Неудобный Евгений Евтушенко

 Евгений Александрович Евтушенко (при рождении Гангнус; 18 июля 1932 (по паспорту — 1933), Зима] по другим данным — Нижнеудинск, Иркутская область — 1 апреля 2017, Талса, Оклахома, США) — советский и российский поэт, прозаик. Также известен как режиссёр, сценарист, публицист, чтец-оратор, актёр и фотограф. Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе

       Из раннего…

 Если мы коммунизм построить хотим,
 трепачи на трибунах не требуются.
 Коммунизм для меня — самый высший интим,
 а о самом интимном не треплются.
 
       - Из поэмы – «Считайте меня коммунистом»

       И ещё…

 И сквозь рыла, ряшки, хари
 целовальников, менял,
 словно блики среди хмари,
 Стенька лица увидал.
 Были в лицах даль и высь,
 и в глазах угрюмо-вольных,
 словно в тайных малых Волгах,
 струги Стенькины неслись.

 Стоит всё стерпеть бесслёзно,
 быть на дыбе, колесе,
 если рано или поздно
 прорастают лица грозно
 у безликих на лице.

      — Из  поэмы «Братская ГЭС», глава
      «Казнь Стеньки Разина»

      И ещё…

 Нет. Сталин не умер...
 Считает он смерть поправимостью,
 Мы вынесли из мавзолея его,
 Но как из наследников Сталина
 Сталина вынести?".

      - Из стихотворения «Наследники Сталина»

      Его карьера сродни комете. В восемнадцать лет он опубликовал первое стихотворение, в девятнадцать стал самым молодым членом Союза писателей СССР. Его сборники и выступления на вечерах в Большой аудитории Политехнического музея, ставшей символом оттепели 60-х годов, вместе с Робертом Рождественским, Беллой Ахмадулиной, Андреем Вознесенским и Булатом Окуджавой сделали Евтушенко ещё одним символом шестидесятников.
      В Политехе  был поэтический вечер-концерт в пользу Вьетнама, воевавшего тогда с США. Его звёздами были Илья Эренбург, Роберт Рождественский, Расул Гамзатов, Белла Ахмадуллина и Евгений Евтушенко. Тогда на них ходили как на поющих звёзд сегодня. Зал недовольно шумел лишь раз, когда на сцену вышел Сергей Михалков, имевший репутацию рупора власти, и взорвался бурей восторга, когда читать начал Евтушенко.  Многие в те годы, считали Евгения Евтушенко «разряженным выскочкой» и не признавали. Уже тогда «Евтух» наряжался не как все — в костюмы, а носил «попугайско-гавайские» рубахи или одевался в богемный чёрный цвет. И всё же он потряс Большую аудиторию Политеха стихотворением «Несвобода». Он говорил о том, о чём все молчали: о том, что несвободен от всего — от несправедливости и фарисейства, от кастовости и унижения, от слов «жид» и «политзэк». Но и тогда он всех возмутил. Закончил вступление провокацией:

 И долго буду тем любезен я народу,
 Что в мой жестокий век,
 Я славлю несвободу.

       Интеллектуалы его осуждали за манию величия: всё же сравнение себя с Пушкиным — это чересчур, а американский обозреватель Роберт Шелтон в номере The New York Times за 28 октября 1963 года сравнил молодого Боба Дилана «со свободолюбивым русским Евтушенко». Многие  признавали  творчество  Евтушенко, но самого поэта ещё долго, как и Сергея Михалкова, считали «певцом власти» — и за стихи во славу Ленина и Сталина, и за воспевание «трудовых будней коммунизма». Вот за это и не любили — поэт умел находить общий язык с властями при любом режиме. В 1962-м «Правда» опубликовала ставшее широко известным  стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина», приуроченное к выносу из мавзолея тела вождя. А полемику и страх вызвали другие его стихи — «Бабий яр» (1961), «Письмо Есенину» (1965), «Танки идут по Праге» (1968). Это уже был вызов власти, хождение по раскалённым углям. Несмотря на столь смелую критику, поэт продолжал печататься и много ездить по миру. И за то, что в то время как народ жил за «железным занавесом», Евтушенко объездил весь земной шар, его тоже не любили.
        Однажды на приёме у Беллы Ахмадулиной Василий Шукшин, выпив, едко заметил земляку Евтушенко: «Ты же вырос в Сибири, на станции Зима, а носишь галстук-бабочку, как последний пижон!». Евтушенко в миг парировал: «А твои кирзачи — не пижонство?». Так появилось стихотворение «Галстук-бабочка», написанное в 1976-м. В нём Евтушенко согласился снять галстук-бабочку, если Шукшин скинет сапоги.
Это был вызов уже не власти, а коллегам по цеху — творческой интеллигенции.        Пожалуй, единственный, кто оценил антикорпоративную смелость Евтушенко — его непримиримый оппонент Иосиф Бродский. «…При всей подоностости Евтушенко мне он симпатичнее, чем многие из интеллигенции, кокетничающей с народом и заискивающие с властью. У Евтуха русский язык всё-таки есть. Ну что такое Евтух? Это такая большая фабрика по самопроизводству. Он работает исключительно на самого себя и не делает из этого секрета. То есть абсолютно откровенен. В отличие от "интеллигенции" он не корчит из себя poetemaudit — "проклятого поэта", богему, тонкача и знатока искусства», — сказал Бродский в одном из интервью.
Эта фраза дорогого стоит ещё и потому, что контекст эпохи был непрост. Ведь Евгений Евтушенко, когда Иосифа Бродского изгнали из страны «за тунеядство», был одним из немногих, кто последовательно выступал против его преследования, как он выступал в защиту других диссидентов — Александра Солженицына и Юлия Даниэля. Ещё он демонстративно не явился на исключение Бориса Пастернака из Союза писателей, написал письмо в защиту уже изгнанного из СССР Солженицына, направил телеграмму протеста генсеку Компартии Брежневу с осуждением ввода советских войск в Чехословакию. За что, кстати, Бродский не собирался благодарить поэта. Со слов Сергея Довлатова, известна крылатая фраза Бродского: «Если Евтушенко против колхозов, то я — за». Также Бродский критиковал избрание Евтушенко почётным членом Американской академии искусств и словесности в 1987 году.
Таков был Евгений Евтушенко — яркий, скандальный, неудобный, с вечно раздражающей большинство позицией. Неспроста его манифестом стала фраза: «Поэт в России — больше, чем поэт». Правда, ирония его судьбы, пожалуй, в том, что его новая Россия мало или почти не знает. С 90-х Евтушенко переехал в США. Там, в городке Талсе, где 450 тысяч жителей и четыре университета, он читал  лекции о русской поэзии, европейском и русском кино. И признавал , что счастлив, что три тысячи американцев изучали  русский язык и культуру. И снова у  Евтушенко -  провокация. Он считал, что поэтическое мышление уходит из России. Священное место поэзии заняли  публицистика и трибуны, собственно, та эпоха, которую он приближал  своим творчеством и непримиримой гражданской позицией как раз трибуна. Но ему в новом времени, как и Солженицыну, которого слушали, но не слышали после его возвращения в Россию, тоже не нашлось места. За новой Россией он наблюдал  со стороны и с долей ностальгии:

 Я разный — я натруженный
                и праздный,
 я целе- и нецелесообразный,
 я весь несовместимый,
                неудобный,
 застенчивый и наглый,
                злой и добрый.
 Я так люблю, чтоб всё перемежалось!
 И столько всякого во мне перемешалось —
 от запада и до востока,
 от зависти и до восторга!