Свобода Фосса

1. Труп в доме

Октябрь 1999. Нью-Йорк на пороге нового тысячелетия. Страх нового тысячелетия, ожидание конца и обновления. Однако, город остаётся всё таким как и прежде: грязный, дышащий, равнодушный.

Октябрь в Нью-Йорке — это город в состоянии перехода. В 1999 он особенно медленно расстаётся с летом: утром солнце ещё грело по-настоящему, к полудню на тротуарах лежали первые жёлтые кленовые листья, а к вечеру с Гудзона нагоняет такое дыхание осени, что приходится застёгивать куртки до самого верха.

Мне тридцать пять, и я пишу для издания, которое никто не называет «большим». Мы пишем о тех, кого другие пропускают: о курьерах с помятыми сумками, просящих доллар на кофе, о музыкантах в подвалах Ист-Виллидж, которые репетируют так, что дрожат стёкла, о женщинах, которые ждут своих мужчин на станциях, где ещё звучат старые объявления диспетчеров, а не современные экраны.

Октябрь 1999-го — это время, когда город готовится к Хэллоуину, но делает это сдержанно, по-нью-йоркски. Витрины уже украшены пластиковыми пауками и тыквами, но никто не кричит о празднике.

Вижу, как старик в потрёпанном пальто бормочет себе под стихи Бродского, пока ждёт зелёный свет. Вижу, как полиция в форме "нулевой терпимости" проверяет документы у парней в широких штанах, и это выглядит как ритуал, который мы все уже знаем наизусть.

Моё издание не верит в пресс-релизы и официальные заявления мэрии. Мы верим в запах пиццы на Третьей авеню, в то, как свет фонарей ложится на мокрые от недавнего дождя тротуары, в голоса, которые мы слышим, когда спускаемся в подземку в час пик.

Я чувствую себя чужой и своей одновременно.

На днях я получаю задание: написать портретный очерк об архитекторе Дэниеле Фоссе, чьё социальное жильё в Бруклине получило премию мэрии, но один из домов (типичный "браунстоун") — на Майрл-авеню — был снесён после пожара, в котором погиб человек. Официально: несчастный случай, нарушение проводки. Неофициально: есть слух, что Фосс знал о дефектах конструкции, но промолчал, потому что снос здания был выгоден застройщику.

Я договорилась по телефону о встрече и пришла к Дэниелу в бюро. Меня встретила молодая помощница Фосса - афроамериканка и представилась как Клэр. Хотя, я не уверена, что она местная афроамериканка - цвет её кожи более темный и пронзительный. Скорее всего из семьи африканских мигрантов. Сухое телосложение, чёткие и правильные черты лица. Этой помощнице возможно стоило-бы себя попробовать в работе манекенщицей на показе моды.

Клэр предложила пройти в главный кабинет Фосса. Рядом с кабинетом Фосса располагались другие помещения, где работали сотрудники Фосса и постоянно выходили из кабинета в кабинет. Слышались звонки телефонов, стоял запах кофе и сигарет.

Бюро Даниэля Фосса располагалось в бывшем текстильном цехе в Сохо — пространстве с потолками под пять метров и окнами от пола до потолка, выходящими на узкую улицу с чугунными фасадами XIX века. Здесь царил особый, «архитектурный» полумрак: утренний свет пробивался сквозь желтеющие клены за окном, а к четырем часам дня, когда уже темнело, включались лампы с тёплым, почти янтарным свечением.

В центре комнаты стоял массивный стол из необработанной сосны — длиной под три метра, заваленный развёрнутыми чертежами в масштабе 1:50, разложенными поверх незаконченных макетов из бальзы и пенопласта. На одном из макетов — проект жилого комплекса на Ист-Виллидж — ещё виднелись следы вчерашнего клея ПВА, пахнущего сладковато и резко. Между ними висели черно-белые фотографии — фрагмент лестницы в доме Ле Корбюзье, снимок Таймс-сквер 1978 года, когда неоновые вывески ещё не вытеснили простые лампочки, и собственный снимок Фосса на фоне недостроенного небоскрёба в Чикаго. Также на стенах в небольших рамках висели чёрно-белые фото: пустые комнаты, дверные проёмы, коридоры. Мне показалось, что эти фотографии делал сам Фосс.

