Третий глаз

   
                Глава первая.


Доктор Эммануил Маркович Соловьёв вошёл в палату, когда младенцу было несколько  часов от роду.

Он нёс в руках стерильный лоток. На лотке лежали пять предметов : две тонкие кисточки из беличьего волоса, стеклянный флакон с прозрачной жидкостью, второй флакон — с голубоватой, и маленькое зеркальце на длинной ручке. Ничего больше. Ни скальпеля, ни шприца, ни иглы. То, что он собирался сделать, требовало не силы, а точности и своевременности .

Мальчик лежал в кювезе, поджав ножки. Он вовсю кричал — так, как кричат все младенцы: отчаянно, требовательно, не понимая, зачем его вытащили из тёплой темноты в этот холодный, яркий, шумный мир. Доктор подождал, пока малыш успокоится . Потом наклонился.

Родничок : мягкая, пульсирующая площадка на темени, где кости черепа ещё не срослись. Через неё можно было увидеть — если знать, как смотреть, — как бьётся мозг. Эммануил Маркович знал. Он смотрел на этот родничок так, как другие смотрят на лицо.

Но сегодня он смотрел не только на темя. Он смотрел и на лоб. Точку между бровями и несколько выше. Туда, где у взрослых давно срослась кость, а у младенца ещё оставалась тонкая, податливая мембрана. Два окна. Одно — в темя. Другое — в лоб. И оба открыты. Оба ждут.

Доктор понял это ещё в первых опытах: делать надо сразу. Не по частям. Не через месяц, не через два. Потому что мозг растёт целиком, и запись, и зрение — они должны развиваться вместе , одновременно . Как корни и крона одного дерева. Если ввести клетки в родничок сегодня, а в лоб — завтра, они не срастутся в единое целое. Запись будет отдельно. Глаз — отдельно. А надо, чтобы они были одним.

Он обмакнул кисточку в первый флакон. Жидкость была густой, чуть опалесцирующей, с лёгким запахом — не лекарства, а чего-то живого, вроде свежескошенной травы. Внутри,если смотреть под микроскопом, двигались стволовые                клетки - предшественницы нейронов. Ещё не нейроны, ещё не глия — просто клетки, которые знали, кем им стать.

Кисточка коснулась родничка.

Мальчик дёрнулся. Доктор замер. Но младенец не заплакал — только вздохнул, глубоко, как будто ему стало легче. Жидкость впиталась мгновенно, без следа. Клетки ушли в мозг — туда, где формировались извилины, где закладывались синапсы, где память ещё не началась.

Эммануил Маркович не стал ждать. Он взял вторую кисточку — ещё тоньше первой. И второй флакон. Жидкость в нём была другой: чуть голубоватой, холодной на вид. В ней жили клетки-предшественницы, которые должны были стать не нейронами, а фоторецепторами. Но не теми, что в глазах. Другими. Те, что формируют третий глаз.

Он обмакнул кисточку. И коснулся лба — той самой точки между бровями.

Мальчик снова дёрнулся. Но опять не заплакал. Только затих. Совсем. Как будто внутри него что-то встало на место. Что-то, что должно было быть всегда.

Доктор поднёс зеркальце. И мать — молодая женщина с усталыми глазами, стоявшая у кювеза, — увидела: на лбу Артёма, в самой середине, проступила тонкая, почти прозрачная плёнка. Как будто кожа стала чуть тоньше. Через неё, если присмотреться, можно было разглядеть что-то тёмное, круглое. Глаз. Настоящий. Спрятанный под кожей, как семя под землёй.

А на темени, где только что прошлась первая кисточка, не было видно ничего. Но Эммануил Маркович знал: там, внутри, уже началась запись. Первый кадр. Первый вздох. Всё уже там.

— Он вырастет, — сказал доктор. — И глаз тоже вырастет. Он будет видеть. Не так, как два других. Иначе.

— Как? — спросила мать.

— Он будет записывать. Всё. Всю жизнь. Каждый день. Каждую встречу. Каждую боль. Каждую радость. Всё.

— А зачем?

