Архив. 2. Пушкин. Почему не читал Цицерона

Из признательных показаний АС Пушкина:

В те дни, когда в садах Лицея  я безмятежно расцветал, читал охотно Апулея, а Цицерона не читал …

Как то на тропах ПИПИ (а натаптывали мы ежедневно 10-12 км, а то и 17)  Серж (ц.е.н.) спросил воздух:  Почему АС не читал Цицерона … Циц! Ерона! 
Я обещал накопать материал и  накапать … кальвы от фра АИЯ…
Обещанного три года ждут  …  и … вот он, Серж,  помер
Исполняю …

***
Фраза «А Цицерона не читал» взята из романа в стихах Александра Пушкина «Евгений Онегин» (глава восьмая, строфа первая):
 ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Fare thee well, and if for ever
Still for ever fare thee well.
Byron.[* 1]
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни, в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться Муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: Муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.

1)* «Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай». Эти строки эпиграфа взяты из  начала стихотворения Джорджа Байрона «Fare Thee Well» (1816):
Fare thee well! and if for ever, Still for ever, fare thee well: Even though unforgiving, never 'Gainst thee shall my heart rebel.
Прощай! и если навсегда, то все равно навсегда, прощай: Даже если я буду неумолим, мое сердце никогда не восстанет против тебя.
которое относится к циклу «Стихи о разводе». Стихотворение адресовано бывшей жене Байрона — Аннебелле Милбанке и было написано после их официального расставания в 1816 г. В произведении лирический герой говорит о сохраняющейся любви и боли расставания, подчёркивает, что память, отцовские чувства и глубокая привязанность не исчезают, несмотря на публичное осуждение и личные раны.
«FAREWELL» («Прощай»), перевод Л. (1830) стих. Дж. Байрона «Farewell! If ever fondest prayer» (1808),
весьма близкий к подлиннику. Мотив расставания играет заметную и всегда определенную роль в раскрытии тем любви и одиночества, важнейших в поэтич. системе Байрона и Л. Связывая любовь с надеждой человека избавиться от тяготеющего над ним проклятия одиночества, оба поэта в то же время настаивали на том, что надежда эта иллюзорна. В непримиримости идеального начала (к к-рому принадлежит любовь и порождаемые ею надежды) и реальности (где ни любовь, ни осуществление этих надежд принципиально невозможны) оба поэта видели трагич. антиномию, внешним выражением к-рой служит мотив разлуки. Расставание — момент, к-рый непосредственно обнаруживает иллюзорность любви и отбрасывает человека к исходному состоянию одиночества, усугубленному горечью неосуществившихся надежд. В стих. представлены многообразные атрибуты этого мироощущения: «тщета любви», «вечный яд» «тайных дум», почти магич. значение (особенно в подлиннике) самого звучания слова «прощай!». Не исключено, что выбор для перевода именно этого из стих. Байрона о расставании навеян его строками «Fare thee well, and if for ever / Still for ever fare thee well» («Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай»), использованными в качестве эпиграфа к 8-й главе «Евгения Онегина» А. С. Пушкина. Перевод Л. был высоко оценен Ф. М. Достоевским: «...Это не перевод, как у тех, — у Гербеля и прочих, — это Байрон живьем, как он есть. Гордый, ни для кого не проницаемый гений... Даже у Лермонтова глубже, по-моему, вышло...» (Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников, т. 2, 1964, с. 171—72).
Копия — ИРЛИ, тетр. XX. Черновой автограф (не тот, с к-рого сделана копия) под загл. «(Прости) из Байрона» — там же, тетр. VI. Впервые — «ОЗ», 1859, № 11, отд. 1, с. 253—54. Датируется летом 1830 по положению в тетр. VI.
Лит.: Федоров (1), с. 148, 150; Глассе, с. 90.

Итак,  Пушкин намекает (вроде как), что Муза явилась благодаря лишь  Апулею…  а, читай он, Марка Тулия … не заглянула бы…

Конечно, Золотой осел был куда насущнее юному Пушкину, чем Марк Тулий Цицерон — древнеримский оратор, философ, адвокат, ритор, республиканец, политический деятель и писатель

Какого Апулея читал Пушкин? Осла в переводе бакалавра ИМУ  Ермила Кострова.