Книжные полки от пола до потолка содержали монографии Рема Колхаса, свежие выпуски *Architectural Record* за 1999-й, а также коллекцию образцов строительных материалов: куски бетона с отпечатками досок, керамическую плитку 1920-х годов, кусок волнистого стекла. На подоконнике — три горшка с засохшими кактусами, и стопка старых каталогов «Sears».

В глубине комнаты, в углу — кожаный диван с пледом в клетку, на котором архитектор возможно отдыхал во время дедлайнов, и маленький столик с кружкой остывшего кофе и пачкой сигарет.

Внутри пахло бумагой, клеем, пылью старых чертежей и — неожиданно — жареным луком из закусочной напротив. Здесь кажется время текло иначе: между щелчком трекбола, шелестом перелистываемых страниц каталога отделочных материалов и редким стуком молотка на стройке через дорогу рождались проекты, которые должны были изменить облик города.

Вскоре после моего прихода, помощник Фосса сообщает, что сам Фосс не сможет сегодня меня принять. Но с удовольствием даст мне интервью утром следующего дня в кафе на Хикс-стрит. При этом помощник странно не меня посмотрела, или мне просто показалось.

-Извините, вы не местная? - спрашиваю я.

-Вы верно подметили: я родилась в Лагосе (Нигерия), переехала в США в 1996 году.

-А ваши родители - они тоже архитекторы?

-Нет! Что вы? Если вам интересно: отец — доктор, известный в Лагосе хирург. Мать — преподаватель литературы.

-У вас прекрасные черты лица - не думали стать моделью для подиума?

-О, нет! Но спасибо за комплимент!

Дэниэл Фосс соглашается на интервью с пугающей готовностью — как будто давно ждёт суда.

2. Допрос. Первое движение

Портретный очерк — это не биография и не интервью. Это художественное исследование личности, где факты служат для раскрытия характера, а человек становится «зеркалом» эпохи, профессии или человеческой природы. Я подготовилась к интервью, чтобы полнее создать портрет Фосса. Стандартные приемы портретного очерка мне были знакомы: Выбор и исследование; Наблюдение; Фиксация деталей; Составление «карты связей». Нужно избегать патетики, обобщений, нарушения границ и отсутствия конфликта.

Серия интервью в кафе на Хикс-стрит. Я пришла в кафе, где Дэниел меня уже ждал. Он был в сером пиджаке, белой рубашке и брюках. У Дэниэла спортивное и сухое телосложение. Ему 38 лет, и он вполне себе ничего. Когда мы поздоровались и я села напротив Фосса, мне показалось все люди в кафе: посетители и работники только и делают, что смотрят на нас. Я пыталась смотреть в лица других в ответ. Фосс кажется был безразличен к окружающим.

-Здравствуйте! Я Майра Ленц из издания *****! Мы договорились о встрече!

-Да, я понял! Кофе? - спросил Фосс.

-Спасибо, но можно просто стакан воды! - сказала я и достала диктофон и блокнот с ручкой. Фосс тем временем подозвал официанта и сделал нам заказ.

-Итак, ваше издание - "жёлтая пресса"? Впрочем, мне всё равно... - начал Фосс.

-Нет! Мы не пишем о звёздах шоу-бизнеса (в крайнем случае) или о чём-то "горячем". Наши темы - человек и социум. Расскажите, те фото на стенах в вашем бюро...Их сделали вы?

-Да! Возможно, вы не поверите! В этих фото есть что-то живое...

-Но на этих фото - пустые комнаты и коридоры...

-Да, но мне нравится!

-Расскажите о себе!