— Чтобы врач мог прочитать. Если понадобится. Если будет нужно. Чтобы понять. Чтобы помочь. Чтобы найти точку, где что-то пошло не так.

Мать долго молчала. Потом спросила:

— А если он , когда вырастет , не захочет?

Эммануил Маркович не отвёл взгляда - ждал этого вопроса.

— Тогда он сможет отказаться, — сказал он.

— Как?

— Есть способ. Ультразвук. Специальный аппарат. Если человек вырастет и решит, что не хочет носить в себе архив , — он может прийти и уничтожить его. Клетки погибнут. Запись исчезнет. Навсегда.

— И он станет как все?

— Как все. С обычной памятью. С обычным забвением.

Мать смотрела на него. Долго. Потом спросила:

— А зачем тогда это вообще? Зачем давать, если можно забрать?

Эммануил Маркович помолчал. Потом сказал:

— Потому что это не подарок и не проклятие. Это выбор. Мы даём ему возможность. А потом он решит сам. Когда вырастет. Когда поймёт. Может, он захочет сохранить архив — чтобы помнить всё. Может, захочет уничтожить — чтобы быть свободным. И то, и другое — правильно. Потому что это будет его решение. Не наше.

Мать кивнула. Медленно. Как будто что-то внутри неё встало на место.

— Значит, выбор, — сказала она.

— Выбор, — сказал доктор. — Всегда выбор.

Он закрыл глаза. Он делал это в тысячный раз — и каждый раз чувствовал одно и то же: будто он стоит на пороге чего-то, что больше его. Он не создавал жизнь. Он только ставил метку. Точку отсчёта. Начало записи.

— Ну вот, — прошептал он. — Теперь ты будешь помнить всё.

Мальчик спал.

                Глава вторая.


Артёму было семь лет, когда он впервые почувствовал это.

Он играл во дворе — в прятки, с соседскими мальчишками . Спрятался за сараем . И вдруг замер. Не от страха. От чего-то другого. Он закрыл глаза — и увидел.

Не картинку. Не сон. Что-то более плотное, более настоящее. Как будто внутри головы открылась дверь, за которой лежала вся его жизнь — с самого начала. Вот он лежит в кювезе и кричит. Вот доктор с кисточкой. Вот мама наклонилась над ним. Вот первый снег за окном роддома. Вот первый шаг. Вот первое слово. Всё. Всё сразу.

Артём открыл глаза. Он тяжело дышал. Внутри что-то гудело — ровно, тихо, как далёкий мотор. Это работал третий глаз. Он записывал.


                Глава третья.

Прошло двадцать лет.

Артём сидел в кабинете врача — не Эммануила Марковича(тот уже ушёл из жизни), а его ученицы, доктора Елены Ивановны . Она была молодой, резкой, с острыми глазами. На столе перед ней лежала папка с историей болезни. Диагноз: генерализованное тревожное расстройство. Панические атаки. Бессонница. Классика.

— Мы попробовали всё, — сказала доктор. — Терапия, таблетки, гипноз. Ничего не работает.

Артём молчал. Он не мог заглянуть в свой архив. Никто не может. Но он знал, что там, внутри, что-то есть. Что-то, что записано третьим глазом. И что-то, что он сам не помнит.

— Есть один способ, — сказала Елена Ивановна. —  Вы знаете о нём.

— Знаю, — сказал Артём. — Считывание.

— Да. Мы можем открыть ваш архив. Посмотреть. Найти точку. Ту, где всё началось.

— Это законно?

— С вашего разрешения — да. Без него — нет. Это ваша запись. Ваша жизнь. Никто не имеет права туда войти без вашего согласия.

Артём долго молчал. Потом спросил:

— А если я не хочу? Если я не хочу, чтобы кто-то видел?

— Тогда мы не будем. Но тогда мы не найдём критическую точку. И не сможем вылечить.

Тишина. Дождь за окном.

— Хорошо, — сказал Артём. — Считывайте. Я подписываю.

Доктор смотрела на экран. Она знала, что будет. Она готовилась к этому годами — читала статьи Эммануила Марковича, слушала его лекции, сама писала кандидатскую диссертацию о считывании информации с родничковой записи.

