Чай без сахара, или смерть в 39-й квартире

Трагикомедия коммунального масштаба в двух актах
Действующие лица:
ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА — вдова профессора, чья интеллигентность давно проиграла битву с коммунальным бытом, но продолжает делать вид, что она тут за главную. Ругается так виртуозно, что от её тирад у обоев в цветочек не просто скручиваются лепестки, а сворачивается в трубочку сама российская действительность. Держит квартиру в страхе, а себя — в шали, ибо нервная система, как и батареи, давно не греет.

ВИТЯ — её взрослый сын-неудачник, который играет трагедию, когда просит денег на «пробы», и фарс, когда их не получает. Режиссер жизни его так и не утвердил, поэтому он вынужден выступать в амплуа вечного должника перед собственной матерью. Душу вкладывает не в искусство, а в бутылку, но на сцене коммунальной кухни продолжает считать себя непризнанным гением.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА — бывшая учительница, владеющая всем соседским компроматом, которая мастерски маскирует свою осведомленность строгим морализаторством, чтобы не уронить честь педагога. Её сплетни — это единственный вид искусства, который она преподает без методички и с большим энтузиазмом. Считает, что мораль — это когда ты не попался, а жилплощадь — это когда ты её тихо отжал у конкурента двадцать лет назад.

РОМАН ИГОРЕВИЧ — муж Антонины, человек дела, который молчит не от ума, а от полного непонимания окружающего коммунального абсурда. Соседи зовут его обидным словом лишь за то, что он предпочитает чинить зажигалки, а не участвовать в коллективном нытье. Единственный в квартире, кто понимает, что жизнь — это не драма, а просто набор гаек, которые иногда нужно подкрутить.

ЛЕНОЧКА — студентка-мышка, чья тихая жизнь состоит из бесконечного чаепития и чтения детективов, которые она теперь вынуждена проживать в реальности. Она так долго притворялась невидимой, что стала одним из подозреваемых, когда на горизонте замаячила недвижимость. Ищет справедливость в книгах, а находит её в старых письмах, спрятанных в кармане.

ДЯДЯ МИША — слесарь из управляющей компании, который пахнет не столько ржавчиной, сколько тотальной тоской по ушедшей эпохе, которую не возьмет ни один ключ на 14. Чинит не только текущие краны, но и человеческие судьбы, хотя запчасти для последних давно не завозили. Знает о квартире больше, чем все архивы, потому что именно он держит в руках ключи от всех её тайн, щитков и подвалов.

КАПИТАН ЛУЖИН — участковый, для которого каждый вызов — это не служебная необходимость, а еще один гвоздь в крышку его мечты о досрочной пенсии. Он шагнул за солью, но провалился в закулисье коммунального театра, где грех — удел каждого, а закон не в силах вынести приговор. Но закон ничего не знает о совести: виновные есть, и этот театр помнит их лица. Устал так, что готов арестовать собственную усталость, если бы на это хватило бюрократических бланков.

АКТ ПЕРВЫЙ
Кухня-гостиная. Обои в цветочек, которые смотрят на тебя с укором. Батареи ледяные, как душа тещи. В углу гудит обогреватель, мигает лампочка — и гаснет. Снова пробки. На столе — поминки по коту. Чашки с чаем, который остывает быстрее, чем надежды Виктора на карьеру.
Все сидят. ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА кутается в шаль. АНТОНИНА СЕМЁНОВНА нюхает валерьянку. РОМАН чинит зажигалку. ЛЕНОЧКА читает Агату Кристи. ДЯДЯ МИША, сидит у батареи и философски оценивает скоротечность человеческой жизни и надежность советских коммуникаций.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (Тихо, но так, что слышно на лестничной клетке) : Граждане. Кот умер. Он не выдержал нашей коммунальной ауры. Или старости. Но я склоняюсь к первому. Мурзик был существом тонким. Он чувствовал, что в этой квартире не осталось места для живой души… Разве что для жилплощади.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Вздыхая) : Валентина Петровна, вы не волнуйтесь. Кот, он, по своей природе — существо идейно выдержанное. Живёт, значит, лет двадцать, ничего не производит, только ест да спит, а потом — бац! — и помер. Прямо как некоторые наши руководящие товарищи: живут долго, занимают место, а исчезают внезапно и с концами, оставляя после себя только протокол.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Антонина, вы мне лучше скажите, почему у меня в комнате сквозняк? У меня оттуда дует, как из бездны. У меня такое чувство, что это не сквозняк. Это мой покойный муж. Он и при жизни дул на меня холодом, а теперь, видимо, решил закрепить успех.

АНТОНИНА СЕРГЕЕВНА: Валентина Петровна, вы не говорите так про покойника. Он, может, тоже старался. А сквозняк — это не дух, это Роман окно утеплил. По-научному, можно сказать. Он у меня мастер. Он у меня всё может. Кроме одного — молчать. Но это, собственно, не недостаток, а особенность трудовой биографии.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: особенность трудовой биографии, говорите? Милая моя, в нашей коммунальной квартире молчание — это не особенность, это единственный вид искусства, который ещё не запрещен. А ваш Роман, видимо, считает себя народным артистом разговорного жанра. И если его "научное" утепление заключается в том, чтобы болтать, пока дует, то пусть он лучше помолчит. От его слов теплее не становится, а у меня от этого "мастера" уже уши вянут, как у покойного Мурзика.

РОМАН (Молча чинит зажигалку. Щелк. Щелк. Огонь не идёт. Щелк. Щелк. Огонь пошёл. Поднимает глаза, смотрит на Валентину Петровну с недоумением, потом снова опускает.)

ЛЕНОЧКА (Тихо, не отрываясь от книги) : Антонина Семеновна, а ваш муж вообще когда-нибудь разговаривал?

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: разговаривал! Один раз! Когда трубу прорвало! Сказал «блин». И то — по-русски!

ВИТЯ: мам, ну я тебя умоляю. Я, можно сказать, на решающую пробу иду. Меня на Гамлета прочат. Принц Датский, я тебе скажу, фигура трагическая. У него, можно сказать, страсть, яд, череп в руках. А у меня — только пиджак дырявый. Дай на костюм, мам, а то я, не Гамлета сыграю, а его тень.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Витя, ты мне, про Гамлета, а я тебе, про жизнь. Тень ты, Витя, и есть. Тень от бутылки.
У Гамлета, между прочим, отец был король. А у тебя отец был профессор. И тот, и другой, можно сказать, померли. Только у Гамлета отец вернулся призраком и требовал мести, а от твоего отца тебе, можно сказать, достались только эта комната да генетическая предрасположенность к нытью.
Костюм тебе не нужен, Витя. Тебе, значит, роль нужна. Тихая. Без слов. Где ты просто стоишь в углу, никому не мешаешь и ничего не просишь. Вот это, Витя, будет настоящая трагедия. И зритель, между прочим, заплачет.
А пока — отведи от меня этот скорбный взгляд. Ты мне своим нытьём уже всю атмосферу в комнате испортил. А вот эту самую, испорченную атмосферу — её, никаким сквозняком не выдуешь. В отличие от твоей репутации, которую уже ничто не спасёт.