-Меня зовут Дэниэл Фосс, и я архитектор! В том числе, проектировщик социального жилья в Бруклине. Родился в Олбани. Отец — Реймонд Фосс, преподаватель этики в Олбанийском университете, выходец из семьи немецких иммигрантов, убеждённый лютеранин, умер от инфаркта, когда мне было шестнадцать лет.Мать — Элен Фосс (урождённая Кавано), ирландского происхождения, работала медицинской сестрой, после смерти мужа замкнулась, начала пить. Я рос с ощущением, что отец оставил мне «наследство» — идею о том, что каждый выбор есть моральный акт, и уклонение от выбора — тоже выбор.

-Звучит прекрасно!

-Но именно это и сделало из меня того, кто теперь сидит перед вами!

-Расскажите о смысле вашей концепции в архитектуре!

-Знаете, я уже пятнадцать лет стою у чертежей — и до сих пор каждый раз, когда провожу последнюю линию на плане, чувствую, как внутри что-то замирает. Не от усталости. От ответственности. Мой первый принцип — **слушание места**. Не только топографии или инсоляции. Я имею в виду его дыхание. Ветер, который гуляет по этому участку с 1920-х, запах сосен после дождя, трещина в старом заборе, которая уже стала частью ландшафта.  Второй — **честность материала**. Я видел слишком много зданий, где бетон притворяется деревом, а стекло — зеркальной пустотой. Материал имеет память.
Третий — **человеческий масштаб**. Мы любим строить «иконические» объекты — огромные, монументальные, от которых отводит дух. Но человек ходит ногами. Его взгляд останавливается на уровне глаз — 150–160 сантиметров от земли. Его рука тянется к дверной ручке. Четвёртый — **свет как пространство**. Стены — это просто границы. А свет — это материал, из которого вылеплено всё остальное. Я помню, как в одном из моих домов я изменил угол оконного проёма всего на три градуса — и комната преобразилась. И последний, может быть, самый важный — **смелость быть скромным**. В эпоху, когда все гонятся за рекордами высоты и необычными силуэтами, я верю в тихую архитектуру. В ту, которая не кричит, но обнимает. В ту, которая через пятьдесят лет всё ещё будет удобна, потому что она не привязана к капризам моды, а привязана к вечным человеческим потребностям: в укрытии, в приватности, в ощущении, что ты дома! - Фосс говорил, словно актёр на сцене театра.

Во время нашего первого интервью я заметила: Фосс говорит о морали с механической точностью автомата. Он говорит: «Я строил, чтобы люди жили достойно». Он говорит это так, как будто репетирует перед зеркалом.

-Вы знали о дефектах в том доме где погиб человек? — спрашиваю под конец нашей первой встречи.

-Знать — это слишком сильно сказано! Давайте не будем об этом! Страсти уже улеглись: прошло полгода с момента пожара! Официальный комментарий был уже дан всеми службами и инспекциями: несчастный случай, нарушение проводки!

Фосс мне показался внешне сдержанным, внутренне одержим ответственностью, которую сам на себя возложил и одновременно ненавидит.

3. Рэй Тейлор

Я ознакомилась с документами о погибшем человеке в том злополучном доме на Майрл-авеню. Их нам предоставили в полиции.

Реймонд «Рэй» Тейлор — 42 года. Жилец одного из домов, спроектированных Дэниелом. Бывший пожарный, уволенный за алкоголизм после гибели напарника. Родился в Куинсе. После увольнения из пожарной части Рэй потерял жильё, перебивался случайными работами, поселился в доме на Майрл-авеню, потому что это было дёшево. Он жаловался на трещины в стенах, на запах газа в подвале. Его жалобы уходили в управляющую компанию — и возвращались с пометкой «не подтверждено». Рэй — человек, который не мог заставить себя уйти, потому что ему некуда было идти. Он любил реставрировать старые радиоприёмники: он чинил то, что другие выбрасывали. Я смотрю на его фото в одной из газет. Метис с печальным взглядом, который оказался не то время и не в том месте.

