Гибель Герды

(В воздухе стоит тяжелый, удушливый запах сгоревшего пороха, тротила и сухой степной травы. Вокруг медленно оседает пыль после короткого, яростного боя. Немецкая овчарка Герда крупная, чепрачного окраса, с порванным в прошлых командировках ухом лежит на боку в истоптанной грязи. Из глубокой раны на стыке шеи и плеча толчками бьёт тёмная, горячая кровь, мгновенно пропитывая шерсть и камуфляж человека. Собака хрипит, из пасти идёт розовая пена, но её карие глаза неотрывно, с абсолютным доверием смотрят в лицо хозяина.)

Командир… Родной мой, не дави так сильно на плечо, твои пальцы в медицинских перчатках дрожат, они пахнут резиной, йодом и твоим собственным потом, так пахнет твой страх за меня. Я чувствую, как ты судорожно пытаешься сорвать зубами обёртку от перевязочного пакета, как кричишь в рацию срывающимся, незнакомым голосом: «Девятый, я „Сокол“! У меня Герда „триста“! Тяжелая! Сквозное в шею, артерия! Запросите вертушку, суки, быстрее!» Не кричи, вожак, от твоего крика мне хочется встать и защитить тебя снова, но лапы меня больше не слушают. Они стали тяжелыми, словно налились свинцом, из меня слишком быстро уходит тепло. Наш бронежилет К9 не спас, пуля прошла чуть выше жесткого титанового ворота, слишком крупный калибр, слишком близкое расстояние. Ты ведь помнишь, как мы шли по этой зелёнке минуту назад? Я шла первой, мой хвост был опущен, уши прижаты, я дала тебе знак, мой нос поймал этот едва уловимый, чужой запах, оружейное масло, чужой пот и металл. Там, в густом кустарнике, сидел человек, когда я увидела, как из листвы плавно поднимается чёрное дуло, направленное прямо тебе в грудь, у меня не было времени на лай или команду. Собачье сердце не умеет сомневаться, нас учили на полигоне в питомнике, «Защита проводника». Но там это была игра за резиновый мяч и похвалу, а здесь, на этой грязной тропе, я просто знала, если эта раскалённая железная оса прошьёт твою куртку, мой мир разлетится на куски. Без тебя этот мир пуст, моя жизнь принадлежит тебе с того самого дня, как ты забрал меня упрямого, выбракованного за сложный характер подростка. Ты поверил в меня, ты часами сидел в моём вольере, лечил мои разбитые на полосе препятствий лапы, делил со мной тушенку из сухпайка в ледяных окопах. Ты думал, что ты ведёшь меня на поводке, на самом деле это я вела тебя сквозь войну. Я сделала этот рывок, один короткий, мощный прыжок вперёд, и приняла удар на себя. Помню только оглушительный треск, страшный толчок, отбросивший меня назад, и то, как ты, падая вместе со мной, успел вскинуть автомат, твоя очередь была быстрее. Ты цел, Командир, на тебе ни царапины, значит, мой пост выставлен не зря. Как странно… Земля под до мной больше не дрожит от разрывов, картинка по краям глаз темнеет, сужается в маленькую точку. Я больше не вижу твоих нашивок, не вижу неба, только твой силуэт, но я всё еще чувствую твоё дыхание. Твои солёные, горячие слёзы падают мне на мокруй нос, смешиваясь с кровью. Ты целуешь меня в лоб, прямо между ушей, и шепчешь: «Держись, девочка, держись, Герда, это приказом!» Прости, вожак, этот приказ я выполнить не смогу, огонь в груди затухает, уступая место лёгкой, убаюкивающей прохладе. Мне кажется, что мы снова дома, на базе, раннее утро, роса на траве, пахнет мокрым лесом, и ты держишь в руках мой любимый потрёпанный апорт. Я засыпаю, мой долг исполнен, проводник спасён, живи долго командир, не кори себя, собачий век короткий, но моя жизнь была великой, потому что в ней был ты. Прижми меня ближе в последний раз, скажи мне тихо, прямо в ухо, пока я ещё слышу твой голос в этой темнеющей тишине… Герда… Герда была хорошей девочкой?

(Слабый, последний толчок хвоста по окровавленной земле тяжелый, долгий выдох, больше Герда не дышит. Её стекленеющие глаза остаются открытыми, навсегда запечатлев в себе образ плачущего человека, ради которого она отдала всё.)