ВИТЯ: Мам, это несправедливо! Я артист! Я душу вкладываю!

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: душу ты вкладываешь в бутылку, Витя. И бутылка, между прочим, принимает эту душу без кастинга и репетиций. А костюм тебе не нужен. Ты у меня и так ходишь, как деклассированный интеллигент с философского факультета. Только настоящий интеллигент, хотя бы книги читает, а ты их только в театре на сцене и видишь.

ВИТЯ: мам, а ты знаешь, что ты сейчас сказала? Ты сейчас, можно сказать, сыграла роль злой матери из русской классики! Это, мам, называется "метатеатр"! Я тебя, можно сказать, наблюдаю! И знаешь что? Ты в этой роли великолепна! Только вот денег не даешь. А это, мам, уже не искусство. Это, иначе говоря, саботаж творческого процесса! Я, между прочим, могу в прокуратуру! На художественный саботаж! (Подходит к Дяде Мише, смотрит на него с надеждой) Дядя Миша, вы человек с законченным техническим. Вы мне подтвердите: если механизм не получает смазку — он ломается? Вот и я! Мне, можно сказать, костюм — это смазка! А мама, заметьте, мне её не даёт! Это, Дядя Миша, к слову, техническая диверсия! Вы, как специалист, подтвердите!

ДЯДЯ МИША (Не поднимая головы от газеты) : Валентина Петровна, вы бы поменьше эти настои пили. Шиповник, боярышник, чёрт-те что... У вас, действительно, от этого не давление нормализуется, а характер — как у закипающего чайника. Шумит, плюётся, и все вокруг в ожогах.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Дядя Миша, если я закипающий чайник, то вы, между прочим, та самая ржавая труба, которая только и умеет, что течь и загаживать пространство своей "мудростью". Мой шиповник, между прочим, содержит витамин Ц, а ваши советы — это острая недостаточность мозгового кровообращения.

ДЯДЯ МИША: это потому, Валентина Петровна, что у вас трубы старые. Они у вас, в некотором роде, ещё царские. Их, между прочим, ещё Распутин менял, когда по делам ходил. И взгляды у вас, можно сказать, такие же — царские. Вы до сих пор живёте по манифесту 1906 года, а возмущаетесь, что кран течёт. Так это, Валентина Петровна, не кран течёт. Это у вас самодержавие в голове дало течь. И тут не сантехник нужен, а экзорцист. Или конституционный референдум.
Валентина Петровна замирает. Медленно, очень медленно поворачивает голову. Лицо — маска императорского презрения. Пауза. Потом, не повышая голоса, но так, что звенит хрусталь в серванте.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Ах, вот вы как, Мишенька... Ах, вот вы как... (берётся за сердце, но не хватается, а именно берётся — жестом царицы) Экзорцист, значит. Референдум. А я, стало быть, Распутина... (вдруг срывается на визг) Да я этого Распутина, Мишенька, ещё при Керенском в подъезде видела! Он у меня, между прочим, валенки сушил!

ДЯДЯ МИША (поднимает руки) : Валентина Петровна, вы чего... Я из лучших побуждений. Ну было и было. Распутин так Распутин, валенки так валенки — мало ли кто у кого в подъезде сушил.
Плечи Валентины Петровны расправляются. Она поднимает подбородок. Медленно. Градус за градусом. Не резко, не истерично, а с тем невыносимым спокойствием, с каким поднимают флаг над взятой крепостью. Она смотрит поверх голов. Она смотрит так, будто потолок коммуналки — это небо, и на этом небе только что взошла её звезда.

ЛЕНОЧКА (Тихо, не отрываясь от книги) : Антонина Семеновна, а правда, что вы двадцать лет назад ученицу подставили, чтобы комнату получить?
Все замирают. Антонина Семёновна роняет чайную ложку.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: Леночка, вы что?! Это сплетни! Я никого не подставляла! Это чудовищное искажение! Я, между прочим, двадцать лет назад просто, выполняла свой долг перед высшей советской школой! Ученица была, между прочим, морально неустойчивой! Она, можно сказать, на уроках "Войны и мира" читала "Убийство в Восточном экспрессе"! А я, между прочим, как классный руководитель, обязана была, можно сказать, принять меры! И то, что после этого, между прочим, она добровольно съехала, а я, между прочим, добровольно въехала — это, Леночка, два совершенно, можно сказать, независимых процесса! Как, между прочим, горячая и холодная вода в одном кране! Они, можно сказать, не смешиваются!

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (Медленно, с ледяным спокойствием): Антонина Семеновна, вы только что признались в преступлении, которое, не имеет срока давности. И сравнили его с водопроводом. Это, между прочим, новая степень цинизма.

ВИТЯ (Театрально хватается за сердце) : Мам! Ты слышала?! Это же готовый сюжет! "Учительница, которая подставила ученицу ради комнаты"!
Я могу это сыграть! Это, мам, трагедия! Настоящая трагедия!

ЛЕНОЧКА (Тихо, не отрываясь от книги) : Антонина Семеновна, а "Убийство в Восточном экспрессе" — это, между прочим, Агата Кристи. Там тоже героиня всех обманула. Только в конце её разоблачили.

РОМАН: (Молча смотрит на Антонину Семеновну. Потом на зажигалку. Щелк. Щелк. Огонь не идёт. Щелк. Щелк. Огонь пошёл. Он даже не поднял глаз.)

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (держа в руке чайник, и ставя на конфорку): Граждане! Вы что, все сговорились?! Я ничего не признавала! Я просто объясняла! Это, можно сказать, педагогический метод! А вы сразу — "призналась", "преступление"! Я двадцать лет отдала школе! Я, можно сказать, заслужила эту комнату! А вы — как дети маленькие!
(Подходит к чайнику заглядывает под крышку, берет чайник, ставит, берет, ставит) Вы мне завидуете! Потому что я, между прочим, выиграла! А вы завидуете! Все завидуете! Поимённо! И ты, Валентина Петровна! Со своим шиповником и сквозняком! И ты, Витек! Со своим Гамлетом и дырявым пиджаком! И ты, Леночка! Со своими детективами и тихим голосом! И даже ты, Дядя Миша! Со своими ржавыми трубами и философскими размышлениями!
Все завидуете! А я одна победила! И это не подстава! Это, можно сказать, жизнь! А жизнь, между прочим, несправедлива! Но не ко мне!

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (Тихо, с убийственным спокойствием) : Антонина Семеновна, вы только что признались во второй раз. И теперь уже не только в подставе, но и в злорадстве. Это, как говорится, отягчающее обстоятельство.