Какого Цицерона (Cicero) Пушкин не читал? Никакого не читал … Это было трудно и сложно …  Когда Пушкин пытался вникнуть в трактаты типа Цицерон Марк Тулий. О пределах блага и зла. Парадоксы стоиков или Цицерон Марк. О боли, горе и смерти , то его охватывала то зевота, то дремота. И там не было амуров с пис-хеями …  А когда он узнал о его последнем свидании с Фульвией, то потерял всяких интерес. Точнее испугался, ибо был крайне суеверным

***
Две справки
Луций Апулей (Lucius Apuleius) — древнеримский писатель, философ-платоник, ритор и поэт II века н. э., наиболее известный как автор романа «Метаморфозы», который также называют «Золотой осёл». «Метаморфозы в XI книгах» (Metamorphoseon libri XI) со времён блаж. Августина  называются также «Золотой осёл» (Asinus aureus), где эпитет «золотой» относится к худож. достоинствам произведения.  Это единственный сохранившийся латинский роман античности. В нём рассказывается о приключениях юноши Луция, который по ошибке превращается в осла, но сохраняет человеческий разум и чувства. Чтобы вернуть себе человеческий облик, ему нужно найти волшебные лепестки розы. В пути его ждут удивительные испытания. В роман вплетена знаменитая новелла об Амуре и Психее, которая имеет аллегорический смысл.  «Золотой осёл» стал важным этапом в развитии европейского романа. В нём переплетаются элементы авантюрного, фантастического и сатирического повествования, а вставная новелла об Амуре и Психее — один из самых поэтичных эпизодов в античной литературе. «Апология, или Речь в защиту самого себя от обвинения в магии» (Apologia sive Pro se de magia liber) - единственная сохранившаяся от античности судебная речь. Апулей в ней не только отстаивает свою невиновность, но и стремится доказать, что образ жизни философов часто воспринимается обывателями как подозрительный и отождествляется с магией.

об изданиях Апулея в России
Роман Апулея «Метаморфозы» (также известный как «Золотой осёл») на русский язык переводился несколько раз — по одному переводу примерно в каждое столетие. rsuh.ru   
Первый русский перевод выполнил Ермил Иванович Костров — бакалавр Императорского Московского университета. Книга вышла двумя частями в Москве в университетской типографии Н. Новикова. Полное название издания: «Луция Апулея, платонической секты философа, Превращения или Золотой Осел. В переводе Ермила Кострова».  Долгое время этот перевод оставался единственным в России. Признание к пришло лишь спустя почти век: в 1870 г вышло новое издание, и появилась обширная рецензия, которая вернула труду Кострова заслуженное место в истории литературы. academia.edu  rsuh.ru
В 1895 г появился новый перевод, выполненный Н. М. Соколовым. В его издании была помещена вступительная статья биографического характера об Апулее. academia.edu   ru.wikipedia.org*
Классическим считается перевод поэта Михаила Алексеевича Кузмина. Он был опубликован в 1929 г издательством «Academia». Перевод Кузмина отличается блестящей передачей авторского стиля.
 В 1956 г это издание было переиздано в серии «Лит. памятники» под редакцией С. П. Маркиша и А. Я. Сыркина. Редакторы внесли в текст вынужденные цензурные купюры и стилистические упрощения, и именно в таком виде он печатался в последующих советских изданиях. После перестройки, как правило, публикуется оригинальный текст Кузмина. ru.wikipedia.org*    academia.edu
В 1904 г вышло издание в переводе В. А. Е. (настоящее имя переводчика установить не удалось), украшенное гравюрами немецкого художника Макса Клингера. В 1913 году отдельным изданием вышла сказка об Амуре и Психее в переводе Ф. Ф. Миловидова. academia.edu

Доппаек: В 1895 г вышел перевод «Метаморфоз» Н. М. Соколова, а в 1929 г перевод М. А. Кузмина. Позднее перевод Кузмина переиздавался с вызванными цензурными требованиями редакторскими правками А. И. Пиотровского. В 1956 г в академической серии «Литературные памятники» вышли «Метаморфозы» (в переводе Кузмина), «Апология» и «Флориды» (перевод С. П. Маркиша)[9]. В 1988 г под редакцией М. Л. Гаспарова вышла книга «Апулей. „Метаморфозы“ и другие сочинения»[10]. В сборник помимо «Метаморфоз» (в ст. пер.Кузмина) вошли «Апология» (пер. E. Рабинович), «Флориды» (пер. P. Урбан) и  «О божестве Сократа» (пер. А. Кузнецова). Трактат «О Платоне и его учении» в переводе Ю. А. Шичалина вышел в 1995 г в антологии  «Учебники платоновской философии»[11].
Конечно, Золотой осел был куда насущнее юному Пушкину, чем Марк Тулий Цицерон — древнеримский оратор, философ, адвокат, ритор, республиканец, политический деятель и писатель

