8. Нина. Крымский аппендикс

У костра пахло дымом, сухим буком и горным татар-чаем.

Ребята — человек шесть - семь, — покончив с обустройством очередной стоянки и ужином, сидели на брёвнах или полулежали на карематах, протянув руки к огню. Они оживлённо обсуждали тропу, по которой сегодня прошли мимо призрачных скал долины привидений, — каждый припоминал какой;нибудь особенно крутой поворот или причудливый силуэт камня.

Пятнадцатилетний Егор, чувствуя на себе взгляд Вики — той самой девчонки из параллельного класса, ради которой он и ввязался в этот поход, — подбросил в костер ветку и негромко рассмеялся.

— Да ладно вам, привидения, — весело кивнул он в сторону темнеющих скал-останцев, — Вот у меня отец реально умел жути нагнать. Мне года четыре было, а он на полном серьезе на обоях в детской чертил схемы. Говорил, что под землей выдолблен гигантский подземный мир. И не просто города-бункеры с тушенкой, а целая сеть. Скоростные поезда на магнитной подушке. Бах — и ты за полчаса от Москвы долетаешь под землей до Пекина, Берлина или Вашингтона.

Ребята у костра зашевелились, кто-то фыркнул в кружку с чаем.

— Ага, вселенная метро, — отозвался сбоку Сашка, звеня ложкой. — Или там не люди, а гоблины и гномы жили?

— Хуже гоблинов, — улыбнулся Егор, довольный, что его слушают. — Элита. Министры, олигархи со своими семьями. Отец говорил, они построили себе идеальный подземный мир с искусственным солнцем и теплицами с розами. Нас тут оставили, ну, под ядерный замес, чтоб все, кто наверху исчезли, а сами — под землю спрятались. Я так ненавидел этих подземных людей. Думал вырасту — перекрою им воздух. Ну прикиньте, в какую дичь я в детстве верил? Смех просто.

Егор посмотрел на Вику, ожидая, что она тоже улыбнется. Но девочка не смеялась. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на тлеющие угли. Искры костра высвечивали её внезапно ставшие серьезными глаза.

— А мои родители не смеются, когда об этом заходит речь, — тихо сказала Вика. Она пошевелила веткой прогоревший лог, и вверх взметнулся сноп искр. — Мама до сих пор не любит, если дрон-доставщик приближается. Они с папой хорошо помнят те годы. Я-то совсем чуть-чуть. Только как сидели в коридоре с фонариками. Ждали, что вот сейчас бахнет.

Вика подняла глаза на Егора — и в тот же миг вдали ухнула ночная птица, будто подтверждая её слова.

— Война реальная была, Егор, — тише добавила Вика. — Не шуточная. Просто её в самый последний момент как будто... выключил кто-то. Будто шнур из розетки выдернули. Папа говорит, команду из главного центра не успели дать на первый ядерный запуск. Егор, а кем твой отец…

— Это все сказки, вы послушайте что наука говорит! – бесцеремонно перебил Сашка.

Полина, самая неугомонная из компании, со стонущим вздохом спрятала лицо в колени:

— Саня, умоляю. Только не снова про твоего гениального брата.

Егор внутренне чертыхнулся. Момент был испорчен. Он так удачно подсел к Вике, буквально кожей чувствуя, как между ними пробегает невидимый ток… И тут опять этот Сашка со своим занудным старшим братом.

— А что Дэн? — Вика, вопреки надеждам Егора, вежливо улыбнулась. Она всегда была слишком доброй к Сашкиному занудству. — Ему продлили грант?

— Не просто продлили, — Сашка аж выпрямился от гордости, поправляя очки. — Нейросеть по распределению ресурсов выдала ему высшую категорию. Я же со смеху умирал, когда он в колледж ассенизаторов поступил, а ИИ просчитал и продвинул его в международный совет по социологии! А знаете, на чем он защищается? На теории глобальной ассенизации.

— На чем? — Руководитель группы Настя скептически приподняла бровь. Третьекурсница геофака — она смотрела на подопечных с высоты своих девятнадцати лет. — На откачке нечистот, что ли?

— Ну типа того, только в масштабах планеты! — Сашка окончательно воодушевился и замахал руками, едва не задевая соседей. — Смотрите, Дэн взял за основу принцип работы обычных очистных сооружений. Ну, как на нашей станции под Алуштой. Там же как: стоки идут в первичный отстойник, жидкость бурлит, и вся легкая жирная пена, весь этот мусор и грязь всплывают на поверхность.