ДЯДЯ МИША: (Не поднимая головы от газеты) Антонина Семеновна, вы, между прочим, только что сказали, что "выиграли". А это уже не педагогика. Это, можно сказать, бизнес. И не самый чистый.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: смотрит на всех. Понимает, что проиграла. Тяжело опускается на стул. Прижимает руку к виску. Молчит. Потом тихо, с той самой интонацией, которой она когда-то ставила двойки непутёвым ученицам:
Граждане... Я, между прочим, устала. Двадцать лет, можно сказать, учила детей, а теперь учу вас — вежливости. Безуспешно. И если вы не прекратите эти ваши... выпады, я пойду к себе и лягу. Потому что у меня, можно сказать, мигрень. А мигрень — это не выдумка. Это медицинский факт. И я, имею право на отдых. От вас. От этих разговоров. И от этой, можно сказать, квартиры.
(Встаёт. Медленно, с достоинством, идёт к двери. Останавливается. Оборачивается):
И, между прочим, не шумите. У меня, можно сказать, голова болит. От всех вас.
Уходит. Дверь закрывается с тихим, но многозначительным щелчком.

ВИТЯ (Тихо) : Мам... А я всё равно буду играть Гамлета. Потому что, у меня есть душа.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (Тихо) : ВИТЯ, душа у всех есть. Только не все знают, что с ней делать.
Тишина. Все сидят, переваривая сказанное. Потом Леночка тихо встаёт. Подходит к чайнику. Открывает крышку. Смотрит внутрь. Помешивает ложечкой. Нюхает. Снова помешивает. Все сидят.

ЛЕНОЧКА (Тихо, не поднимая глаз) : Чай ещё горячий. Можно попить. Кто хочет?
Все молчат. Потом Витя пожимает плечами.

ВИТЯ: Ну, давай. У меня, прямо скажем, горло пересохло. От волнения.

ЛЕНОЧКА (Разливает чай всем. Себе тоже. Все пьют молча. ЛЕНОЧКА садится, открывает книгу, но не читает. Смотрит в чашку.)

ДЯДЯ МИША: (Не поднимая головы от газеты, но хитро) Леночка, а вы нам так и не рассказали, как вы у нас оказались. Вы, как говорится, студентка. А квартира, прямо скажем, не общежитие. Вас, выходит, кто пустил?

ЛЕНОЧКА (Тихо, не поднимая глаз от книги) : Я, образно говоря, пришла. Дверь была открыта. А дальше, как говорится, всё как в детективе. Сначала завязка. Потом развитие действия. А потом, прямо скажем, развязка. Только я ещё не знаю, какая.

ДЯДЯ МИША (Поднимает голову, смотрит на неё) : Это, выходит, не ответ. Это, выходит, загадка. А я, прямо скажем, загадки не люблю. Я трубы люблю. И ответы.

ЛЕНОЧКА (Тихо, с лёгкой улыбкой) : А я люблю детективы. Там всегда есть ответ. Только его надо найти. А я, выходит, пока ищу.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (Холодно) : Леночка, вы не в книге. И не в театре. Вы, прямо скажем, в моей квартире. И я, можно сказать, имею право знать, кто вы такая. Потому как последнее время вы стали, между прочим, часто заглядывать в мою приоткрытую дверь. В понедельник, надо полагать, за солью. В среду, можно сказать, за спичками. В пятницу, прямо скажем, за кипятком. А в воскресенье, я вам доложу, вообще без предлога. Просто так прошли. И, между прочим, посмотрели. И, надо полагать, не на обои. А на мои бумаги. И, я вам доложу, это уже не совпадение. Это, можно сказать, система.

ЛЕНОЧКА: (Тихо, закрывая книгу) Я, надо полагать, студентка. Я, в некотором роде, снимаю комнату. Я, в каком-то смысле, пью чай. И, выходит, читаю детективы. Или, может быть, вам, ещё и отпечатки пальцев снять? Для полноты картины, так сказать. А то я, смею надеяться, и так веду себя максимально прозрачно для данного коммунального учреждения.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: (Тихо) Леночка, вы, смею заметить, странный человек. И, выходит, я начинаю жалеть, что пустила вас в эту квартиру.

ЛЕНОЧКА: (Тихо, снова открывая книгу) А я, можно сказать, не жалею. Потому что, прямо скажем, здесь очень интересно. И, надо полагать, ещё не всё закончилось.
Она делает глоток чая. Все молчат. Тишина такая, что слышно, как капает кран.

Вдруг дверь открывается. Входит Антонина Семеновна. Она бледная, но держится с достоинством. Прижимает руку к виску. Смотрит на всех усталым, но зорким взглядом.
Антонина Семеновна (Тихо, но твёрдо. Садится.) :  Только не начинайте. Я вас прошу. У меня мигрень. И если вы снова начнёте про двадцать лет назад, я не выдержу. Я просто упаду. И тогда вам, между нами говоря, придётся меня выносить. А выносить меня, тяжело. Я, можно сказать, женщина с характером.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Антонина, вы мне лучше скажите, почему у нас в квартире тараканы? Они у меня уже в шифоньере живут. Я вчера открыла — а оттуда делегация выходит. С красными флагами.

АНТОНИНА СЕМЕНОВНА: (С достоинством бывшей учительницы) Это не тараканы, Валентина Петровна. Это экосистема. Биологическое разнообразие, прямо скажем. Они не просто так у вас завелись. Они, надо полагать, индикаторы. Показатель, я вам скажу, экологической чистоты вашего жилища. Тараканы, между нами говоря, очень чувствительные существа. Они только в хороших условиях размножаются. Значит, у вас, прямо скажем, отличная атмосфера. И влажность правильная. И температура. Это, я вам скажу, комплимент вашей комнате, а не проблема. Вы, должны им благодарность объявить. За то, что они выбрали именно ваше жильё. А не, скажем, подвал. Или мусоропровод. Они, прямо скажем, ценители. Интеллигенты в мире насекомых.

РОМАН: (Молча смотрит на Антонину Семеновну. Потом на зажигалку. Щелк. Щелк. Огонь не идет.)

ВИТЯ: Мам, ну дай мне денег! Я тебе клянусь, это последняя проба! Если меня утвердят, я стану звездой! Я буду играть в Большом театре!

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Витя, Гамлет, между прочим, пил яд из черепа. А ты даже из кружки в пивной не удержишь равновесия. В Большом театре, надо полагать, играют трагедию. А ты, прямо скажем, не трагедию играешь, а живёшь её. И спонсирует эту трагедию мой кошелек.

ВИТЯ: Мам, ты меня не любишь! Ты любишь только свои квадратные метры!

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Витя, я люблю свои квадратные метры, потому что они хотя бы не врут. А ты у меня врун. Ты мне в детстве говорил, что не ты съел варенье, а кот. А кот в это время на балконе спал.

ДЯДЯ МИША (Откладывает газету) : Граждане, я вам скажу одну вещь. Жизнь — она как унитаз. Иногда течет, иногда не течет, а иногда вообще засоряется. И главное — не забывать смывать.

ЛЕНОЧКА: Дядя Миша, а вы правда слесарь?

