "как" они произнесены, т.е. - интонациями. И этот же читатель держит "Москву - Петушки" на прикроватной тумбочке, год за годом возвращаясь, читая и перечитывая.

-------------------
О магнитиках на холодильнике.
У многих на холодильнике висят магнитики — сжатые до афоризма формулы, по которым мы живём.  Не просто бытовая деталь - хохотушка - маленький мем. Это наши микро-манифесты, культурные коды, вынесенные на уровень глаз.

У Элизабет Гилберт в "Большом волшебстве" — свой магнитик: "Я страдала достаточно. Ну, скоро уже мои произведения станут талантливыми?"
Если это ирония, то ирония особая: она обесценивает страдание, превращая его в досадную помеху для творчества. Боль у неё — не источник глубины, а сбой в системе, который надо устранить.

И у нашего читателя есть магнитики.
Первый: "Нет кофе — нет работы" - честная физиология, признание самодисциплины и некого ритуала творения.
Второй: "Самодостаточная птица" - стоический идеал внутренней свободы - птица не торгуется с миром, она просто бытийствует и мыслит.

У Венечки Ерофеева — свой магнитик, вынесенный в финал поэмы, где ангелы (или галлюцинации, или голос совести) говорят ему: "Талифа куми» — встань и иди" (1). Звучит как приговор: встань и иди туда, куда ты всё равно никогда не дойдёшь.

Три магнитика. Три отношения к боли. Три отношения к читателю.

Гилберт декларирует открытость. Но стоит прислушаться к её интонации, как возникает "снисходительная" фамильярность. Вот ключевая фраза: "Поэтому, пожалуйста, успокойтесь и принимайтесь за работу, ладно?" (2)

Два слова здесь работают как стена.
"Успокойтесь" — это императив, команда сверху, которая обесценивает внутреннее самоощущение читателя, делая его вторичным по отношению к посылу Гилберт: "твоя тревога иррациональна, прекрати это". Да читатель спокоен, как слон в посудной лавке :)
"Ладно?" — риторический вопрос, не предполагающий ответа, а требующий покорного согласия. Навязчивая попытка вступить в доверительную близость, которая раздражает.

---------------------
Бросив читать "Большое волшебство" читатель отмёл покушение текста на суверенитет «самодостаточной птицы», с которой Гилберт говорит сверху вниз, требуя «правильных» эмоций и отрицая ценность сильных эмоций. Любых - страдания, боли, восторга, радости - мешающих расчетливо творить бестселлеры.
Барьер возник не из-за сложности текста, а из-за фальши авторской интонации, которая оказалась приторной и потому отталкивающей.

Совершенно иную природу барьера между читателем и писателем предлагает Венедикт Ерофеев. Его построена из иного материала. Ерофеев не пытается "успокоить" читателя или навязать ему рецепт счастья. Напротив, он выстраивает разговор  через радикальную уязвимость и самоиронию.

Когда воображаемый собеседник упрекает его в алкогольном примитивизме, Венечка не защищается. Он соглашается: "– О-о-о-о, Веничка! О-о-о, примитив! <...> Ну, так что же? Пусть примитив – говорю. И на этом перестаю с вами разговаривать" (3).

Но вот нюанс.
Венечка называет себя "примитивом" не для того, чтобы обезоружить читателя или использовать это как защитный риторический приём. Он называет себя так, потому что обладает пронзительной ясностью относительно собственной деградации. Он знает, что способен на гораздо большую глубину и мысли, и чувства, и переживания, но загнан в угол обстоятельствами и собственным выбором.
Его самоирония — это не щит. Это горькое прозрение человека, который видит пропасть между высотой своих устремлений и низостью своего состояния.

Это делает его трагедию неизбывной. Он не прячется за иронией — он страдает от неё. Читатель, чей культурный код настроен на чтение "между строк", мгновенно считывает в этом не бегство от ответственности, а глубинную трагедию интеллектуального тупика.

Венечка приглашает читателя не на лекцию "о всём хорошем против всего плохого", а в промёрзший тамбур электрички, как равного соучастника своего абсурдного пути "без выхода". И формулирует этически прямо противоположное гилбертовскому "успокойтесь": "Надо чтить потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна — все равно: смотри и чти, смотри и не плюй" (4).