Егор, глубоко дыша, заставил себя успокоиться. Он вдруг заметил, что, пока Сашка увлеченно размахивает руками, Вика незаметно придвинулась чуть ближе. От этого робкого сближения внутри у него разлилось приятное, щекотное тепло.

— А когда уровень превышает критическую отметку, — продолжал Сашка, распаляясь, — эту верхнюю пену просто сдувает автоматическим скребком или она сама переливается через дренажный борт в глухие отводные трубы. Всё. В основном резервуаре остается чистая, здоровая вода.

Егор раздраженно ковырнул щепкой уголек, высекая искры. Его откровенно бесило, что Вика так внимательно слушает этот бред.

— И при чем тут социология? — резко спросил Егор, надеясь одним вопросом срезать Сашку.

— Да при том! — Сашка аж подался вперед, едва не падая с бревна. — Куда десять лет назад в один день делись все президенты, министры и миллиардеры? Никто же не знает!

— Э.. это, одиннадцать, — медленно протянул долговязый Матвей.

— Ну да, точно, уже одиннадцать, — Сашка, захватив инициативу, не выпускал ее. — Так вот.  Дэн доказал, что старое общество просто переполнилось грязью. Вся эта пена из политиков и олигархов, которая плавала наверху, устроила такой кризис, что система их сама… слила. Как отходы. В дренаж истории. И мир сразу оздоровился.

— Да, мои родители тоже не понимают, — тихо произнесла Вика, глядя на огонь. — Будто старый мир реально... стерли. Все затихло. Границы открылись, войны прекратились.

Егор замер, боясь пошевелиться. Плечо Вики через ткань куртки плотно коснулось его плеча, по телу пробежала легкая волна, но он почти заставил себя этого не замечать. Слова Сашки про дренажные трубы и автоматический слив пены странно и больно царапнули память. В голове всплыл старый, заляпанный, слегка пропахший машинным маслом отцовский планшет, который он тайком листал в глубоком детстве в поиске игр и мультиков. Но там были только сложные, непонятные чертежи, цифры.

— А если… — Егор откашлялся, чувствуя, как от волнения пересохло в горле. Он чуть наклонился вперёд, заглядывая Вике в глаза. — Если их не просто стерли? Если Санькин брат со своей ассенизацией прав, только буквально? Что, если эта «пена» никуда не исчезла, а реально слилась в трубу? Под землю.

Вика вздрогнула и развернулась к нему.

— Егор, — вдруг мягко сказала она, коснувшись его руки. — Извини… а что всё-таки случилось с твоим отцом?

Егор помолчал, глядя на пляшущие языки огня, пытаясь унять внезапную дрожь в груди. Наконец, глубоко вздохнув, глухо ответил:

— Отец заболел тяжело, стал заговариваться. Все твердил перед концом: «Егорка, лопнула моя капсула. Но крымский аппендикс я запер…» Я до сих пор не знаю, что это значит. Его увезли в больницу, и больше я его никогда не видел.

— То есть…э-э-э.… те, кто всё это устроил, так под землей и остались? Сидят там.   В шикарном бункере. Думают, что на земле ядерная зима и никого нет живых, – тягуче проговорил Матвей.

— Масик, опять до тебя позже всех доходит, – сказала Полина и, ласково обхватив Матвея за руку, прижалась лицом к его плечу.

Все знали, что они – пара. Матвей уже оформил эмансипацию…

Егор по-доброму им завидовал.

— Так хватит! Тушим костер и спать.

— Ну Настя, – наиграно надула губы Полина.

— Хорошо. Пять минут молча смотрим на звёзды – и по палаткам. Матвей, туши костер.

Матвей поднялся, не спеша вылил воду на угли, Егор палкой разворошил золу, проверил ладонью – холодно:

— Готово

Настя кивнула:

— Теперь – звёзды.

Егор снова присел. Теперь уже совсем вплотную к Вике. Запрокинул голову и замер. Крым вокруг словно исчез, превратившись в огромную черную чашу, над которой раскинулся безумный, невероятно яркий купол. Миллиарды звезд сияли так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Млечный Путь жирной белой полосой рассекал небо прямо над Южной Демерджи.

В звенящей тишине Егор чувствовал, как Вика дышит совсем рядом. На мгновение ему показалось, что эта огромная, чистая вселенная над головой и они двое – единственное, что вообще имеет значение. Всё остальное – старые байки отца, исчезнувшие политики, Сашкины истории про брата, социолога-ассенизатора, – казалось бесконечно далеким от идеальной космической красоты. Настоящий, чистый мир был прямо здесь.