ДЯДЯ МИША: Леночка, я слесарь человеческих судеб. Я у вас тут не только трубы чиню. Я у вас тут и судьбы чиню. Только вот запчасти кончились.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Нервно) : Граждане, может, чаю попьем? Чай без сахара, но с мыслями о вечном. Сахар нынче в дефиците, зато сплетен — завались (смотря на Леночку).
Все молчат. Антонина Семёновна медленно подходит к чайнику. Открывает крышку. Заглядывает внутрь. Нюхает. Берёт ложечку, помешивает. Снова нюхает. Валентине Петровне заваривает чай с шиповником в ее кружке с крышкой. Ставит на стол свою чашку. Потом, не торопясь, доливает чай себе, потом — Вите, потом— Леночке, потом — Дяде Мише, потом — Роману, Потом — снова себе.

 АНТОНИНА СЕМЕНОВНА (Подходит к Валентине Петровне с особенной кружкой) : Валентина Петровна, а вот вам ваш шиповник. Я вам заварила. Вы же говорили, что вам для давления нужно.
Антонина Семёновна ставит перед Валентиной Петровной красивую старинную кружку с темно-красным настоем.
Антонина Семеновна (Заглядывает в кружку, помешивает ложечкой): Ну вот, шиповник заварился. Цвет какой красивый. Как кровь... то есть, как рубин. Пейте, Валентина Петровна. Это вам полезно. Для сердца.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: (Смотрит в кружку) Антонина, вы что, шиповник из моего шкафа взяли? Я его для особых случаев берегла.
(Пьет, морщится) Антонина, вы мне лучше скажите — какой химический элемент вы добавили в этот шиповник? Я, без преувеличения, не чай пью. Я, можно сказать, реактив пью. У меня, после каждого глотка либо зрение улучшается, либо сознание мутнеет. И то, и другое, наводит на мысли. Не хорошие мысли, Антонина Семеновна. Очень нехорошие.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: Валентина Петровна, это витамины. Особые витамины. Для тех, у кого, по сути, слабое сердце и крепкий характер. Пейте, пока горячий. А то, потом будет поздно. И не потому, что остынет. А потому что я больше не буду заваривать.
Валентина Петровна неохотно берет кружку, делает глоток, морщится.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Граждане. Я приняла решение. Раз кот умер...

ВИТЯ (Надежда в глазах) : Мам, ты передумала? Ты мне костюм купишь?

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Витя, замолчи. Я приняла решение написать завещание. Раз кот умер, значит, и мне пора. А то я тут сижу, как памятник себе при жизни. Комнату я отдам студентам. А тебе, Витя, я завещаю свою старую гитару. Будешь дворникам играть. Это честнее.

ВИТЯ (Вскакивает) : Мам! Ты не имеешь права! Я твой сын! Я твой единственный сын!

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Витя, ты у меня единственный, но не единственный, кто хочет мою комнату. Антонина вот тоже хочет. Для Романа. Чтобы он у нее двигатели дома разбирал.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: Валентина Петровна, это клевета! Роман у меня в гараже двигатели разбирает! Дома он только спит!

РОМАН: (Молча кивает)

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Граждане, я устала. Я пойду к себе. Напишу завещание. И запрусь. Чтобы никто не дышал на мою руку.
Валентина Петровна встает. Берет свою кружку с шиповником. И вдруг останавливается. Лицо ее меняется. Она хватается за живот.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА (встает хватается за живот) : Ой... Граждане... Меня что-то... Вниз тянет. В нижний этаж души.

ВИТЯ (Приподымается, тоже берется за живот) : Мам... И меня... От чая, наверное. Безсахарного.

РОМАН (Смотрит на часы, потом на трубу) : Трубы гудят. Зовут.

ЛЕНОЧКА (Краснея, прижимает книгу к груди) : И меня... Как-то резко. От волнения.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Хватается за живот) : Ой... Голубчики... У меня... мигрень перешла в живот...

ДЯДЯ МИША (Встает, кряхтя) : Граждане, я вам скажу одну вещь. Когда природа зовет — это не демократия. Это диктатура кишечника. И тут все равны.

ЛУЖИН (Протискивается в дверь, тщательно, даже демонстративно вытирая ноги о половик. В руках собственная, пустая солонка.) :  Соседи, извините за беспокойство. Я стучал. Мне, между прочим, соль нужна. На столе, я так понял, солонка пустая.
ДЯДЯ МИША: В шкафу, капитан. Вторая полка. Справа.

ЛУЖИН (Подходит к шкафу, открывает, достаёт солонку) : Спасибо, граждане. Я, имейте ввиду, ненадолго. Суп варю.
Лужин берёт солонку. Смотрит на всех. Видит общую суету, держание за животы, панику.

ЛУЖИН (Солонка в руке, с каменным лицом) : А у вас тут, я гляжу, тихий ужас.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: Капитан! У нас тут... биологическая авария! Все, иначе говоря, экстренно требуют удовлетворения естественных потребностей!

ЛУЖИН: Граждане, очередь в туалет — это единственная демократия, которая у нас осталась. Прошу, дамы вперед.
Лужин кивает, разворачивается и выходит. Дверь закрывается.

ВИТЯ (Смотрит на дверь) : Он, между прочим, даже не спросил, что случилось.

ДЯДЯ МИША: (переминаясь с ноги на ногу) Витя, капитан, между прочим, за солью пришёл. А не за сенсациями. У него, прямо скажем, суп на плите.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Граждане, я не могу ждать! У меня кишка тонка для таких нервов! Я в наш!

ВИТЯ: Мам, подожди! Я с тобой! Нет, к 45-й пойду! Там тетя Марина добрая!
Мам... Ты, между прочим, конфету хочешь? От стресса помогает. Я всегда с собой ношу.

ВАЛЕНТИНА ПЕТРОВНА: Витя, какие конфеты!

ВИТЯ: (Тихо, себе под нос) Ну, мам... Это, можно сказать, на удачу.

Он протягивает конфету. Валентина Петровна машинально берёт, и кладёт в карман. Они быстро расходятся в разные стороны, прижав руки к животу.

ЛЕНОЧКА: А я... я в ванную наверное?!

РОМАН: (Молча показывает на дверь)

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: Роман, ты куда?

РОМАН: (Показывает на улицу)

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА:  На улицу?! В мороз?!

РОМАН: (Кивает. Молча выходит.)
Антонина Семёновна бежит за ним.

ДЯДЯ МИША: Граждане, я вам скажу одну вещь. Я в подвал пойду. Там у меня свой туалет. Сантехнический.
Дядя Миша выходит из кухни. Леночка встаёт, прижимает книгу к груди. Идёт за ним. Дядя Миша останавливается, поворачивается к ней.

ДЯДЯ МИША: Леночка, ванна-то, условно говоря, в другой стороне.

ЛЕНОЧКА: Ой, точно... Я, кстати, на местности плохо ориентируюсь. Я север с югом путаю. А восток с западом, вообще не различаю.
Дядя Миша уходит. Леночка разворачивается идёт к ванной. Но на полпути останавливается. Смотрит на коридор. Потом на комнату Валентины Петровны. Дверь приоткрыта.

