Нобелевский Потрошитель

Часть 1. Выдохшийся бурбон

Экран айфона вспыхнул в 4:15 утра. Джон Дрейвен не открывал глаз секунд десять, затем протянул руку, нащупал стакан с водянистым виски, сделал глоток и только потом принял вызов. Из динамика вырвался истерический полушепот его литературного агента, Маркуса.

— Джонни, ты спишь? Скажи, что ты не спишь.

— Маркус, какого черта мне говорить, что я не сплю, если я с тобой говорю? Если ты звонишь не по поводу предложения на экранизацию от Нетфликс, я завтра прилечу в Нью-Йорк и скормлю тебя крокодилам, — злобно каркнул в трубку Джон, уставясь в кремовый потолок своей виллы в Малибу.

— Какой, к черту, Нетфликс, нам крышка! Шведские букмекеры только что закрыли ставки. Ты на первом месте. С коэффициентом 1.2.

— На первом месте в чем? На вылет из списка Форбс?

— На Нобелевскую премию по литературе, идиот! — Маркус почти сорвался на визг. — Комитет решил "повернуться лицом к массовому читателю" и устроить из этого шоу. В четверг в Стокгольме назовут твое имя.

Джон резко сел на кровати. Хмель выветрился за секунду.

— Ты издеваешься? Как они вообще на меня вышли? Я штампую техножвачку для обывателей и диванных экспертов. На обложке моих книг написано "Главный блокбастер года", а не "Унылая рефлексия для престарелых филологов".

— Вот именно! — выдохнул Маркус. — Если тебе дадут эту медаль, наши продажи  рухнут, работяги решат, что ты исписался и подался в философы.  Критики начнут искать в твоем романе про торговцев органами метафоры экзистенциального кризиса Европы! Это конец, Джонни.

Джон поднялся, подошел к панорамному окну, за которым расстилалась непроглядная чернота Тихого океана с зелеными огнями какой-то случайной яхты.

— В гробу я видел Нобелевский комитет с их премией. Я сейчас быстро напишу им письмо, а ты через полчаса включи ноутбук и перешли его в "Нью-Йорк Таймс" или "Вашингтон Пост" по твоему усмотрению. Я им устрою веселую жизнь.

Часть 2. Манифест

Опубликовано на главной странице The New York Times через три часа

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ЧЛЕНАМ ШВЕДСКОЙ АКАДЕМИИ

Уважаемые дамы и господа (или как у вас там сейчас принято выражаться, чтобы никого не обидеть).

До меня дошел слух, что букмекеры прочат мне Нобелевскую премию по литературе. Я пишу это письмо с одной-единственной целью: будучи в здравом уме и твердой памяти, официально и публично обращаюсь к вам с просьбой вычеркнуть мою фамилию из ваших списков навсегда.

Я — коммерческий писатель и пишу книги для того, чтобы люди в метро не скучали по дороге на работу. Моя цель — развлечь читателя, продать ему ведро попкорна в мягкой обложке и заработать. Мой синтаксис прост, как десять центов, сюжеты развиваются со скоростью гоночного болида, а персонажи стреляют чаще, чем думают. Мои тиражи и есть настоящая, честная демократия. Миллионы людей голосуют за меня своим кошельком.

Ваша премия — это сектантство. Вы годами награждаете авторов, чьи книги невозможно читать без рецепта на антидепрессанты. Вы ищете "глубокий смысл" в заковыристых предложениях на пять строчек, от которых нормального человека стошнит через пару абзацев.

Не смейте ставить на мои боевики клеймо "высокого искусства", это убивает продажи.

Оставьте меня в покое и отдайте эту медаль тем, кому она действительно нужна:  прогрессивным писательницам-лесбиянкам из Бруклина, пишущим верлибры о травмах колониализма. Или политическим активисткам из Центральной Африки, чьи повести о страданиях угнетенных меньшинств выходят тиражом в двести экземпляров. Им ваши призовые деньги помогут оплатить кошачий корм, долги по коммуналке и психотерапевта. А мне только испортят запуск новой книжной франшизы.

С глубоким безразличием,

Джон Дрейвен.

Часть 3. Скандинавский синдром

В то время как над виллой Джона в Малибу только занимался рассвет, в Стокгольме уже был разгар дня. На старинной площади Стурторгет в самом сердце Старого города моросил унылый дождь. Внутри помпезного здания бывшей фондовой биржи, где на втором этаже заседала Шведская академия, царила гробовая тишина. Пятеро членов Нобелевского комитета по литературе сидели за массивным круглым столом. Перед ними лежал свежий утренний лонгрид: "ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ЧЛЕНАМ ШВЕДСКОЙ АКАДЕМИИ".