— Красиво... – едва слышно прошептала Вика, и в темноте ее рука словно случайно легла на колено Егора. – Кажется, будто небо такое огромное, а мы... совсем крошечные. И всё на своем месте.

Он только молча кивнул, словно боясь спугнуть ощущение счастья.


***


Умывание, завтрак, укладка рюкзаков — все, уже привычные, дела растворялись вместе с предрассветным туманом. Утро стало тихим, прозрачным. Настя подняла ладонь — группа замерла у края лагеря.

— Ары выключили, — скомандовала она. — Линзы — в пассив. Идём ногами, смотрим глазами.

Сашка-очкарик привычно дважды коснулся дужки своих очков. Матвей буркнул что-то недовольное, но моргнул, отключая интерфейс. Егор тоже моргнул. Синие навигационные стрелки растаяли в воздухе.

Ладно, может, Настя и права… Пусть это и звучит как наставничество, но без цифрового шума мир действительно становится проще. Только стволы, тропа, небо. И Вика.

Настя скользнула взглядом по ребятам — убедилась, что все отключили интерфейсы.

— Плато Демерджи — два перехода сегодня. Пошли.

Егор старался не оборачиваться на Вику, но получалось плохо. Вчера у костра они просто сидели рядом. А перед сном сказали «спокойной ночи» и полминутки смотрели прямо в глаза. Этого хватило, чтобы он полночи не мог уснуть.

И сейчас он даже не заметил, как тропа вынырнула из леса на открытый склон. Внизу, в ложбине, пасся табун. Лошади стояли в высокой траве, жеребец с белой проточиной поднял голову и смотрел прямо на них.

— Одичавшие! — выдохнул Сашка. — Настя, можно ары на минуту? Хоть кадры снять!

Настя прищурилась, разглядывая табун, и махнула рукой:

— Минуту. Включайте. Но сразу в пассив.

Полина достала полимерный лист, Матвей моргнул, запуская запись, Сашка снова коснулся дужки. Егор тоже моргнул — интерфейс вспыхнул, в углу глаза загорелся красный огонёк записи. Он снимал, как жеребец переступает с ноги на ногу, но краем глаза всё равно видел Вику — она стояла чуть в стороне, улыбалась, рассматривая подросшего, но все еще забавного жеребёнка.

— Всё, убрали, — скомандовала Настя.

Егор моргнул. Интерфейс погас — так ему показалось. Мир снова стал обычным.

К полудню вышли к роднику на каменистой террасе. Настя объявила привал:

— Двадцать минут. Далеко не уходить.

Егор сел на тёплый камень, достал флягу… и вдруг замер. В левом глазу, словно кто-то очень осторожно нарисовал прямо по воздуху, висел знакомый контур горы. Крестик. Три цифры. Карта отца.

Он не моргал — боялся, что она исчезнет. Отец когда-то показывал на планшете: «Запомни это место, Егор. Если что-то случится». И вот сейчас, спустя столько лет, эта карта снова здесь — не на экране, а прямо перед его глазами.

Не одному. С ней. Эта мысль пришла так быстро, что даже не успела стать мыслью — просто толчком в груди.

— Вика, — он подошёл к ней, пока Полина разливала чай. — Тут недалеко есть одно место… Папино. Хочешь заглянуть?

Она посмотрела прямо на Егора. Не отвела взгляд. И вдруг легко поднялась, будто сама решилась: отряхнула джинсы, улыбнулась краешком губ — только ему.

— Пойдём.

И они пошли по тропе, не оглядываясь…

Настя крикнула вдогонку:

— Далеко не уходите!

— Мы рядом! — отозвался Егор.

Уже почувствовав: вот он — шанс. Вот сейчас ещё немного. Ещё каплю смелости. Только дойти до знакового места. Вот только встанут на точку — он возьмёт и прямо поцелует Вику. Без всяких щёчек. Прямо в губы.


Тропа петляла между валунами. Егор шёл первым, оглядывался, подавал Вике руку на камнях — и она каждый раз брала её. Не раздумывая.

Вскоре тропа оборвалась у среза скалы. За колючей стеной вечнозелёной пираканты виднелся бетонный козырёк, почти слившийся с рельефом. Егор раздвинул острые ветки кустарника — колючки цеплялись за куртку, будто не хотели пускать дальше. За ветвями показалась металлическая дверь: ржавая, с облезлой звездой, но с относительно новым замком.