ЛЕНОЧКА (Тихо, себе под нос) : Сейчас... Или никогда.
Она быстро, почти бегом, проскальзывает в комнату Валентины Петровны. Через минуту выбегает обратно, прижимая к груди книгу. Лицо бледное. Держится за живот.

ЛЕНОЧКА (Громко, чтобы все слышали) : А я... я, между прочим, в ванную! Там, можно сказать, тихо! Я, заметьте, устала! От разговоров! И, имейте ввиду, хочу просто побыть одна! Без вопросов! Без подозрений! И, можно сказать, без писем! Потому что, между прочим, я письма не забирала! И, прямо скажем, ничего не видела! И, можно сказать, не читала!
Леночка выбегает из кухни, прижимая книгу так крепко, что из неё высовывается уголок конверта.
Вбегает Антонина Семёновна берёт кружку. Быстро идёт к комнате Валентины Петровны. Заходит. Через несколько секунд выходит. Кружки в руках нет. Поправляет причёску. Держится за живот.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Кричит в коридор, убегая, голос срывается) : Граждане! Я к соседям! В 42-ю квартиру! Там, меня знают! И, можно сказать, не будут спрашивать, куда я кружку несла! Потому что, между прочим, я её, прямо скажем, не трогала! И всё! И, в некотором этом роде, пошла! К соседям!

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА: убегает, держась за живот, в сторону коридора. Кухня пустеет. На столе остаются недопитые чашки чая. Тишина.
Проходит минута. Слышны шаркающие шаги. В кухню возвращается Валентина Петровна. Она бледная, сжав зубы, прижимает к груди шаль и заходит в свою комнату. Слышен отчетливый, металлический ЩЕЛЧОК шпингалета.
Еще через минуту в кухню начинают возвращаться остальные. Все идут медленно, на ходу застегивая пуговицы, поправляя ремни и выдыхая с облегчением.

ВИТЯ (Входит первым, с блаженным видом, за ним Дядя Миша) : Фух... Соседка, дала мне бесценный совет. Сказала, что Гамлет должен быть внутренне чистым. Я теперь чище некуда. Буквально.

ДЯДЯ МИША (Вытирая руки ветошью) : А я, хочу заметить, до подвала так и не дошел. По дороге понял, что это был, можно сказать, ложный позыв. Как когда труба гудит, а воды нет. Но, прямо скажем, разворачиваться было уже неудобно. Пришлось до угла дойти. И вернуться. С достоинством.

ЛЕНОЧКА (Входит следом, с другой стороны, крепко прижимает книгу к груди, из-за корешка чуть виден уголок конверта) : А я… просто постояла. В ванной, между прочим, отличная акустика. Для обдумывания... сюжетных поворотов.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Входит, поправляя очки, с видом мученицы) : А я… дошла только до соседей, у них все хорошо, живут.
Следом заходит Роман. Все рассаживаются за стол. Наступает момент ложного, умиротворенного покоя. Слышно только, как капает кран.

ВИТЯ (Довольно): Ну вот. Кризис, миновал. Демократия восторжествовала.

ДЯДЯ МИША (Кивает) : Все выжили. Это уже победа.
Вдруг из комнаты Валентины Петровны раздается ГРОХОТ. Звон разбитой посуды. Глухой, тяжелый удар. И абсолютная, звенящая тишина.
Все замирают. Витек медленно поворачивает голову к двери комнаты матери.

ВИТЯ (Тихо, с дрогнувшим голосом) : Мам... Ты где?
ВИТЯ (Панически. Подбегает к двери, дергает) : Мам! Открой! Мам, это я, Витя! Твой Гамлет!

К двери подбегает Леночка. Тоже дёргает ручку.
ЛЕНОЧКА (Тихо, но с надрывом) : Валентина Петровна... Вы, между прочим, там? Я, можно сказать, не нарочно...
К двери подбегает Дядя Миша. Дёргает ручку с профессиональным усилием сантехника.
ДЯДЯ МИША (Кряхтя): Заперто, на шпингалет. Изнутри. Это нехороший признак. Когда человек запирается изнутри, он, прямо скажем, либо спит, либо, между прочим, уже не спит.
К двери подбегает Антонина Семеновна. Дёргает ручку, потом отскакивает, как от горячей плиты.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Голосом, полным ужаса) : Граждане! Она, между прочим, заперлась! А это, можно сказать, значит, что она, прямо скажем, не хочет нас видеть! А если не хочет видеть, значит, ей, между прочим, уже всё равно!
Она хватается за сердце. Витя хватает её за плечи.

ВИТЯ: Антонина Семеновна, вы, попутно, не умирайте! Тут и так одного покойника хватает!

ЛЕНОЧКА (Тихо, прижимая книгу) : Может, она, между прочим, просто уснула?

ДЯДЯ МИША: Уснувшие, можно сказать, не стонут. И, прямо скажем, не падают.
Все молчат. Смотрят на дверь. Тишина такая, что слышно, как капает кран на кухне.
В этот момент Роман молча подходит к группе. Берёт Витька за плечо. Берёт Леночку за плечо. Берёт Дядю Мишу за плечо. Берёт Антонину Семёновну за плечо. Молча раздвигает всех руками, как бульдозер. Отходит на два шага назад. Смотрит на дверь. Прищуривается.

РОМАН (Третье слово за весь вечер) : Отойдите.
Все, ошарашенные, отступают. Разбег. Удар плечом. Дверь с треском вылетает из косяка.
Все замирают на пороге.
Валентина Петровна лежит на полу у окна. Голова набок. В руке — авторучка. На столе перед ней — недописанное завещание. Рядом — опрокинутая кружка из-под шиповника. На столе — половинка конфеты.

ВИТЯ (Шёпотом) : Мам...
Он падает на колени перед телом. Берёт её руку. Рука уже холодная.

ВИТЯ (Тихо, с нарастающим ужасом) : Мам... Ты, между прочим... холодная...

ЛЕНОЧКА (Отворачивается, прижимает книгу к лицу) : Ой...
АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Хватает Романа за рукав) : Роман! Беги! За участковым! Живо!
Роман молча кивает. Выбегает.
Тишина. Все стоят вокруг тела. Витек на коленях. Дядя Миша с кепкой в руке.
Вдруг слышен топот по лестнице. В кухню вбегает Лужин. На нём — трико и майка-алкоголичка. В руке — половинка бутерброда.

ЛУЖИН (Запыхавшись) :  Граждане, я, в скобках замечу, суп варил, когда ваш Роман в дверь ломанулся...
Он замолкает. Видит тело Валентины Петровны в кресле. Голова набок. Авторучка в руке. Пустая кружка.
Лужин роняет бутерброд. Вытаращивает глаза. Поднимает правую руку, как на присяге.

ЛУЖИН (Торжественно, с надрывом) : Капитан полиции — труп!
Все молчат.

ЛУЖИН: (Смотрит на своё трико. На майку. На ноги в тапках. Хватается за голову, разворачивается и выбегает. Слышен бешеный топот по лестнице, грохот, звон, чей-то крик «Куда прёшь, голый?!
Тишина. Все переглядываются.