Сокольская М.М. ЦИЦЕРОН // Античная философия: Энциклопедический словарь. М.: Прогресс-Традиция, 2008. С. 792-795:
ЦИЦЕРОН (Cicero) Марк Туллий (106–43 до н.э.), римский государственный деятель, оратор и писатель, впервые сделавший латинский язык полноправным средством выражения философских идей. Не будучи оригинальным мыслителем, основателем философской школы или создателем собственной философской системы, Ц. стремился к тому, чтобы создать на родном языке философскую прозу, способную ввести римскую читающую публику в курс последних достижений греческой философской мысли, дать материал для серьезного чтения и самообразования. В 19–20 вв. Ц. интересовал историков философии в основном как источник сведений о после аристотелевской философии, огромное большинство текстов которой было утрачено. Ц. долгие годы занимался под руководством последнего схоларха Афинской Академии Филона из Ларисы, слушал его ученика, а затем философского противника Антиоха Аскалонского, посещал лекции современных ему стоиков и эпикурейцев. Ему были хорошо знакомы учения корифеев Средней Стои – Панетия и Посидония, он читал и использовал как образцы диалоги Аристотеля, сочинения Крантора и Клитомаха, Зенона и Хрисиппа. При этом, однако, он не был вульгарным компилятором. Многочисленные попытки разрезать его тексты на куски, представляющие собой буквальные переводы из того или иного греческого автора, попытки «восстановления» таким образом гипотетических греческих трак¬татов оказывались в большинстве своем неубедительными. Чужие мысли, и даже дословные заимствования, полностью интегрированы у Ц. в собственный контекст; он может многое сообщить нам о современной ему философии, но лишь при условии внимательного отношения к общему замыслу каждого сочинения, к смыслу целого, воссоздаваемого им из разнородного чужого материала.
Ц. начал свою литературную деятельность с сочинений, обозначаемых обычно как «риторические»  (относящиеся к теории красноречия). Однако уже юношеское сочинение «О нахождении» (De inventione) и написанный в 55 до н.э. большой диалог «Об ораторе» (De oratore) посвящены не только техническим вопросам риторики. Цицерон считает нужным принять участие в древнем споре риторики и философии, где соперничающие стороны были представлены еще Исократом и Платоном. Нужно ли быть философом, т. е. выработать и последовательно применять общие принципы, к которым может быть возведен каждый конкретный случай, чтобы быть хорошим за¬щитником в суде, хорошим советчиком в Сенате, хорошим оратором перед Народным собранием – в общем, полезным деятелем в государстве? И что такое, в сущности, государство? Эмпирическая данность, сложившаяся исторически под влиянием разнородных и случайных обстоятельств и управляемая случаем и произволом, или форма проявления общих и незыблемых принципов права и справедливости, при нарушении которых наличная ре¬альность может называться государством лишь «омонимически», как сказал бы Аристотель? В сочинениях кон. 50-х «О государстве» (De Republica) и «О Законах» (De legibus), сохранившихся не полностью, он рассуждает именно «о наилучшем государстве и наилучшем гражданине». Следуя за Полибием, за век до него осмыслившим впечатляющий римский государственный опыт в категориях греческой политической мысли, и Панетием, Цицерон видит в Римской республике времен ее расцвета ту «смешанную политию», в которой свободное волеизъявление народа и его подлинное участие в государственных делах оптимально сочетаются с необходимым руководством со стороны разумнейших и достойнейших. Тем самым избегаются недостатки, присущие основным выделявшимся греками типам государственного устройства: монархии, аристократии и демократии; ведь они «неустойчивы», ибо все время угрожают выродиться соответственно в тиранию, олигархию и охлократию соответственно.