— Что это? — остановилась Вика.

— Не знаю, — Егор тронул замок. Тот поддался. За дверью виднелось несколько бетонных ступеней — они плавно уходили в полумрак. В воздухе витал запах озона и старого металла. — Тут минута вниз. Посмотрим?

Вика чуть помедлила. Он протянул руку. Она на миг задержала дыхание — а потом уверенно вложила свою ладонь в его и сделала шаг.

Они спустились.

Над головой, под скошенным бетонным потолком сухо щёлкнуло пусковое реле. Лампы дежурного освещения — старые, тяжёлые светодиодные матрицы — налились матовым белым светом.

Романтика исчезла. Вика отшатнулась, глядя на массивный стальной шкаф распределительного щита, на котором замигал синий индикатор. В ту же секунду Егор почувствовал, как левая линза ожила — в глазу развернулось системное окно авторизации. Линза поймала направленный оптический поток от ламп.

— Что это? — Вика прижала ладонь к груди. — Откуда в заброшенной нише напряжение?

— Геотермальный контур, — Егор нахмурился. — Узел связи жив. Смотри на лампы — они не просто горят. — Видишь тонкие линии, будто лёгкие росчерки в воздухе? Это передача данных через свет - Li-Fi. — Моя линза поймала поток и… авторизовалась. Автоматически. По ДНК;профилю.

— То есть система тебя узнала?

— Да, мы с отцом в одной ДНК;группе… Посмотри. — Егор моргнул — и прямо перед глазами Вики мягко вспыхнул экран: линза перекинула поток на её устройство, — Это отцовский архив. Локальная копия, зашитая в прошивку. Посмотри на заголовки пакетов: Крымский аппендикс. Комплекс Демерджи.

Вика всматривалась в строчки данных. Её пальцы как бы коснулись края изображения.

— Сто четырнадцать человек, — прошептала она. — Технический персонал, охрана и… списки семей. Егор, это же те самые фамилии из учебников. Старая крымская элита, которая исчезла осенью двадцать шестого года. Прямо перед тем, как рухнула прежняя финансовая система и распались военные блоки.

— Отец запер их здесь, — Егор листал технические логи, и его голос становился всё суше. — Он закольцевал тестовый контур на резервный сейсмокабель и бросил в сеть ложный сигнал судного дня. Вот оно что — Крымский аппендикс не успели соединить тоннелями с мировой подземной сетью — он висел на одном оптическом канале. Мировая система распознала ложный сигнал как истинный и заблокировалась.

— Ты рассказывал у костра, — тихо сказала Вика. — Про поезда. Про подземный мир.

Егор кивнул.

— Судя по логам, именно так — у большого подземного мира своя инфраструктура, свои ресурсы. А этот кусок — сто четырнадцать человек — остался на петлевом контуре: отрезанный и от поверхности, и от остального подземного мира. И те и другие сидят внизу и видят по приборам, что планета выжжена.
 
Через оптический канал ламп на экран подгрузился внутренний сервисный видеопоток.  Егор и Вика увидели подземные улицы-коридоры. В одном из квадратов пожилой мужчина сидел на скамье нога на ногу с бумажной книгой, а маленький мальчик бесшумно катил самокат вокруг фонтана по зеркальному полу атриума.

— Смотри, ему лет пять. Значит он родился там, под землёй! — голос Вики дрогнул.

— Точно, живут как ни в чём не бывало, не пытаются выбраться, — Егор перевёл взгляд на Вику. — И Матвей был прав: они и правда не знают, что мир уцелел. Те, кто приказы отдавал, первыми в бункеры попрятались. Отец им сигнал кинул: «Всё, началось!» — и их это обмануло.

— Твой отец спас миллиарды жизней. Но сам погиб. А этих? Замуровал навсегда?

— Пока не разобрался. К глобальному подземному нет доступа, а для этих ста четырнадцати, похоже, есть варианты, — Егор указал на нижнюю часть интерфейса. Там, под видеопотоком, горели три командные строки, оставленные отцом:

[1. MAINTAIN_LOCK — Сохранить статус-кво (Автономность до 40 лет)]
[2. TERMINATE_SJO — Отключение рециркуляции воздуха (Асфиксия за 45 минут)]
[3. PHASE_OUT_24 — Запуск двухгодичного протокола снижения виртуальной радиации]

Егор смотрел на вторую строку. «Асфиксия за сорок пять минут».