ВИТЯ (Тихо) : Он, между прочим, вернётся?

ДЯДЯ МИША: (Спокойно) Вернётся. У него, суп на плите. Далеко не уйдёт.

ДЯДЯ МИША: (Снимает кепку, крестится неловко, по-рабочему) Граждане... Это не мигрень. И, прямо скажем, не старость. Это, можно сказать, кое-что похуже.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Стоит в дверях, бледная как полотно, шёпотом) : Граждане... Это, между прочим... завещание... Она, не успела...
Она смотрит на стол. На кружку. На половинку конфеты. И вдруг её глаза расширяются.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Громко, с ужасом) : Граждане! А кружка-то... кружка-то пустая! Она, всё выпила! Всё до дна! И прикусывала, надо полагать, той самой половинкой конфеты! Прямо, можно сказать, запивала шиповником и заедала конфетой! Как, в ресторане! С аппетитом!
Все смотрят на кружку. Потом друг на друга. Тишина. Через полминуты — снова топот. В кухню вбегает Лужин. На нём — то же трико, но сверху накинута полицейская рубашка с погонами. Рубашка застёгнута, одна пуговица криво. В руке — блокнот.
ЛУЖИН (С достоинством, поправляя погон) : Так. Граждане. Капитан полиции Лужин. При исполнении. И, прямо скажем, в форме. Частично.
Он подходит к телу. Приседает. Смотрит на кружку. На половинку конфеты. На завещание.

ЛУЖИН (Тихо) : Граждане... Это, между прочим, убийство. И, прямо скажем, кто-то из вас — убийца.
Он открывает блокнот.

ЛУЖИН: Так… По порядку. Кто последний видел Валентину Петровну живой?
Все молчат.
Медленно обводит присутствующих взглядом. Не тяжелым, нет. Скорее, очень вежливым, как смотрят на людей, которые только что с умным видом сказали, что Земля плоская. Усмехается.

ЛУЖИН: Тишина. Понимаете, какая тишина. Даже как-то... культурно так молчите.
Значит, так. Либо у всех вас сегодня такая... избирательная память. Память, которая, скажем, прекрасно помнит, кто на ком женился в восемьдесят третьем году, но совершенно, абсолютно начисто забывает, кто последний видел Валентину Петровну живой пять минут назад.
Либо... (делает паузу, слегка разводит руками) либо человек, который это сделал, стоит прямо здесь. В этой самой комнате.

ЗАНАВЕС ПЕРВОГО ДЕЙСТВИЯ

АКТ ВТОРОЙ
Дверь в комнату Валентины Петровны заколочена досками, на ней висит бумажка с надписью "МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ. НЕ ВХОДИТЬ." написанной корявым почерком Лужина.
За столом сидят все, кроме Валентины Петровны. ВИТЯ — в своём дырявом пиджаке, нервно теребит пуговицу. ЛЕНОЧКА — прижимает к груди книгу, из которой по-прежнему торчит уголок конверта. ДЯДЯ МИША — с газетой, но газета вверх ногами. АНТОНИНА СЕМЁНОВНА— поправляет очки, оглядывается по сторонам.
Капитан Лужин расхаживает по кухне. На нём — то же трико, рубашка с погонами. В руке — блокнот и авторучка. Солонка стоит на столе, нетронутая.

ЛУЖИН (Останавливается посреди кухни, обводит всех взглядом) : Граждане. Прошу внимания. Мы, я вам доложу, имеем классическое преступление. Труп. Запертая комната. И, прямо скажем, полный комплект подозреваемых. А именно — все вы.
Все вздрагивают. Витя нервно сглатывает.

ЛУЖИН (Открывает блокнот) : Так. Начнём по порядку. И, надо полагать, без фокусов. Кто желает говорить первым?
Тишина. Все переглядываются.

ЛУЖИН (Вздыхает) : Граждане, я вам скажу одну вещь. В полиции есть правило: кто молчит — тот подозреваемый. А кто говорит — тот тоже подозреваемый. Так что, выходит, выбор невелик.

ДЯДЯ МИША: (Не поднимая головы от перевёрнутой газеты) Капитан, а вы, пуговицу криво застегнули. У вас, одна в другую петлю попала.

ЛУЖИН (Смотрит на себя, пожимает плечами, не меняя выражения лица) : Дядя Миша, вы, надо полагать, газету вверх ногами держите. Так что, выходит, мы квиты. А пуговицы — это не главное. Главное, я вам доложу, — содержание. А не форма.

ДЯДЯ МИША (Смотрит на газету, переворачивает её) : А, точно. Это от волнения. У меня с детства так. Когда нервничаю — всё вверх ногами вижу.

ЛУЖИН (Записывает в блокнот) : Так. Свидетель номер один — Дядя Миша. Свидетельствует, что, выходит, видит всё вверх ногами. Это, я вам доложу, важно. Очень важно. Записываю.

ДЯДЯ МИША (Смутившись) : Да я, прямо скажем, это... в смысле...

ЛУЖИН (Перебивает) : Дядя Миша, не оправдывайтесь. Оправдания, надо полагать, — это первое, что записывает следователь. Потому что, прямо скажем, невиновные не оправдываются. Они, я вам доложу, возмущаются. А виновные — оправдываются. Так что, выходит, вы себя уже немного выдали.

ДЯДЯ МИША (Обиженно) : Да я, прямо скажем, вообще-то...

ЛУЖИН (Поднимает руку) : Стоп. Дядя Миша, вы, надо полагать, последним видели Валентину Петровну живой. Когда она, выходит, ушла по своим делам.

ДЯДЯ МИША (Кряхтя) : Это правда. Она, надо полагать, ушла. И, выходит, потом пришла. Писать. Завещание.
ЛУЖИН (Оживлённо) : Завещание?! Это, без преувеличения, новое обстоятельство! А вы, надо полагать, видели, что она писала?

ДЯДЯ МИША (Пожимает плечами) : Я, откровенно говоря, не видел. Я, я вам доложу, человек принципов. Но, выходит, она, надо полагать, торопилась куда-то. Очень, откровенно говоря, торопилась. Как человек, у которого, выходит, дело горит. А какое дело — я, прямо скажем, не знаю. И, надо полагать, не хочу знать. Я в чужие дела не лезу. Я, прямо скажем, только свои трубы чиню.

ЛУЖИН (Записывает) : Торопилась. Интересно. Очень, надо полагать, интересно. А вы, Дядя Миша, после того как она ушла, что делали?

ДЯДЯ МИША (Кряхтя) : Я, по большому счету, в подвал пошёл. Туалет, я вам доложу, у меня там. Сантехнический.

ЛУЖИН (Прищуривается) : В подвал. А вы, Дядя Миша, в подвале, надо полагать, трубы не чинили?

ДЯДЯ МИША (Запинаясь) : Чинил. То есть... нет. То есть... я, по сути, просто...