4. Проблема выгоды

Из поверенных источников, я обнаруживаю, что застройщик «Гринфилд Девелопмент» за месяц до пожара подал заявку на изменение зонирования участка под Майрл-авеню — под коммерческую застройку. Если бы дом был признан аварийным и снесён, земля стоила бы втрое дороже. Дэниел Фосс подписал акт технического осмотра здания за три недели до пожара. В акте — отметка «удовлетворительное состояние».

Моя вторая встреча с Фоссом происходит через день и вновь в кафе на Хикс-Стрит. Фосс вновь рассуждает об архитектуре, о своих учителях, о том как он проверяет подрядчика на честность и понимание его замысла.

-Я прихожу сюда, когда площадка замирает. Когда краны уже сложены, как железные птицы за горизонтом, а рабочие в касках давно превратились в силуэты за поворотом. Я стою среди будущих стен — ещё без окон, без дверей, только скелет из бетона и стекла — и держу в руках свой альбом. Не проектную документацию, а свои эскизы. Те, что я рисовал, закрывая глаза, представляя, как будет пахнуть этот дом, как будет скрипеть пол под ботинками ребёнка, как тень от карниза ляжет на стол в пять часов вечера.
И я проверяю. Мне не важно, ровно ли отбит уровень на каждый метр. Я смотрю иначе. Я смотрю на то, как он — этот человек, который вчера клал кирпич, а сегодня заливает стяжку — разговаривает с материалом. Честность для меня — это когда он приходит не с «тут можно сэкономить сто килограммов арматуры», а с «я не уверен, что этот изгиб получится таким же, как на макете, но я попробую повторить его дыхание». Самое страшное — не воровство материалов. Не переплата. Это когда он начинает «улучшать». И если он не исказил мой смысл — мы уже построили больше, чем стены. Мы построили место, где можно быть собой.

В финале нашей встречи я вновь напоминаю Фоссу о доме на Майрл-авеню.

-Вас просили написать в акте — отметку «удовлетворительное состояние»? Мне стало известно: застройщик «Гринфилд Девелопмент» за месяц до пожара подал заявку на изменение зонирования участка под Майрл-авеню — под коммерческую застройку. Если бы дом был признан аварийным и снесён, земля стоила бы втрое дороже.

Дэниел молчит двенадцать секунд (я считаю). Я смотрю внимательно на Дэниэла во время нашего разговора.

-Меня не просили. Мне предложили не видеть! Послушайте, наши встречи - это что? Ваша статья - это обо мне как об архитекторе или что-то другое? Вы собираетесь включать в вашу статью тот эпизод на Майрл-авеню?

-Не переживайте! Информация про дом на Майрл-авеню - для общей информации и лично для меня и ни для кого больше!

-Надеюсь! Вы похожи на моего младшего брата!

-У вас есть брат?

-Да! Сэму — 34 года. Работает продавцом в книжном магазине в Гринич-Виллидж. В отличие от меня, отказался от морального наследия отца — выбрал безответственность как образ жизни.

5. Брат

Я встречаюсь с Сэмом Фоссом в книжном магазине, и рассказываю о том, что пишу статью о его брате Дэниэле для независимого издания. Сэм в очках в кофте с капюшоном и синих джинсах. Походит на типичного студента.

-Неужели он так популярен? - спрашивает Сэм, когда мы уединились в небольшой комнате за книжными полками. Сэм — полная противоположность Дэниэла: смеётся, пьёт кофе.

-В своих кругах - Дэниэл Фосс - значимая фигура! Вы не поддерживаете своего брата? Какие у вас отношения?

-У нас отношения как у дальних родственников: видимся два раза в год на дни рождения и Рождество. Дэниел всегда был лучше меня. Это его и убьёт! После смерти отца Дэниел взял на себя роль взрослого — кормил мать, следил за мной, отказался от стипендии в Принстоне, чтобы работать. Он выбрал быть хорошим, и с тех пор не может остановиться. Потому что если остановится - значит, всё было зря. Дэниэл - упертый как баран: либо всё, либо ничего!