Расцвет литературной деятельности Ц. приходится на время владычества Цезаря (46–44 до н.э.). В этот недолгий промежуток, на который падает, кроме других общественных и семейных потрясений, внезапная смерть его любимой дочери Туллии, и была осуществлена впечатляющая программа философского просвещения. Ц. начинает с вопроса, находившегося в центре тогдашних философских дискуссий – вопроса о природе и статусе знания, часто формулировавшегося как вопрос о «критерии истины»: существуют ли в нашем восприятии либо мышлении какие-либо признаки, гарантирующие достоверность конкретного акта познания? Может ли знание о чем бы то ни было быть окончательным? В соответствии с учением Новой Академии, последователем которой Ц. себя всегда признавал, и в противоположность стоикам он отвечает на этот вопрос отрицательно. Однако этот т.наз. скептицизм не означает отказа от познавательной деятельности. Филон разрабатывал категорию «убедительного» или «правдоподобного» как ориентира не только в повседневной жизни (как применяли ее его предшественники), но и в научном познании. Посвященное этим вопросам соч. «Учение академиков» сохранилось не полностью; в дошедшем до нас виде текст распадается на две части, первую в современных изданиях принято называть Academica Posteriora, вторую, сохранившуюся целиком, – Academica Priora (или Lucullus, соответствует второй авторской редакции «Учения академи¬ков»).
В работе «О пределах добра и зла» (De fi nibus bonorum et malorum), по¬священной теоретическому обоснованию этики, Цицерон последовательно опровергает учения основных школ о высшем благе (эпикурейской об удовольствии как высшем благе и стоической – о добродетели), оставаясь при скептическом воззрении, что окончательное теоретическое обоснование высшего блага невозможно. Однако в области практической морали определяющим для Ц. является понятие природы: «кто следует природе, тот не ошибается». Это, как и толкование понятий добродетели и долга, сближает его как моралиста со стоиками, что особенно видно в его последнем сочинении «Об обязанностях» (De offi ciis). Но признание стоической морали не примиряет его со стоической верой в традиционных богов, с их фатализмом и связанной с этим верой в ведовство. Трактаты «О природе богов» (De natura deorum), «О ведовстве» (De divinatione) и «О судьбе» (De fato) посвящены язвительному и остроумному разоблачению суеверий и обоснованию чисто философской религии, а также человеческой ответственности за свои поступки.
Наиболее совершенными с литературной точки зрения являются «Тускуланские беседы» (Tusculanae disputationes) в 5 кн. (темы книг: О презрении к смерти; О преодолении боли; Об утешении в горе; О страстях; О само¬довлеющей добродетели) и два небольших трактата, «Катон Старший, или О старости» (Cato Maior de senectute) и «Лелий, или О дружбе» (Laelius de amicitia), говорящие о том, как истинная философия, т. е. стремление к мудрости и нравственному совершенствованию, обогащает основу повсе¬дневного существования – дружбу – и смягчает и наполняет смыслом не¬избежные тяготы всякой жизни: старость, боль, смерть близких и ожида-ние собственной. До нас не дошли его «протрептический» («обращающий к философии») трактат «Гортензий» (знаменитый благодаря высокой оценке со стороны бл. Августина в «Исповеди», Aug. Conf. III, 4) и «Утешение», обращенное к самому себе в связи со смертью дочери Туллии; в то время как традиционно с утешением обращался философ к обычному человеку, не философу, с призывом философски относиться к утрате (с подобающими рассуждениями о бренности жизни и примерами мужества в горе), Ц. впервые в истории жанра совместил в одном лице поучающего философа и страдающего «профана».
Во все эпохи, от Античности до эпохи Просвещения, Ц. оставался видным представителем гуманизма – само это слово восходит к его излюбленному понятию humanitas. Если он и не предлагал новых философских идей, однако произвел весьма последовательный и решительный вы¬бор среди тех, что имелись в его время, и этот выбор оказал существенное влияние на развитие западной философии. Скептицизм был востребован с началом распространения христианства, поскольку служил на этом этапе подтверждению немощности предоставленного самому себе человеческого разума и необходимости откровения. Критика традиционных богов и суеверий, поскольку это были языческие боги и суеверия, также нашла широкое применение, а возвышенность предлагаемых Ц. моральных правил заставляла предполагать, что он был каким-то образом знаком хотя бы с Ветхим Заветом. Однако уже бл. Августин уловил несовместимость основ «природной» этики Ц. с христианскими понятиями падшей природы и необходимости благодати для спасения и обрушился на цицеронианство в лице Пелагия.