Председатель комитета, Катарина Линдстрём — утонченная 60-летняя женщина в полуночно-синем кашемировом костюме и очках в тонкой титановой оправе — сделала глоток из фарфоровой чашки и обвела взглядом присутствующих.

— Ну что ж, коллеги, — тихо произнесла Катарина, и на её губах появилась едва заметная улыбка Джоконды. — Это... великолепно. Какая экспрессия. Какая первобытная, незамутненная витальность.

Профессор классической филологии Ханс Улафсон растерянно потеребил галстук-бабочку:

— Но Катарина, он назвал нас "сектой престарелых филологов"! Он требует отдать премию прогрессивным лесбиянкам и политическим активисткам из Конго! Это же прямой, неприкрытый плевок в лицо институту Академии.

— Ханс, милый, вы мыслите категориями девятнадцатого века, — мягко перебила его Катарина. — Посмотрите на это глубже. Что такое современная литература? Это симуляция, повторение пройденного. Все эти авторы верлибров, о которых он пишет, умоляют нас о признании. Они шлют нам свои синопсисы, они выстраиваются в очередь, они предсказуемы. И тут появляется Дрейвен. Его письмо — это чистая, дикая, деструктивная антипроза!

Она встала и прошлась по кабинету, воодушевленно жестикулируя:

— Отказываясь от премии ради продаж, он совершает величайший постмодернистский перформанс в истории! Это же готовый манифест нового реализма! И потом, если мы дадим медаль кому-то другому, это будет выглядеть, как будто мы струсили. Но если мы дадим её Дрейвену, мы докажем, что Академия стоит выше любых оскорблений. Мы поглотим его бунт и сделаем его частью нашей экосистемы.

Академики переглянулись. Логика Катарины была безупречной и пугающей. В её руках любое проклятие превращалось в изящную метафору.

— Голосуем, коллеги, — резюмировала Линдстрём. — Единогласно? Отлично. Секретарь, готовьте пресс-релиз. И отправьте мистеру Дрейвену официальное приглашение на банкет. Напишите, что мы с нетерпением ждем его речь. Фрак можно не надевать — пусть приходит хоть в папуасской юбке, если это часть его медийного образа.

Часть 4. Капкан

Джон Дрейвен сидел в пустом баре отеля в Санта-Монике, лениво листая на айпаде графики предзаказов своего нового технотриллера "Код Терминатора". После публикации его открытого письма продажи выросли вдвое — скандал сработал как идеальная пиар-кампания. Обычные работяги в комментариях ликовали: "Наш парень умыл этих шведских снобов!"

Экран телевизора над барной стойкой переключился на прямую трансляцию из Стокгольма. В кадре появилась Катарина Линдстрём. Она подошла к микрофону, поправила очки и развернула лист бумаги.

Джон ухмыльнулся и сделал глоток бурбона. "Ну давай, детка, объяви поэтессу из Буркина-Фасо. Порадуй мир".

Катарина глубоко вздохнула и произнесла в микрофон:

— Нобелевская премия по литературе присуждается... Писателю из США Джону Дрейвену...

Джон поперхнулся алкоголем и отчаянно закашлялся. Бармен застыл, перестав протирать бокал.

— ...за возвращение литературе её первозданной хтонической функции — развлекать широкую публику вопреки интеллектуальному диктату, а также за его бескомпромиссную, радикальную деконструкцию институционального тщеславия, — продолжала шведка со стальной улыбкой.

Телевизор взорвался аплодисментами журналистов. Айфон Джона в его руке зажужжал так сильно, что едва не выскользнул из пальцев. Звонил Маркус. Джон медленно поднес трубку к уху. Из динамика донесся загробный голос агента:

— Джонни... Они нас переиграли. Литературные критики из "Le Monde" только что назвали твой боевик про торговцев органами "глубоким исследованием телесности в эпоху позднего капитализма". Поздравляю, друг мой. Ты теперь классик.

Джон смотрел на экран, где утонченная Катарина Линдстрём тепло улыбалась в камеру, словно лично ему. На его лбу выступил холодный пот. Капкан захлопнулся.