На мониторе разворачивались слои. День за днём. Год за годом. Трещина в четыре года. Первая паническая атака в двенадцать. Бессонница в шестнадцать. Всё было там. Всё было записано. Всё было можно найти.

Елена Ивановна откинулась на спинку стула и удовлетворённо сказала: - Как   хорошо , что есть возможность заглянуть в прошедшее заболевшего и найти пусковой момент в развитии болезни ! И это работает .


— Работает, — сказал Артём. — С самого начала .

Доктор нашла точку. Четыре года. Мать ушла. Не навсегда — просто ушла куда-то на неделю. Но для него это было крушение мира. Он видел, как в его мозгу в тот день что-то сломалось. Тонкая трещина. И с тех пор она только росла.

Мне надо подумать и покурить , сказал Артём , разрешите ? Доктор ответила :      - Хорошо , только не надолго .


                Глава четвёртая.


Артём вышел из клиники на улицу. Шёл дождь. Он поднял лицо к небу — и третий глаз, тот, что на лбу, чуть заметно пульсировал: он всё видел. Он не мог иначе. А Артём просто знал: там, внутри, в архиве, лежит его жизнь. Вся.

Он видел межу. Ту самую, которая проходила между людьми, которые помнят — и которые забыли. Между теми, у кого открыт третий глаз, — и теми, у кого он спит под кожей.

И он думал: что лучше? Помнить всё? Или забыть?

Дождь шёл. Артём стоял. Третий глаз смотрел.


                Глава пятая.


— Стереть можно, — сказала Елена Ивановна. — Технически. Мы можем активировать клетки-предшественницы повторно и сформировать новый слой поверх старого. Вы забудете. Не всё — только точку. Ту, где мама ушла. И тогда невроз не разовьётся. Как будто не было.

Артём молчал. Он сидел напротив, и третий глаз его — тот, что на лбу, — чуть заметно пульсировал.

— Но, — продолжила доктор , — есть другой путь.

Она встала, подошла к окну. Прислушалась к шуму дождя.

— Мы можем не стирать. Мы можем вернуться. Туда. В тот день. Не чтобы изменить его — это невозможно. Но чтобы быть там. Вы — взрослый. И вы — четырёхлетний. Вместе. В одной комнате.

Артём поднял глаза.

— Я не могу войти. Я не могу заглянуть в свой архив.

— Сам — не можете, — сказала доктор. — Но я могу вас туда провести. Через считывание. Вы будете не наблюдателем. Вы будете участником. Вы сядете рядом с собой. Маленьким.

— И скажу ему то, что тогда никто не сказал?

— Да. Что мама вернётся. Что он не один. Что мир не рухнул. Он просто изменился. А он — выжил.

Артём долго молчал. Потом спросил:

— А если я не хочу возвращаться? Если я хочу просто забыть?

Елена Ивановна повернулась. Посмотрела на него. Прямо. Без жалости.

— Тогда вы забудете не только боль. Вы забудете и то, что было до неё. Мамины руки. Её голос. Как она пела вам колыбельную перед сном. Всё это — в той же точке. Стирание не выбирает. Оно просто вырезает кусок.

Артём закрыл глаза. Третий глаз погас. На секунду он стал просто человеком — усталым, напуганным, маленьким.

— Значит, выбор, — сказал он. — Или боль, или пустота.

— Нет, — сказала доктор. — Есть третий. Вернуться. Пережить заново. И оставить это там, где оно должно быть. В прошлом. Не в вас.


                Глава шестая.


Артём сидел в кресле. Третий глаз его был открыт — как всегда. Он записывал. И эту сцену тоже. Слова врача. Свет в кабинете. Всё.

— Скажите мне, — попросил он. — Как доктор. Как женщина . Что бы вы сделали на моём месте?

Елена Ивановна села напротив. Близко. Так, чтобы он видел её глаза — обычные, два, без всякого третьего.

— Я бы вернулась, — сказала она.

— Почему?

— Потому что стереть — это легко. Это как отрезать руку, которая болит. Боль уходит — но руки нет. А ты ещё не знаешь, зачем тебе эта рука. Может, она тебе ещё нужна. Может, именно она сделала тебя тем, кто ты есть.