ЛУЖИН (Улыбается) : Вот именно. "Просто". А я вам скажу одну вещь. В подвале, надо полагать, есть окно. А из окна, выходит, видно кухню. И, прямо скажем, коридор. Так что, Дядя Миша, если вы, надо полагать, в подвале были, то, выходит, вы могли всё видеть.

ДЯДЯ МИША (Бледнея) : Я, собственно, ничего не видел! Я в подвале был! А в подвале, надо полагать, темно. И, выходит, в темноте, прямо скажем, не подглядишь. Даже если очень хочется. А мне не хотелось!

ЛУЖИН (Записывает) :  Свидетель номер один, выходит, утверждает, что не подглядывал. Но, прямо скажем, мог видеть. Записываю.
Лужин поворачивается к Антонине Семёновне.

ЛУЖИН: Антонина Семеновна. Вы, надо полагать, последней видели Валентину Петровну... в каком состоянии?

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Поправляя очки, голос дрожит) : Она, прямо скажем, была жива. И, я вам доложу, здорова. Ну, то есть... она, надо полагать, жаловалась, на чай. Но, выходит, это, прямо скажем, не смертельно.

ЛУЖИН (Прищуривается) : А вы, Антонина Семеновна, после того как она ушла, что делали?
АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Запинаясь) : Я, прямо скажем, к соседям ходила. В 42-ю квартиру. По лестнице.

ЛУЖИН (Записывает) : В 42-ю. А вы, надо полагать, кружку с чаем Валентины Петровны в её комнату не относили?
Тишина. Антонина Семёновна бледнеет.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Тихо) : Я, прямо скажем, просто... кружка, я вам доложу, осталась на столе. И, я её, выходит, поставила. На место. Чтобы порядок был.

ЛУЖИН (Улыбается) : Порядок. Интересно. Очень, надо полагать, интересно. А вы, Антонина Семеновна, в комнате Валентины Петровны, я вам доложу, ничего не трогали?

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Голос срывается:) Ничего! Я, честно говоря, только кружку! И, надо полагать, ушла! Сразу! И, выходит, больше не возвращалась!

ЛУЖИН (Записывает) : Свидетель номер два, прямо скажем, утверждает, что только кружку. Записываю.
Лужин поворачивается к Леночке.

ЛУЖИН: Леночка. Вы, надо полагать, тоже в коридоре были. Когда все в туалет побежали.

ЛЕНОЧКА (Прижимая книгу, тихо) : Я, так сказать, в ванную шла. И, выходит, заблудилась.

ЛУЖИН (Прищуривается) : Заблудились. В коридоре. Где, я вам доложу, всего две двери. И, прямо скажем, одна из них — ваша.

ЛЕНОЧКА (Краснея) : Я, по всей вероятности, на местности, выходит, плохо ориентируюсь.

ЛУЖИН (Записывает) : Свидетель номер три, по всей вероятности, заблудился в коридоре. Записываю. А вы, Леночка, книгу, надо полагать, почему так крепко прижимаете?

ЛЕНОЧКА (Ещё крепче прижимает книгу) : Это, по правде говоря, детектив. И, я боюсь, что забуду сюжет.

ЛУЖИН (Улыбается) : Детектив. Про убийство, наверное. Очень, прямо скажем, уместно. А вы, Леночка, в этой книге, надо полагать, не закладку держите?

ЛЕНОЧКА (Молчит. Потом тихо) : Конверт.

ЛУЖИН (Оживлённо) : Конверт?! А что в конверте?

ЛЕНОЧКА (Ещё тише) : Письма.

ЛУЖИН (Записывает) : Свидетель номер три, надо полагать, держит в книге письма. Записываю. А чьи, прямо скажем, эти письма?

ЛЕНЧКА (Молчит. Потом совсем тихо) : Валентины Петровны. Все вздрагивают. Витя медленно поворачивает голову к Леночке.

ВИТЯ (Тихо) : Мамины письма?

ЛЕНЧКА (Кивает) : Я, прямо скажем, нашла. В комнате. Когда, надо полагать, заблудилась.

ЛУЖИН (Улыбается) : Заблудились. В комнате Валентины Петровны. Где, я вам доложу, нашли её письма. Очень, прямо скажем, интересно. Очень.
Лужин подходит к Леночке, берет у нее конверт. Читает про себя. Лицо его меняется.
Лужин поворачивается к Вите.

ЛУЖИН: Витя. Ты, надо полагать, последним говорил с матерью. Перед тем как она, я вам доложу, ушла к себе.

ВИТЯ (нервно) : Да, я ей конфету предложил. Шоколадную. С начинкой. Для настроения. А что, по-вашему? Человеку плохо — ты ему что? Правильно. Конфету. Шоколадную. С начинкой. Это же естественно. Это же, можно сказать, первая помощь. Ну, моральная. А начинка — это уже, так сказать, для души. Чтоб наверняка.

ЛУЖИН (Прищуривается) : Но Валентина Петровна съела только половинку конфеты. А вторую, прямо скажем, половину она, надо полагать, недоела!?

ВИТЯ (Запинаясь) : Недоела. То есть... это... я, прямо скажем, не знаю! Я, я вам доложу, не смотрел! Я, судя по всему, думал — съела! Она, всегда всё до конца доедала! У неё принцип был — ничего не выбрасывать!

ЛУЖИН (Тихо) : Принцип. Очень, надо полагать, полезный принцип. Особенно, когда речь идёт, прямо скажем, о конфетах с неизвестной начинкой.

ВИТЯ (Бледнея) : С какой... с какой начинкой?!

ЛУЖИН (Прищуривается) : А вы, Витя, не подскажете, куда, надо полагать, делась вторая половинка? Та, которую мать, я вам доложу, недоела?
Тишина. Витя медленно, очень медленно, прижимает руку к карману пиджака.
ВИТЯ (Тихо) : Вторая... вторая половинка... она, прямо скажем...

ЛУЖИН (Наклоняется ближе) : Она, надо полагать, у вас?

ВИТЯ (Молчит. Потом совсем тихо) : В кармане.

ДЯДЯ МИША (Кряхтя) : В кармане! Граждане, я вам, прямо скажем, одну вещь скажу. Когда человек, надо полагать, конфету в карман прячет — это, я вам доложу, не от жадности. Это, выходит, от страха.

ЛУЖИН (Протягивает руку) : Покажите.
Витя медленно, дрожащими руками, лезет в карман. Достает вторую половинку конфеты. Кладет на стол.

ВИТЯ (Тихо) : Вот... я, прямо скажем, не трогал... я, надо полагать, просто... испугался... когда она, я вам доложу, упала... я, прямо скажем, подумал... вдруг, надо полагать, это из-за конфеты... и, выходит, убрал...

ЛУЖИН (Смотрит на половинку) : Убрали?! Чтобы, надо полагать, никто не увидел? Или чтобы, как говорится, никто не съел?