-Чем вы увлекаетесь?

-Играю в покер, читаю фантастику, коллекционирую виниловые пластинки панк-рока!

-В покер надеюсь много денег не проигрываете?

-Стараюсь! По разному бывает!

От Сэма шло какое-то внутреннее тепло: он был понятен и мил. И я не стала его спрашивать про случай на Майрл-авеню. И в этой небольшой комнате, мне открылся живой и искренний человек.

После встречи с Сэмом, я сходила на свою очередную тренировку по боксу. Я тренируюсь в зале в Бронксе. Выплеснуть энергию в грушу - это классное занятие.

6. Клэр

Я решила прийти к Клэр Окинво. Неожиданно для неё. Я не договаривалась с ней о встрече. Это произошло после моей второй беседы с Фоссом.

Клэр работает поздно, в бюро пусто.

Я извинилась за своё появление, и решила узнать её мнение об её непосредственном начальнике. Клэр приняла моё появление спокойно и кажется, что только и ждала встречи со мной.

-Дэниел — не злой человек. Но он боится быть виноватым так сильно, что это делает его виноватым на самом деле! - Клэр говорила спокойно и уверенно.

Клэр рассказала, что за неделю до пожара она заметила в чертежах несоответствие — несущие балки были тоньше, чем в утверждённом проекте. Она сказала об этом Дэниелу. Он ответил: «Это в пределах допуска». Она не поверила, но не пошла дальше.

-Я тоже выбрала не видеть, — говорит Клэр. — Разница в том, что я не обманываю себя насчёт этого.

Мне кажется, что Клэр смотрит на Дэниела без осуждения, и именно этот её взгляд невыносим.

7. День пожара

Реконструкция. 14 апреля 1999.

Рэй Тейлор в своей квартире, на последнем этаже. Возможно, в тот день он достал запрятанную бутылку с виски и допил остатки. Запах газа усилился за неделю. Он звонил в управляющую компанию — автоответчик. Вечером он сидел с отреставрированным радиоприёмником, слушал Чета Бейкера.

Огонь начался в подвале — от искры в старой проводке. Дом был деревянным, построенным в 1908-м, «отремонтированным» по проекту Фосса — но ремонт был косметическим: фасад обновлён, балки оставлены гнилые.

Практически все жильцы, которые в тот момент находились в здании успели выйти.

Рэй не успел выйти. Дверная ручка раскалилась. Он умер от угарного газа, а не от огня — то есть он задохнулся, пока радио ещё играло на старом приёмнике.

Деталь, которую я нашла в отчёте и которую не смогла забыть: человек, задыхающийся под джаз.

8. Город судит

Октябрь 1999. Моя статья ещё не написана, но слухи расходятся.

Одна из главных городских газет публикует материал: «Архитектор социальном жилья знал о дефектах». Они узнали про Фосса. Имя Дэниела в прессе. Соседи отворачиваются. Жильцы других его домов требуют проверки. Митинг у здания мэрии. Митинг у здания бюро Фосса. Дэниел становится символом — для одних коррупции, для других равнодушия системы. Он не защищается.

В один из дней, когда моя статья о Фоссе ещё не была готова, я узнала, что Фосс вышел на митинг к протестующим. Протестующие собрались рядом со зданием его бюро. По словам очевидцев и одного знакомого репортёра, Дэниэл стоял молча, пока кричали. Рядом находилась полиция и контролировала ситуацию как могла. Там же находился и его брат Сэм. Сэм пытался увести брата — но тот отказывался.

9. Исповедь, которой нет

Середина октября. Дэниел пришёл ко мне домой. Откуда он узнал мой адрес - неизвестно. Возможно, редакция журнала как-то связана с его появлением. Но это не точно.

Моя статья о нём была практически готова, оставались лишь формальности.