Артём усмехнулся.

— То есть я должен благодарить невроз?

— Нет, — сказала доктор твёрдо. — Ты не должен благодарить. Ты должен понять. Невроз — это не ты. Это твоя реакция. Твоя защита. Ты был маленьким, и ты защищался, как мог. Ты придумал тревогу, чтобы не чувствовать ту, первую, настоящую боль. Тревога — это броня. Но броня тяжелеет. И однажды ты просто не сможешь идти.

— И что тогда?

— Тогда ты снимешь броню. Не выбросишь — снимешь. И увидишь, что под ней. Что ты жив. Что мама вернулась. Что мир не рухнул. Что можно дышать.

Артём долго молчал. Потом спросил тихо:

— А если я не справлюсь? Если там, внутри, я снова стану маленьким и заплачу?

Елена Ивановна улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Тогда вы заплачете. Взрослый мужчина,  с третьим глазом на лбу, — и заплачете. Это не слабость. Это выход. Слёзы — это вода. А вода, знаете, что делает? Она смывает. Не всё. Но достаточно. Чтобы жить дальше.

Она встала. Подошла к столу. Взяла со стола маленькую ампулу — прозрачную, с голубоватой жидкостью.

— Это активатор, — сказала она. — Одна инъекция. Не в родничок — он давно закрыт. В вену . Клетки проснутся . И я проведу вас . Туда , в тот день . К себе. Четырёхлетнему.

Артём смотрел на ампулу. Долго.

— А если я откажусь?

— Тогда мы попробуем стереть. Я сделаю это , если вы попросите. Но я буду знать, что вы не выбрали. Что вы просто убежали.

Тишина . Только дождь за окном.

— Я вернусь, — сказал Артём . — Я не буду стирать. Я пойду туда.


                Глава седьмая.


Комната была маленькой. Кровать у стены. Окно с занавеской. На полу — коврик с оленями. Он помнил этот коврик. Он лежал на нём, когда мама ушла. Лежал и слушал, как хлопнула дверь. И мир рухнул.

Он стоял в углу. Взрослый. Сорок лет. Третий глаз на лбу. И смотрел, как на кровати сидит маленький мальчик. Четыре года. В пижаме с мишками. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел в стену. Ждал. Маму.

Артём подошёл. Сел рядом. На кровать. Маленький мальчик не обернулся. Он не видел взрослого. Он вообще никого не видел. Он был один.

— Я здесь, — сказал Артём.

Мальчик не ответил. Но что-то в комнате изменилось. Стало теплее. На чуть-чуть. Как будто кто-то закрыл окно.

— Я знаю, что ты ждёшь, — сказал Артём. — Ты думаешь, что если будешь сидеть тихо, она вернётся. И всё будет как было. Но так не будет. И это не твоя вина. Ты не сделал ничего плохого. Ты просто был маленьким. А она ушла. Не потому, что ты плохой. А потому, что у неё были свои причины. Взрослые иногда уходят. Это несправедливо. Но это так.

Мальчик повернул голову. Впервые. Посмотрел на него. Глаза у него были сухие. Но в них что-то дрогнуло.

— Она вернётся? — спросил он.

— Да, — сказал Артём. — Она вернётся. Завтра . Или через неделю . Она вернётся . И ты будешь ждать . И дождёшься . Но пока её нет — ты не один . Я с тобой .

Мальчик смотрел на него долго . Потом протянул руку . Маленькую , тёплую . Артём взял её. И почувствовал, как что-то внутри , там , где была трещина , начинает срастаться . Не заживать — срастаться . Как кость . Как родничок . Как всё , что должно срастись , чтобы жить .

Он сидел с ним до утра . А когда открыл глаза — был в кабинете врача . Дождь кончился . За окном светило солнце . Третий глаз был закрыт . Но не навсегда. Он просто спал.

Елена Ивановна смотрела на него.

— Ну что? — спросила она .

Артём встал . Подошёл к окну . Посмотрел на улицу . На людей , которые шли по своим делам . На машины . На небо . Обычное небо . Без чудес .