Часть 5. Иммерсивный катарсис

Стокгольмская ратуша сияла. Мужчины во фраках, женщины в бриллиантах и вечерних платьях, хрусталь, шампанское. Джон Дрейвен стоял посреди этого великолепия в белом смокинге. Его литературный агент настаивал на классическом черном, но Джон твердо отстоял белый цвет — раз уж его притащили сюда на правах белой вороны, то эту роль нужно играть до конца.

— Пойми, — шипел Маркус, поправляя Джону бабочку, — если ты сейчас устроишь дебош, они назовут это "перформансом" и дадут тебе еще одну премию. Просто выйди, забери чек на миллион долларов, скажи "спасибо" и лети домой писать свой очередной дурацкий триллер.

Но Джон не собирался сдаваться. В его кармане лежал скомканный лист бумаги — текст его нобелевской речи. Самый токсичный, оскорбительный и грязный текст, который он когда-либо писал.

Когда Катарина Линдстрём объявила его имя, Голубой зал ратуши взорвался овацией. Джон поднялся на трибуну под прицелы десятков телекамер. Он дождался тишины, посмотрел прямо в лицо королю Швеции, а затем в упор — на Катарину. Он развернул бумажку и заговорил в микрофон:

— Господа. Вы — кучка лицемеров. Вы дали мне премию за "деконструкцию институционального тщеславия", то есть за мое письмо, в котором я назвал вас ничтожествами. Вы думаете, что переиграли меня и придушили мой "бунт"? Хрен вам. Мой следующий роман будет называться "Нобелевский потрошитель". Знаете, о чём он будет? О маньяке, который ловит нобелевских лауреатов по литературе и академиков из вашего комитета, заживо сдирает с них кожу и заставляет их жрать собственные нудные монографии. Я спишу главного злодея с вас, Катарина Линдстрём. Это будет отвратительное, бульварное чтиво, с кучей постельных сцен и полным отсутствием глубокого смысла. Я приехал сюда только для того, чтобы сказать: ваш зажравшийся институт мертв, а ваши вкусы — дерьмо. Спасибо за внимание.

Джон скомкал лист, швырнул его в первый ряд, прямо в бокал с шампанским какого-то престарелого аристократа и твердым шагом сошел со сцены.

Зал замер, наступившая тишина поглотила даже шелест шелковых платьев. Джон победоносно улыбнулся: "Ну всё. Теперь-то меня точно проклянут и вычеркнут из истории".

Он дошел до середины зала, когда Катарина Линдстрём медленно подняла руки и сделала первый, одинокий хлопок. Затем второй. Затем к ней присоединился профессор Улафсон. Через пять секунд Голубой зал содрогнулся от самой мощной, неистовой овации за всю историю премии. Люди вставали с мест. Пожилые филологи плакали от восторга. Французские критики кричали: "Гениально! Какая иммерсивность! Какая жестокая вивисекция зрителя!"

Катарина Линдстрём подошла к микрофону, её глаза блестели от профессионального, почти искреннего экстаза:

— Потрясающе! Мистер Дрейвен только что стёр грань между вымыслом и реальностью. Он заставил нас пережить катарсис через агрессию. Объявлять свою следующую книгу прямо с нобелевской трибуны, превращая саму церемонию в рекламную паузу — это высшая точка концептуального искусства двадцать первого века! Браво!

Джон застыл у дверей. Из темноты коридора вынырнул Маркус. Лицо агента горело от лихорадочного восторга, а пальцы дрожали. Он сунул Джону под нос экран телефона.

— Джон... Пока ты нес этот бред со сцены, я созвонился с издательством и прямо с телефона открыл предзаказ на пустую страницу с названием "Нобелевский потрошитель". Сервера Амазон легли! Предзаказы выросли на восемьсот процентов за последние три минуты! Критики в Твиттере уже пишут, что твой анонс поедания монографий во время снятия кожи — это "мощнейшая метафора деколонизации текста и самопоедания канона". Люди требуют выдвинуть тебя на Пулитцера!

Джон медленно обернулся. В Голубом зале шведы всё еще аплодировали ему стоя, а Катарина Линдстрём поднимала бокал за его здоровье. Он понял, что эта машина бессмертна. Она способна переварить даже ядерный взрыв.

Он обреченно вздохнул, повернулся к агенту и тихо сказал:

— Раз уж система решила канонизировать мой синтаксис, Маркус, выжмем из нее все до последнего цента. Звони в Нетфликс. Пускай удваивают гонорар за экранизацию. И свяжись с отделом маркетинга — пусть со следующей недели на обложках всех моих покетбуков печатают золотую нобелевскую медаль. Толпа любит всё блестящее, даже если это просто краска.