Глухая тетеря

Они опять ругались.  Как всегда, по выходным…Отчаянно, самозабвенно, громко, неистово. Мама, истерично, визгливо, со слезой в тонком голосе. Отец,  матом, с пеной у рта, как  вечно пьяный сапожник  из будки у рынка, куда Машу по воскресеньям  посылали за творогом и сметаной.  Для сырников, хотя  хотелось  не сырников, а тишины…

Дверь на кухню, откуда доносились крики,  была закрыта, но стеклянная преграда не спасала квартиру от зарядов ненависти, летящих со скоростью звука и травящих всё живое вокруг: престарелого мопса Гошу на коврике в углу, азалию на подоконнике, Машу в её комнате.

-       Ненавижу, ненавижууу,  мерзавец,- кричала, захлёбываясь словами и рыданиями, мама.

-       Идиотка, - вторил ей отец. – Круглая идиоткаааа.

 

Маша натянула одеяло на голову и прижалась к плюшевому Мурзику, потрепанному лопоухому зайцу. Стало чуть тише, и вместо отдельных страшных слов слышалось глухое бубубубубу.

Летом и весной не так тоскливо: можно сбежать к пруду в парке неподалёку и смотреть до бесконечности на серую воду, спокойную и безразличную, на пару белых лебедей, прислонившихся друг к другу головами на длинных шеях, слушать жалобное кваканье невидимых лягушек и считать дни, оставшиеся до окончания школы, когда можно будет сбежать в другую жизнь без ругани и грызни.

А потом  сидеть до темноты в надежде, что налаются, наобзываются и  отправятся в свою комнату мириться, так же громко и так же противно.


Осенью и зимой хуже: на улице долго на погуляешь: или холодно, или мокро… Можно, конечно, пойти к Иринке, она живёт с мамой и тётей. Там всегда тихо, уютно, мужчин нет и криков нет. У Иринки Машу пожалеют, накормят, предложат на ночь остаться. Но Маша не хочет ночевать у чужих людей. Она хочет не слышать, как отец называет маму идиоткой , а она его в ответ  мерзавцем.  И это ещё ласково.  Ничего бы просто не слышать, как глухая бабушка  Шура, которая сидит себе  круглый год на балкончике на лестничной клетке между вторым и третьим этажами и ласково улыбается беззубым ртом соседским мальчишкам, когда они строят ей рожи и кричат: «Глухая тетеря!»


После Нового года  родители ссорились особенно яростно - десять дней праздников превратились в одно бесконечное выяснение отношений.

На улице стояли морозы под минус тридцать, Иринка уехала с мамой к бабушке в Крым, телевизор стоял в комнате родителей, деться Маше было некуда. Она пыталась читать, спрятавшись с Гошей и Мурзиком под одеяло, вооружившись фонариком, но исступленные крики мешали переживать вместе с Хейзел из «Виноваты звёзды» и надеяться, что Огастус не умрёт. От каждого нового вопля Гоша вздрагивал худеньким тельцем и сильнее прижимался к Маше.
 

-       Я отдала тебе лучшие годы, - надрывалась мама.

-       Голову лечи, истеричка,- огрызался отец.
 

Маша накинула куртку, схватила Гошу и без шапки, в тапочках  на босу ногу убежала в парк.

****************

Её нашли ближе к полуночи: растерянные родители, метавшиеся в поисках, наткнулись на Машу, превратившуюся в небольшой сугроб на скамейке у озера,  благодаря жалобному писку Гоши. Им повезло: скорая приехала быстро, и, воя, как раненый зверь, умчала Машу в ближайшую больницу. В суматохе  про мопсика все забыли – он так и замёрз один на заснеженной скамейке в тёмном парке.


Она пришла в себя на пятый день. В больничной палате было тихо, в темноте моргали лампочки на большом мониторе, а по тонкой трубочке из высокой капельницы медленно ползли вниз к руке прозрачные капельки.  У кровати сидела мама и плакала.

Увидев, что Маша открыла глаза, мама всплеснула руками и выскочила в коридор. Прибежавшие люди в белых халатах щупали Маше лоб, крутили тумблеры на мониторе, впрыскивали из шприца бесцветную жидкость в пузырь на капельнице, при этом говорили-говорили, совершенно беззвучно, смешно шевеля губами, как гупии в аквариуме у Иринки, и сновали так же туда-сюда суетливо и абсолютно неслышно. 