— Я больше не боюсь, — сказал он. — Я просто помню . Теперь можно жить .

Врач кивнула . Она ничего не сказала . Ей и не надо было .


                Глава восьмая.


Он встретил её в трамвае.

Обычный маршрут , обычный вечер . Она сидела напротив . Читала книгу . Бумажную . С загнутыми уголками .

Артём не смотрел на неё . Он просто ехал . Усталый . Пустой . Третий глаз — тот, что на лбу , — был открыт , как всегда . Он не закрывался . Он никогда не закрывался . Он просто записывал . Всё , что видели два обычных глаза : свет в трамвае , лица , дождь за окном , её руки на книге . Всё это уходило в архив . Без оценки . Без эмоций . Просто запись .

Она подняла голову . Посмотрела на него . И вдруг сказал а:

— У вас третий открыт .

Он вздрогнул . Не от слов — от того , что она увидела . Обычные люди не видят . Они смотрят на лоб — и ничего не замечают . А она заметила . Значит , она тоже .

— И у вас, — сказал он .

Она кивнула . Не удивилась . Не обрадовалась . Просто приняла .

— Меня зовут Аня .

— Артём .

Они не говорили о кисточке . Не говорили о родничке . Не говорили об Эммануиле Марковиче. Им не надо было . Они просто сидели в трамвае , двое среди сотни обычных людей , у которых третий глаз закрыт , а у них — открыт . И молчали . И это молчание было плотнее любых слов .

Они не могли заглянуть друг в друга . Никто не может . Только врач . Только с разрешения . Только по показаниям . Но им и не надо было . Они просто знали . Что у обоих — архив . Что у обоих — запись . Что у обоих — жизнь , которая хранится . И что они могут рассказать её друг другу . Сами . Словами . Не через считывание . А через доверие .


                Глава девятая.


Они встретились снова . Через неделю . В кафе . Потом ещё раз . Потом ещё .

И вскоре поняли : их тянет друг к другу . Не потому , что влюбились — хотя и это тоже . А потому , что свои . Таких , как они , немного . Может , тысяча на город. Может , меньше . Они узнают друг друга по лёгкой пульсации на лбу — той , что видят только они . По паузе . По тому , как человек вдруг замолкает и смотрит — не мимо , а внутрь .

Однажды Артём спросил :

— Ты когда-нибудь считывала ? Своё ?

Аня помолчала . Потом сказала :

— Нет . Это невозможно . Я не могу просто так заглянуть в свой архи в. Никто не может .

— А если бы могла ?

— Не знаю . Наверное , нет . Это слишком . Вся жизнь . Сразу . Каждая боль . Каждая радость . Всё — навсегда . И ты не можешь выбрать , что смотреть . Ты просто открываешь дверь — и оно всё там . Стоит . Ждёт .


—А врач может . С разрешения . Но только для лечения . Или для расследования . Если человек совершил преступление — комиссия даёт доступ . И тогда — вскрывают . И видят всё . Правду . Без лж и. Без «я не помню» .

Артём кивнул . Он знал . Он сам прошёл через это . Елена Ивановна вскрывала его архив . С его разрешения . Чтобы найти точку . Чтобы вернуть его туда, к мальчику в пижаме с мишками .


                Глава десятая.


Потом была ночь . Первая . Они лежали рядом . Третий глаз — у обоих — был открыт. Не потому , что они хотели . А потому , что он не закрывался . Никогда . Он просто записывал . И это было странно — и хорошо .

— Я обычно не говорю об этом , — сказала Аня. — С детства . Научилась молчать .    Люди не понимают.

— Я тоже .

— А с тобой не хочу молчат .

— И я .

Он смотрел на неё . Обычными глазами . И знал : где-то в глубине , в архиве , сейчас записывается и это . Её дыхание . Её тепло . Свет за окном . Всё . Навсегда . И когда-нибудь — через год , через десять лет — врач сможет открыть эту запись . Если будет показание . Если будет комиссия . Если будет разрешение . Но он сам — не сможет . Никогда . Это не в его воле .