— Егор, — Вика тронула его за локоть. — Ты куда смотришь?

— На вторую. Сорок пять минут. Даже не час.
 
— Ты серьёзно?

— Он умирал, Вика. Как сейчас слышу: «Егорка, лопнула моя капсула, но крымский аппендикс я запер». Я был ребёнком. Не понимал ни слова. А теперь понимаю. Капсула — это имплант, метка лояльности. Отца, как технического инженера, внесли в списки на эвакуацию. Видишь, вот он — и метка напротив имени: ликвидирован.

— Если отец был в списке, значит вы всей семьей должны были бы быть там? — задумчиво проговорила Вика.

— Нет, забрали бы одного — нас с мамой в списке нет. Думаю, отец, зная это, заблокировал их тут, чтоб успеть вырваться за контур. Добрался до нас с мамой. Но капсула сработала на медленное уничтожение.  Отца нет. А они живут.
 
— И за это ты хочешь их убить или оставить навсегда под землей?
 
— Я хочу, чтобы они заплатили. Мой отец был для них строкой в списке. Техническим ресурсом. Номером. Они создали мир, где людей делят на тех, кто достоин спасения, и тех, кто обречён. Я понял теперь, их система не допускала возможности выбора. Если ты обслуга, инженер — твоей семье нет места в списках спасаемых.
 
Вика помолчала. Потом тихо кивнула на экран:
 
— А тот мальчик? Ему пять. Он родился там. Он не составлял эти списки.
 
— Его родители составляли.
 
— Может быть. Но если ты нажмёшь вторую строку — он задохнётся через сорок пять минут. Пять лет. Он катается на самокате...

— Нам с тобой было меньше пяти, когда они прятались, оставляя нас всех на гибель!
— Они мрази, но мы же люди. А если у нас с тобой будут дети. Как мы будем смотреть им в глаза?

Егор стиснул зубы. Вика стояла рядом — тихо, не споря, просто рядом. И от этого молчания было тяжелее, чем от любых слов.

И вдруг его осенило:

— Дети? Ты правда думаешь у нас с тобой могут быть общие дети?

— Ну... я просто, — и вдруг улыбнулась, — а почему бы и нет. Если честно, я в тебя с пятого класса влюблена.

Егор замер с лицом человека, ошарашенного мыслью, которая раньше и не приходила ему в голову. Вика пожала плечами, будто сама не верила, что сказала это вслух, и тут же перевела тему:

— Он не убил их… Твой отец. Он запер.

— Он умер, — Егор сказал это глухо. — Я не знаю, что делать.

— Давай вызовем спасателей, пусть они решают, что с ними делать.

— Это невозможно. Доступ моей линзы одноразовый… Видишь, на экране горит: «Сеансовый ключ аннулирован. Повторное сканирование не допускается». Система уже считает: осталась пара минут. Если не выберу второй или третий вариант — сработает первый автоматически.

На экране мальчик на самокате остановился, повернул голову — словно его окликнули сверху — и поехал дальше.
 
Егор смотрел на него — и что-то внутри сдвинулось. Не исчезло — ярость осталась, осталась горечь, осталась боль. Но рядом с ними вспыхнуло новое — не просто память об отце, а вдруг открывшаяся правда: он выбрал семью, когда система давала ему выбрать только себя. Острее вспомнилось, как отец жил, строил, чинил, смеялся, дарил маме цветы.

— Я запускаю таймер, — сказал Егор. Голос был ровным, усталым, но твёрдым. — Не ради них — ради наших с тобой будущих детей, ради отца, ради этого мальчишки. Пусть выходят через два года. На поверхности их встретит не ядерная зима, а открытый, гласный суд нового человечества. И им придётся учиться жить с нами на равных.

Егор коснулся третьей строки дважды.

Светодиодные матрицы над головой коротко мигнули, подтверждая передачу команды вглубь горы. На дисплее запустился обратный отсчёт: 730 дней.

Яркий свет плавно погас, вернув их в полумрак. Лишь солнечный луч пробивался сквозь щель. Снаружи, за ржавой дверью, по камням сухо шуршали мелкие осыпи, и где-то совсем близко, тонко и настойчиво звенели цикады.

Егор повернулся к Вике,

— Спасибо тебе, — он обнял её как самого родного на земле человека. И поцеловал — легко, освобождённо, не по-детски — по-настоящему.