«Я не слышу, ничего не слышу», - поняла Маша и улыбнулась. Это так здорово,  так замечательно  - чудесный средний отит, приведший к потере слуха, как осложнение после пневмонии.

«Может вернётся, может – нет», - разводили руками врачи и выписывали очередное лекарство. Её кололи, капали, грели, мазали, но слух не возвращался.

 

Глухая жизнь Маше  понравилась: она парила в окружившей её тишине с наслаждением пловца, погрузившегося в первый раз на морскую глубину. Мир без звуков и голосов превратился в один бесконечный немой фильм, где все люди – актёры, которые играют свои роли для единственного зрителя – для неё.


Аттестат Маша получила вместе со всеми – два обязательных письменных по русскому и математики сдала с хорошими баллами, а дополнительные теперь были не нужны, куда уж теперь поступать, если ничего не слышишь.


Сразу после выпускного Иринкина мама устроила её корректором в местную газету. Работать можно было и из дома, но Маша любила ходить в редакцию, где у неё был свой стол в большой комнате с другими коллегами. Было забавно смотреть, как нервничали те, кто не знал о её глухоте: махали непонимающе руками, зло пожимали плечами, морщили лоб. В ответ Маша улыбалась и театрально разводила руками.


Родители скандалили по-прежнему, но теперь Маше было всё равно. Вечерами, закрывшись в своей комнате, она читала или смотрела в своей комнате маленький подержанный  телевизор, который купила с первой зарплаты, стараясь читать по губам.  Это было мучительно – всё время догонять чужую речь.

Она пыталась говорить, но не слышать свой голос было так  странно, так нелепо… Маша замолчала и начала учить язык жестов по интернету. Чтобы общаться с теми, для кого она не будет «глухой тетерей», а будет просто Маша
 

„Привет“

Правая рука на уровне лица ладонью к собеседнику. Пальцы согнуты к ладони. Плавным движением кисти распрямить все пальцы вверх и в сторону.

„Я тебя люблю“
Правая рука вперед ладонью к собеседнику. Сжать в кулак средний и безымянный пальцы. Большой, указательный и мизинец оставить выпрямленными.


А потом её разбудила муха. Злая осенняя муха, назойливо жужжа, вилась над Машей, словно вертолёт, идущий на посадку. «Это сон», - решила Маша, не открывая глаза. - « Я сплю и слышу во сне…» Но сон не заканчивался. Она махнула рукой перед лицом,  жужжание на минуту затихло, а потом раздалось снова.

-       Вынеси мусор, бездельник,  - закричала в глубине квартиры мама.

-       Отстань, надоела, - прорычал отец и  злобно хлопнул входной дверью.
 

«Нет, нет, нет…» - подумала Маша и заплакала. 


Она никому не призналась, что вновь слышит. Никому, даже Иринке. Думала,  скажу завтра, завтра, завтра…

-       Эти из тридцать пятой всё лаются, как собаки,  - шипела, как змея,  на скамейке у парадной соседка с первого этажа, когда Маша шла вечером с работы. - Хорошо, дочка у них оглохла, не слышит ничего.

-       А чё грызутся то? – поправляла тяжёлую сумку почтальонша.

-       Так загулял папаша,  - охотно делилась домовая сплетница. – А мамаша его и прихватила, за место за это, когда он полюбовницу привёл. Своих на дачу сплавил, а шалаву  в дом. Ох и крику было…Девка полуголая выскочила, рожа красная, видать, огрела её чем мамаша.

-       А мужа чё? Не выгнала? – удивлялась почтальонша.

-       Выгнать не выгнала, да и не простила,  сердцу не прикажешь, вот и собачатся теперь, - охотно объясняла дворовый «эксперт по психологии семейных отношений».


Маша помнила тот август. У мамы разболелась спина, и она, промучившись всю ночь, забив нестерпимую боль анальгином, первой электрической уехала в город. Вернулась поздно вечером с чужим серым лицом. С того лета в квартире вместо папы и мамы поселились  «мерзавец» и «идиотка».
 

-       Бедная девочка, -  вздыхала Иринкина тётя. – Кто же её такую замуж возьмёт, неполноценную… Разве что такой же глухой… А там и детки пойдут, глухие…

-       Глупости, тётя,  - обрывала Иринка. – У Маши глухота не врождённая, может быть, ещё и пройдёт!