И это было правильно . Потому что любовь — это не про то , что ты видишь . Это про то , что ты рассказываешь . Сам . Словами . Не через считывание . А через доверие .

— Я хочу рассказать тебе всё, — сказал он. — Сам . Не через архив . Просто словами .

— И я, — сказала она. — Всё . Что помню . Что чувствую . Что было .

Они лежали . Молчали . За окном шёл дождь . И третий глаз — у обоих — записывал. И не напрягал . Впервые .


                Глава одиннадцатая.


— А если у нас будет ребёнок? — спросила она утром .

Он не ответил сразу . Смотрел в потолок и думал .

— Ему тоже капнут? — продолжила она . — В родничок ? И в лоб ?

— Ты хочешь ?

— Не знаю . Я не выбирала . За меня выбрали . И за тебя . Мы не спрашивали , хотим ли мы это . Нам просто дали . И теперь у нас архив . Всю жизнь . Каждый день . Каждую боль . Каждую радость . Всё — навсегда . И мы не можем туда заглянуть . Только врач. Только с разрешения . Только по показаниям .

— И что ?

— А то, что я не знаю , имею ли я право решать за него . За того, кто ещё не родился . Дать ему это — или не дать . Дать ему архив . Или не дать . Пусть   живёт , как жили люди до нас . Забывая . Прощая . Отпуская .

Артём повернулся к ней . Третий глаз — открытый , ясный — смотрел на неё . И записывал . Как всегда . Но он смотрел и сам . Обычными глазами . И видел: она не боится . Она думает . По-настоящему. О том , о чём он сам иногда думал . Только боялся в этом признаться даже самому себе .

— Я думаю, — сказал он, — что это не подарок . И не проклятие . Это выбор . Наш. Мы можем дать ему . А можем и не дать . И это будет правильно .

— А если он вырастет и спросит: почему вы дали? Или почему не дали?

— Тогда мы скажем правду . Что мы выбирали . Что мы думали . Что мы хотели как лучше . И что он теперь может выбрать сам . Как мы . Как доктор . Как все .

Аня кивнула . Потом улыбнулась.

— Значит, дверь, — сказала она .

— Какая дверь ?

— Та , которую мы откроем . Для него . Или не откроем . Но она будет . В любом случае . Дверь есть .

Он взял её руку . Тёплую . Живую . И подумал : вот оно . Вот зачем был третий глаз . Не чтобы видеть боль . Не чтобы помнить всё. А чтобы найти того , с кем можно не прятать . Найти — и открыть дверь . Для себя . Для неё . Для того , кто придёт после .

За окном шёл дождь . И это было хорошо.


                Глава двенадцатая.

Они пришли ночью.

Не в масках . Не с оружием . Хуже . В костюмах . С корочками . С папкой , в которой лежало разрешение — настоящее , с печатью , с подписями . Комиссия . Только не т , что собирается в кабинете Елены Ивановны . Другая . Которая решает не судьбы людей , а судьбы технологий .

Артём проснулся от звонка в дверь . Аня рядом — тоже . Они не включали свет . Просто лежали и слушали , как в коридоре ходят чужие шаги .

— Не открывай, — прошептала Аня .

— Они всё равно войдут, — сказал Артём. — У них разрешение .

Он открыл . На пороге стояли двое: мужчина с усталыми глазами и женщина с папкой. За ними — ещё двое, в форме . Не полиция . Что-то другое . Что-то новое .

— Артём Сергеевич? — спросил мужчина .

— Да .

— Мы из отдела контроля биотехнологий . У нас есть предписание . Мы должны провести считывание вашего архива . И архива вашей жены .

Аня вышла из спальни . Босиком . В халате . Она смотрела на них — не испуганно . Спокойно. Как смотрят на тех, кого давно ждали.

— Зачем? — спросила она .

— Это секретно, — сказала женщина с папкой. — Но вы работаете с материалами, которые представляют государственную важность . И мы должны убедиться , что вы не передавали их третьим лицам .

— А если мы откажемся ?

— Тогда мы получим разрешение через суд . Это займёт время . Но результат будет тот же .