Дэниэл был спокоен, собран. Впрочем, как и всегда. Я предложила кофе, но он отказался.

-Я хочу всё рассказать! - сказал Фосс.

-Это про тот пожар в доме? - спрашиваю я, и Фосс утвердительно кивает.

Я достала диктофон, блокнот и приготовилась записывать.

Но он не рассказывает.

-Я не знал, про то, что дом аварийный. Но я не хотел знать. Вы понимаете разницу? - спрашивает Фосс.

Я понимаю.

Я выключаю диктофон.

Мы сидим и молчим.

-Мой отец учил, что уклонение от выбора — тоже выбор. Я тридцать лет пытался жить по этому правилу. И именно оно меня и убило! - говорит Фосс.

-Мой отец - еврейский иммигрант из Вены, пережил аншлюс, переехал в США в 1939 году, работал портным; умер в 1994 году. Мать — пуэрто-риканского происхождения, школьная учительница испанского, жива, но мои отношения с ней напряжённые. Я выросла между двух культур, если вас это устроит! - неожиданно я решилась раскрыться перед ним. Фосс тогда пришёл ко мне, словно на приём к психологу и решил узнать про все свои внутренние противоречия. После его ухода я взялась за мои стихи, которые никому никогда не показываю.

10. Статья

Я закончила статью о Фоссе. Я не обвиняю и не оправдываю. Я описываю: дом, человека, трещины, радиоприёмник, двенадцать секунд молчания. Из моей статьи: «Дэниел Фосс не лжёт. Но правда, которую он рассказывает, устроена так, чтобы защитить его от правды более глубокой: он выбрал удобную слепоту, потому что видеть значило бы — действовать, а действовать значило бы — рисковать, а рисковать значило бы — быть, а быть страшнее, чем знать».

Мой редактор требует: «Сделай яснее — герой или злодей?». Я отказываюсь что-либо исправлять. Статья выходит ближе к концу октября. Ничего не меняется — юридически. Но Дэниел читает её и плачет впервые с похорон отца. Об этом он мне рассказал сам, когда позвонил на мой домашний телефон.

11. Распад

После статьи Дэниел теряет лицензию архитектора (не суд, — административная комиссия, мягче, но окончательно). Об этом я узнала из новостей.

Клэр уходит из бюро — не из протеста, а потому что «не может больше смотреть на пустые чертежи». Так она мне сказала по телефону, который я с трудом допросила его у сотрудников бюро Фосса.

Сэм перестаёт звонить — не из злости, а из бессилия. Мать Дэниела, Элен, читает статью (Сэм переслал), звонит впервые за два года и говорит: «Твой отец гордился бы тобой» — и это самое жестокое, что она могла сказать, потому что именно отцовского наследия Дэниел и боится. Дэниел остаётся один в квартире на Манхэттене. Он фотографирует пустые комнаты — свою собственную квартиру. Это моя личная фантазия, которая может оказаться реальностью.

12. Финал: Приговор, который невозможно вынести

Февраль 2000. Я пришла к Дэниелу в последний раз. Он собирается уехать из Нью-Йорка — в Олбани, к матери. Квартира пуста, коробки. -Я думал, что самое страшное — это когда тебя судят. Но страшнее, когда судят справедливо, и ты не можешь ничего ответить, потому что они правы, и ты прав, что не можешь ответить, потому что нет ответа, а значит, нет и оправдания, а значит, ты свободен — и именно это невыносимо! - говорит Дэниэл стоя на кухне у большого окна.

-Что вы теперь будете делать? - спрашиваю я.

Дэниел открывает окно — зимний Нью-Йорк, шум, грязный снег, сирена.

-Жить. Это единственное, за что меня нельзя осудить! - говорит Дэниэл.

Я вышла на улицу. Я пришла писать о вине и оказалась внутри "чужой свободы". Я не написала приговор. Я не оправдала. Я просто зафиксировала: человек был свободен — и это его погубило.