Венечка всю поэму боролся за право быть глубоким, сложным, личностью. Он называл себя "вдумчивым принцем-аналитиком, любовно перебирающим души своих людей". Он цитировал Библию и Канта, он формулировал этический закон о "потемках чужой души". Он отдавал всего себя — свою нежность, свою боль, свою любовь к младенцу, знающему букву "ю".
И в ответ получает уничтожающий приговор: "Все четверо смотрели на меня в упор, и все четверо, наверно, думали: "Как этот подонок труслив и элементарен!"(5).

Самое страшное здесь — не удар шила в горло (в тексте поэмы именно шило, а не дрель). Самое страшное — приговор, вынесенный о сути его личности: Ты мелок. Ты безхребетен. Ты двуличен. Ты — антитеза личности.

Приговор выносят не враги, а те самые "пустые и выпуклые глаза" его народа, которыми он так гордился в начале пути: "Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости" (6).
Он любил их за эту "духовную мощь". Он хотел быть им нужным. А теперь эти самые глаза смотрят на него — и видят "элементарного подонка".

Вот он — неодолимый барьер между читателем и писателем. Писатель раскрывает все "потемки души", а читатель выносит приговор: "элементарен". И это не о тексте, не о стиле, не о сложности. Это о личности.
Барьер неодолим не потому, что текст сложен, а потому, что между автором и читателем лежит пропасть в понимании того, что такое глубина. Для Венечки глубина — это "мировая скорбь", это "потемки чужой души", это страдание и боль. Для четверых из мёртвого тамбура (и для Гилберт, и для многих других) глубина — это что-то другое. И эта разница — неодолима.

Сам Венечка с горьким прозрением называл себя "примитивом". В этом было его достоинство. Сам себя бичевать — это мужество. Но когда то же самое говорят другие — это смертельная рана. Разница между самоиронией и приговором извне — это разница между "спасительной" и "разрывающей, мертвящей" болью.

-----------------
Почему же читатель, бросивший книгу о «Большом волшебстве», возвращается к  несбывному пути в Петушки?

Потому что Ерофеев даёт право на со-участие и сопутствие. Признаёт за читателем его собственную глубину и выбор — даже если эта глубина окажется бездной, а выбор фатальным.
Гилберт даёт комфорт, но загоняет читателя в узкий коридор самоуспокоения.

Барьер между читателем и писателем непреодолим, когда автор требует от нас предать свою внутреннюю правду ради душевного комфорта. Там же, где автор говорит: "Смотри и чти", даже удар шила в горло становится частью общего, хоть и трагического, узнавания.

Магнитики на холодильнике — это не просто быт.
Быть "самодостаточной птицей", - ничего не ждать от мира  но и не бежать его. Быть "Венечкой", - пытаться "объехать" этот мир через рецептурное слияние с народом и его тёмной душой — и фатально проигрывать. Но в этом проигрыше и рождается пронзительная искренность, которой так не хватает в стерильном оптимизме "Большого волшебства".

«Талифа куми» — встань и иди - к себе, к своим магнитикам на холодильнике.  Самое трудное путешествие из всех возможных.

---
Источники
; Ерофеев В. Москва-Петушки. Поэма. 1970. Глава «Петушки. Перрон».
; Гилберт Э. Большое волшебство. Творчество без страха.
; Ерофеев В. Москва-Петушки. Поэма. 1970. Глава «Москва. К поезду через магазин».
; Ерофеев В. Москва-Петушки. Поэма. 1970. Глава «61-й километр - 65-й километр».
; Ерофеев В. Москва-Петушки. Поэма. 1970. Глава «Петушки. Садовое кольцо».
; Ерофеев В. Москва-Петушки. Поэма. 1970. Глава «Карачарово – Чухлинка».

----
#Венечка_Ерофеев #Венедикт_Ерофеев #Москва-Петушки #Венечка #Элизабет_Гилберт #Большое_волшебство #литературный_анализ #Талифа_куми