Артём посмотрел на Аню . Она посмотрела на него . Они не сказали ни слова . Но поняли друг друга . Как всегда . Без архива . Без считывания . Просто — свои .

— Дайте нам десять минут, — сказал Артём. — Мы оденемся .

Мужчина кивнул .

Они стояли в спальне . Дверь закрыта . За дверью — чужие . В комнате — двое . И тишина .

— Они хотят вскрыть архив, — сказала Аня .

— Знаю .

— Всё . Всю жизнь . Каждое слово . Каждую встречу . Вс ё, что мы делали . Всё , что думали . Всё , что чувствовали .

— Знаю .

— И они не спрашивают, хотим ли мы . Они просто берут . Потому что у них есть разрешение . Потому что мы — носители . Потому что мы — стеклянные .

Артём молчал . Он смотрел на неё . На её лоб — гладкий , без пульсации . У неё был третий глаз . Открытый . Как всегда . Он записывал . И эту сцену тоже . И то, что будет дальше .

— Мы не можем стереть, — сказала она . — Не сейчас. Если мы сотрём — они поймут. Они увидят пустоту . И тогда...

— Тогда что ?

— Тогда они не поверят . Они решат , что мы что-то скрываем . И будут копать глубже . Искать другие способы . Может , пытать . Может , ломать .

Артём подошёл к окну . Посмотрел на улицу . Там стояла машина . Чёрная . С тонированными стёклами . Ждала .

— Есть другой путь, — сказал он .

— Какой ?

— Ультразвук . Не точка . Не часть . Всё . Прямо сейчас . Пока они ждут .

Аня замерла .

— Ты хочешь уничтожить архив ? Совсем ?

— Да .

— Но тогда мы потеряем всё . Всю жизнь . Всё , что было . Всё , что мы помним . Всё , что нас сделало нами .

— Нет, — сказал он. — Не всё . Мы потеряем запись . Но не память . Не нашу . Обычную . Ту, что в голове . Ту, что мы сами храним . Маму . Трамвай . Первый снег . Всё это — не в архиве . Это в нас .

Аня смотрела на него , потом улыбнулась . Не уголком . Полно .

— Ты прав, — сказала она. — Они пришли за архивом . А архив — это не мы . Мы — это мы . А архив — это просто запись . Стекло . Если разбить стекло — мы останемся .

Он взял её руку . Тёплую . Родную .

— У нас есть аппарат? — спросила она .

— В клинике. Но туда не добраться .

— У доктора . В кабинете . Она оставила нам ключ . На случай .

— Тогда — идём .

Они вышли в коридор . Чужие стояли там . Ждали .

— Мы готовы, — сказал Артём. — Но считывание должно быть в клинике . Там оборудование . Здесь нет .

Мужчина с усталыми глазами кивнул .

— Хорошо . Мы вас проводим .

Они ехали в чёрной машине . Молча . Артём смотрел в окно . Город был пустой . Ночь . Огни . Дома . Люд и, которые спали и не знали , что где-то рядом — стеклянные люди , за которыми пришли .

В клинике их провели в кабинет . Тот самый . Где стоял аппарат для считывания . И рядом — другой аппарат . С гладким наконечником . Для ультразвука .

— Начинаем, — сказал мужчина .

— Дайте минуту, — сказал Артём. — Нам надо подготовиться .
-Хорошо , сказал мужчина , недолго . И вышел .

Артём подошёл к аппарату для ультразвука . Аня — рядом . Она взяла его руку .

— Ты уверена? — спросил он .

— Уверена, — сказала Аня. — Мы не будем стеклянными . Мы будем людьми .

Он нажал кнопку .


                Глава тринадцатая.


Тепло . Мягкое , глубоко е, как молоко . Оно вошло в лоб — и разлилось . У обоих . Одновременно . Клетки — те, что жили там до настоящего времени , — начали гаснуть . Одна за другой . Тихо . Без бол и. Как свечи , на которые сильно   дунули .

Артём закрыл глаза . И увидел — впервые за сорок лет — свой архив . Не через считывание . Сам . Как будто дверь приоткрылась . Там были полки . Книги .   Кадры . Мама . Мальчик в пижаме с мишками . Первый снег . Аня в трамвае . Всё . Всё это стояло и ждало .