-       Пройдёт, как же, - сомневалась Иринкина тётя. – Ждите…


Ходить к Иринке в гости Маша перестала, и дружба сама собой увяла: по телефону не поговорить, на кафе и прогулки у Иринки времени нет – институт, семинары, зачёты, экзамены. Да и как общаться? Ходить с блокнотом и ручкой?


-       Жорик, ты когда-нибудь трахал глухую? – не отрываясь от экрана компьютера, спрашивал редакционный программист Степанов.

-       А что, Степанов, тебе нормальные бабы уже не дают? – гаденько хихикал  штатный Жорик.

-       У меня-то проблем нет, - парировал Степанов. – А вот тебе только какая-нибудь инвалидка  ущербная и даст. Вот можешь попробовать Машку оприходовать. Хотя лучше, конечно, слепую, чтобы  она твою крысиную морду не видела.

-       Мужики, полегче, - обрывал их внештатный Вадик. – Все-таки Маша здесь.

-       Ха, - махал рукой Жорик. – Глухая тетеря  всё равно ничего не слышит.
 

Но Маша всё слышала…

Вот если бы можно было выбирать, что слышать, а что нет. Почему нет такой маленькой кнопочки выкл./вкл. где-нибудь за ухом под волосами. Вкл.: и чирикает на дереве воробей, хохочет малыш в песочнице во дворе,  шелестит дождь за окном, шепчет под хрустальные переливы Наадя:

И тишину, и силу слов, и притяжение,
Легко расслышать, но сложней принять,
Я не могу остановить движение,
Дальше иди без меня

Всё движется, если я с тобой,
Если я с тобой, всё движется.
Всё движется.


Выкл.: и исчезли крики, ругань, сплетни, чужая ненужная жалость… Зачем возвращаться туда, откуда выбралась?

Вкл.: «всё движется, если я с тобой, если я с тобой, всё движется“.


Раньше тишина была тем, что с ней случилось. Теперь она сама выбирала тишину.


Маша купила наушники. Не те маленькие беленькие фасолины, что прячутся в ушах почти у всех в редакции, а большие чёрные, плотно сжимающие виски, надёжно  отрезая от мира лишних звуков. Только пульсирующая музыка: 

Я оставлю, всё оставлю
Всё, что я могу тебе отдать
Гори, гори, гори...
Я запомню это имя
Я тебя запомню навсегда
Гори, гори, гори...


Штатный Жорик крутил пальцем у виска, программист Степанов выразительно стучал по лбу. Но Маша не обращала внимание. Немое кино крутилось дальше, и тапер играл только для неё.


Удар в спину был сильным: Машу вынесло с проезжей части на тротуар , и она упала, ударившись об асфальт. Апельсины из сумки покатились в разные стороны рыжими теннисными мячиками.  Наушники отлетели в сторону, и улица зазвучала: надрывный автомобильный гудок, женское  «Аааа», её собственный стон…  Было больно, из ссадины на коленке текла кровь.
 

-       Привет, - парень  в джинсовой куртке помог ей подняться.

Высокий, светловолосый, голубоглазый. Где-то она его видела…

—   Привет, — повторил он и протянул поднятые с асфальта наушники. — Тебя чуть машина не сбила, еле успел оттолкнуть. Ты извини, если сильно...


Маша протянула к нему ладонь и согнула пальцы. Потом плавным движением распрямила их вверх и в сторону. «Привет».

Она его определённо уже видела. Но где? В редакции? В кино? В метро?

—   Ты стой, а я помогу тебе собрать апельсины, — парень присел на корточки и стал собирать разбежавшиеся по асфальту оранжевые шарики, складывая их обратно в сумку.


Маша поднесла правую руку к лицу, коснулась губ, а затем медленно отвела её вперед и вверх. «Спасибо».

Каждое движение выходило послушным, отточенным до автоматизма за долгие недели одиночества перед зеркалом.


Парень замер. Он поднялся, бережно поправил ей сбившийся шарф.


Точно видела. Во сне. Когда жужжала злая осенняя муха, когда ругались за стеной родители, когда мир вокруг распадался на куски.

— Ты не слышишь? — догадался он. — Ты... глухая?

Щёлк. Вкл. Маша слышала, как стучит её сердце.

— Нет, —сказала Маша. – Я не глухая, я слышу...