ВИТЯ (Всхлипывает) : Я, я вам доложу, не знаю! Я, честно, ничего не знаю! Я просто... испугался! Я думал — она уснула! Я не думал, что она... что она...
Витя не может закончить. Закрывает лицо руками.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Тихо, поправляя очки) : Граждане... может, он, и правда... не знает? Может он просто... испугался? Как ребёнок?

ЛУЖИН (Смотрит на неё) : Ребёнок, Антонина Семеновна, прямо скажем, половинки не прячет. А взрослые, надо полагать, прячут.
Пауза. Все смотрят на половинку конфеты на столе.

ДЯДЯ МИША (Тихо) : Капитан... а вы, конфету-то... понюхали?

ЛУЖИН (Берёт половинку, нюхает) : Пахнет, надо полагать, шоколадом. Ничего подозрительного не усматривается.

ЛЕНОЧКА (Тихо, прижимая книгу) : А может, она, и правда... от шиповника? От вашего, Антонина Семеновна?
Все поворачиваются к Антонине Семёновне. Антонина Семёновна бледнеет.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Голос срывается) : От моего... шиповника? Я, значит, туда ..., надо полагать, только витамины... я, я вам доложу, ничего...

ЛУЖИН (Смотрит на неё) : Витамины. Очень, надо полагать, интересные витамины. От которых, прямо скажем, в гробу оказываются.

АНТОНИНА СЕМЁНОВНА (Хватается за сердце) : Граждане! Я, прямо скажем, не виновата! Я, надо полагать, только кружку... я, я вам доложу, только кружку отнесла!

ЛУЖИН (Тихо) : Кружку. Отнесли. Очень, надо полагать, интересно. А вы, Антонина Семеновна, не подскажете, зачем, вы кружку отнесли?
Антонина Семёновна молчит. Смотрит в пол.

ДЯДЯ МИША (Тихо) : Граждане... я вам, по правде говоря, одну вещь скажу. У нас, надо полагать, тут два варианта. Либо, Витя конфету начинил. Либо, прямо скажем, Антонина Семёновна шиповник. И, по-видимому, кто-то из них, выходит, врёт.

ЛУЖИН (Обводит всех взглядом) : А может, Дядя Миша, и трое. И, надо полагать, трое хотели, я вам доложу, одного и того же. Квартиры. (Он поднимает в верх конверт) Я хочу вам сказать одну важную вещь. Это, надо полагать, не просто письмо. Это, я вам доложу, признание. И, прямо скажем, в нём написано... кое-что интересное.
(Продолжает) И Леночка, надо полагать, догадывалась об этом. Каким образом — я, прямо скажем, не знаю. Но, я вам доложу, догадывалась. И, надо полагать, для полной уверенности ей, прямо скажем, нужен был документ. Завещание. Которое, я вам доложу, Валентина Петровна, надо полагать, написала. И, прямо скажем, спрятала у себя в комнате.
Лужин делает паузу. Смотрит на Леночку.
(Тихо) Но, надо полагать, как, прямо скажем, зайти в комнату, когда все, я вам доложу, на кухне? Когда все, прямо скажем, смотрят? Когда, надо полагать, каждый шаг на счету? Вот, я вам доложу, тогда у Леночки и возникла идея. Гениальная, прямо скажем, идея. Всех, надо полагать, отправить прочистить кишечник.
Все переглядываются.

ЛЕНЧКА (Молчит. Потом тихо, с дрожью в голосе) : Я, честно говоря... я, надо полагать, не подсыпала... я, только... только слабительное... из аптеки... для себя... купила... на случай, прямо скажем, запора... а потом, должно быть, подумала... что, можно... можно и в чай... чтобы, прямо скажем, все... все разбежались...
Леночка закрывает лицо руками. Плачет. Все смотрят на Леночку.

ДЯДЯ МИША (Кряхтя, поправляя ремень на штанах) : Граждане, я вам, одну вещь скажу. Я, откровенно говоря, ничего не видел. Я, в чайник не заглядывал. У меня, прямо скажем, профессиональная деформация. Я, выходит, только в трубы смотрю. А чайник, надо полагать, — это не труба. Это, я вам доложу, посуда. А посуда, прямо скажем, не моя специализация.
(Делает паузу, смотрит на Леночку с профессиональным сочувствием)
Но, надо полагать, если бы я, прямо скажем, увидел, что она туда сыпанула, я бы, не подумал, что это слабительное. Я бы, выходит, подумал, что это, прямо скажем, кальцинированная сода. Для профилактики засоров. Потому что, надо думать, когда человек сильно нервничает, у него, не только кишечник, но и фановые трубы сужаются. А сода, выходит, расширяет. И морально, и гидравлически.
(Разводит руками)
Так что, не надо воспринимать это как слабительное. Воспринимайте как профилактику засоров. Леночка, не преступница. Она, скорее всего, сантехник-любитель. Просто, перепутала чайник с унитазом. А это, выходит, уже не уголовщина. Это, очевидно, бытовая некомпетентность. И, по большому счету, штраф по статье 7.21 КоАП РФ. Но не более того.
Пауза.

ЛУЖИН (Поднимает глаза) : Витя. Твоя мать, надо полагать, хотела переписать квартиру... не на тебя.

ВИТЯ (Вскакивает) : Не на меня?! А на кого?!

ЛУЖИН (Смотрит на него) :  На Леночку. Лена, судя по письму, внучка маминого давнего знакомого.
Тишина. Все смотрят на Леночку. Леночка смотрит на письмо. Бледнеет.

ВИТЯ (Тихо, с нарастающим ужасом) : На... Леночку?

ЛУЖИН (Кивает) : Именно. И, надо полагать, Витя, прямо скажем, ты об этом знал. Поэтому, я вам доложу, и предложил матери конфету. Чтобы, прямо скажем, она не успела.

ВИТЯ (Вскакивает со стула, падает обратно, закрывает лицо руками): Я... я, прямо скажем, не знал... я думал... думал, она передумает... сама...

ЛУЖИН (Закрывает письмо) : Думал. Очень, прямо скажем, удобно. Думать, надо полагать, можно о чём угодно. А делать, я вам доложу, — нельзя.
Пауза.

ЛУЖИН: Так. Граждане. Я вам скажу одну вещь. У нас, надо полагать, не просто убийство. У нас, я вам доложу, драма. С мотивом. С наследством. И, прямо скажем, с конфетой.
Лужин кладёт письмо в карман. Обводит всех взглядом.

ЛУЖИН: Граждане. Дело, надо полагать, закрыто. Убийца, прямо скажем, найден. И, я вам доложу, это...
В этот момент в кухню входит Роман.

РОМАН (В руках у него — большой свёрток. Он молча, но уверенно, кладёт его на стол. Разворачивает. Внутри — двигатель.): Нашёл. В подвале.
Все смотрят на двигатель. Потом на Романа. Потом друг на друга.

ЛУЖИН: (Тихо) Граждане. Я вам прямо скажу одну вещь. У нас, надо полагать, не просто убийство. У нас, я вам доложу, ещё и... двигатель.
Занавес медленно опускается.
ЗАНАВЕС