Он смотрел на это . Прощался . Не с болью — с памятью . С той , что делала его  им . Со всем , что было . Хорошим и плохим . Своим .

Аня рядом . Она тоже закрыла глаза . И тоже видела . Своё . Двухлетнюю девочку у окна . Папину машину . Всё , что было посл е. И всё , что было до .

— Прощай, — прошептала она . Не ему . Себе . Той , маленькой .

Клетки гасли . Свеча за свечой . Тихо . Без боли .

Двери закрылись.

Архив исчез .

У обоих .

Чужие ворвались в кабинет через секунду . Но было поздно . Аппарат для считывания показывал пустоту . Ничего . Ни кадра . Ни слоя . Ни записи . Просто мозг . Обычный . Человеческий .

— Что вы сделали?! — закричал мужчина .

— То, что вы хотели, — сказал Артём. — Вы хотели наш архив . Его нет . Мы его уничтожили .

— Это незаконно ! Это...

— Это наше право, — сказала Аня. — Право на прошлое . Право на забвение . Право быть не стеклом , а человеком .

Женщина с папкой молчала . Она смотрела на них — и в её глазах было что-то . Не злость . Что-то другое . Может , зависть . Может , уважение .

— Вы понимаете , что мы вас не отпустим? — сказал мужчина .

— Отпустите, — сказал Артём. — Потому что мы вам больше не нужны . У нас нет архива . Мы пустые . Мы такие же , как вы . Как все . Мы просто люди .

Тишина . Долгая . Потом мужчина повернулся и вышел . Остальные — за ним . Женщина с папкой задержалась . Посмотрела на них . И сказала тихо :

— Я бы тоже так хотела . Но не могу . У меня нет выбора .
Она вышла .


                Глава четырнадцатая.


Они остались вдвоём . В кабинете . Где стояли два аппарата . Один — для считывания . Другой — для уничтожения .

— Мы свободны, — сказала Аня .

— Свободны, — сказал Артём .

Он взял её руку . И они вышли на улицу . Ночь . Город . Огни . Люди , которые спали . Обычные . Без архивов . Без третьего глаза . Без комиссий .

— Ты помнишь? — спросила она .

— Что?

— Маму . Трамвай . Первый снег .

Он подумал . Потом сказал :

— Маму — плохо . Трамвай — помню . Ты сидела с книгой . Первый снег — не помню . Но знаю, что он был .

— И я, — сказала она. — Я тоже не всё помню . Но знаю, что было . И этого достаточно .

Они пошли домой . Пешком . По пустым улицам . Двое . Обычные . Свободные . Живые.


                Эпилог


Через год у них родился сын.

Они стояли перед роддомом . Аня держала младенца на руках . Маленького .Тёплого . Кричащего . Артём смотрел на его лоб — гладкий , чистый , без всякой пульсации. Никакой кисточки . Никакого родничка . Никакого архива .

— Мы не дали, — сказала Аня .

— Не дали, — сказал он. — Пусть живёт . Как все . Пусть забывает . Пусть прощает. Пусть отпускает .

Мальчик затих . Открыл глаза . Посмотрел на мир — двумя глазами . Обычными . И мир посмотрел на него . Тоже обычно и без чудес .

— Как его назовём? — спросила Аня .

Артём посмотрел на сына . На его лоб — гладкий , без всякой пульсации . На его руки — маленькие , сжатые в кулачки . На его глаза — обычные , два . И улыбнулся.

— Иван, — сказал он. — Пусть будет Иван . Пусть будет один из многих . Обычный . С обычной памятью . С обычной жизнью . И пусть сам решает , кем быть .

— Иван, — повторила Аня. — Хорошо . Мне нравится .

Она засмеялась . Тихо. И они пошли домой . Втроём. По улице . По городу . По жизни .

А в кабинете , на полке , лежала пустая ампула Эммануила. И аппарат с гладким наконечником . И папка с историей болезни . Всё это — прошлое . А их сын — будущее . Он спал в кроватке и видел сны . Обычные . Без архивов .