Арест

«…Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами чёрных марусь1…»
                А. Ахматова «Реквием»



Ленинград 1938 год.
Квартира на площади Урицкого2, погрузилась в тишину и сон, только в гостиной было слышно, как тикают ходики. Леля укладывала маленького Веню в кроватку: «Pogarn;;o niebo noc;. A na niebie jest du;o gwiazd. Tak migaj; okruchy-kropki, ;e dziwaj; si; ptaszki z gniazd»3, тихо напевала она на польском языке. Светловолосый мальчуган, закрыв глаза, улыбался, видимо во сне уже видел птичек, что дивятся ярким звездам на небе. Муж обнял за плечи Лелю, прижался и вдохнул аромат ее пшеничных волос, таких же, что и у сына.
 
В Ленинград Леля и Николай приехали недавно из небольшого поселения Дышковичи, что на границе с Польшей на реке Припять. Леля сама была полькой, но волею судеб она и ее семья оказались в границах молодой Советской республики. Ее будущий муж, Николай Муров, приехал поднимать колхоз и организовывать партийную ячейку, да и остался в Дышковичах. Здесь же впервые увидел Лелю: красивую, высокую, с пшеничной длинной косой, внимательными, глубоко посаженными карими глазами в обрамлении темных густых ресниц. У нее была настолько светлая кожа, что даже солнце не могло сделать ее загорелой. Руки с тонкими запястьями, стройная, словно березка, в неизменно голубом платье и белом платке. Увидел ее в поле, где она с подругами работала, и сердце его вдруг так застучало, что он просто обомлел и встал столбом, любуясь девушкой. Ну а потом познакомился, пришел свататься.


 Леля была средней дочерью, отец был и рад скорее ее выдать замуж. Свадьбу сыграли тихую, только близкие да подруги со стороны Лели. Через некоторое время Николая отправляют по партийной линии сначала в Минск, а затем в Ленинград. Там они получили небольшую однокомнатную квартиру. Началась новая жизнь: много надежд, жизненных планов и много любви.


Резкий пронзительный звонок в дверь заставил Лелю вздрогнуть, она вопросительно посмотрела на мужа. Николай пожал плечами и пошел открывать.
— Вы, Николай Кондратьевич Муров? — в дверях стояли три человека, одетые в форму НКВД, и один в сером плаще и черной шляпе. Лица были непроницаемыми, с пустыми, ничего не выражавшими глазами.
— Да, это я, — голос Николая стал хриплым, по спине побежал предательский холодок, и засосало под ложечкой.
В коридор вышла Леля, растерянно смотрела на вошедших; какое-то нехорошее предчувствие, как холодная змея, сжимало ее сердце.
— А вы, значит, Леокадия Болиславовна Мурова, урожденная Гаевская.
— Да, — Леля побелела.
— Николай Кондратьевич Муров, собирайтесь, проедете с нами.


Николай побледнел, внутри все сжалось, вдруг ему стало как-то холодно, его начал бить озноб. Пытаясь совладать с собой, он начал задавать вопросы: «Скажите, меня в чем-то подозревают? Я честно работаю на благо народа и партии. Может, мне объясните, что происходит?» Лица сотрудников ведомства были равнодушными: «Конечно, все объясним. Проедем, поговорим и все выясним». Леля до этого момента стояла окаменевшая, но после этих слов заплакала и быстро заговорила:
— Мой муж партийный человек, он всегда был верен идеалам партии. Он и колхоз у нас в деревне поднимал и… — она осеклась.
— Собирайтесь, машина ждет.


Николай, понурив голову, пошел собирать нехитрые пожитки: в небольшой чемодан сложил сменное белье, теплые вещи и вышел в коридор. Леля закрыла рот ладонями, чтобы не закричать, слезы лились градом. Николай обнял ее, вдохнул свежий аромат растрепавшихся светлых волос, стал неистово целовать ее мокрые от слез глаза, щеки, губы, влажные и соленые. В этот момент мелькнула мысль: «Я ее больше не увижу», и глаза у него наполнились слезами, но он сдержался. Один из пришедших, тот, что в сером плаще, положил руку на плечо Николая, давая понять, что расставание окончено. Они вышли через распахнутую дверь в темноту подъезда; шаги гулко отдавались по лестнице сонного дома.

Леля осталась стоять в коридоре: уставшая и потерянная. В голове билась мысль: «Он не вернется…». И, только осознав весь ужас происходящего, она сползла по стенке и разрыдалась. В этот момент ей хотелось умереть, растаять, раствориться, лишь бы унять эту боль в груди, которая не давала ей дышать…
Николай не вернулся, хотя она ждала и шептала на польском языке молитву, которую выучила, еще будучи девочкой:
«Ojcze nasz, kt;ry; jest w niebie,
;wi;; si; imi; Twoje;
przyjd; kr;lestwo Twoje;
b;d; wola Twoja, jako w niebie, tak i na ziemi…»4

За эти два дня, после ареста Николая, Леля как будто постарела: лицо осунулось, под глазами легли темные тени, карие, глубоко посаженные глаза потухли, даже в волосах проглядывала седина, а ведь ей только двадцать девять лет. Мир перестал для нее существовать, он рухнул в тот момент, когда по лестнице глухо зазвучали шаги ее мужа и тех, кто так бесцеремонно ворвался в их жизнь. Даже в сыне она не могла найти радость жизни… Через два дня в квартире снова появились непрошеные гости с хмурыми, равнодушными лицами. Ей сообщили, что ее муж расстрелян как враг народа за шпионаж в пользу иностранной разведки, а она, как жена «врага народа» (член семьи изменника Родины), будет выслана в лагерь-поселение сроком на десять лет. Узнав это, Леля даже не заплакала: слез больше не было, только равнодушие в пустой груди.

Она машинально собрала вещи в баул и чемодан, взяла только самое необходимое. И этим же вечером ее вместе с сыном Веней привезли на вокзал и посадили в товарный вагон: холодный, сумрачный. Там уже сидели такие же женщины, некоторые с детьми, которые плакали и не понимали, куда их везут. Венечка сидел на руках у Лели и тоже не понимал, куда они с мамой едут, но не плакал. «Весь в отца», — подумала Леля и, закутавшись в теплый платок, сильнее прижала малыша к груди.

Вдоль поезда ходили солдаты охраны НКВД с винтовками; вероятно, думали, что жены «врагов народа» способны сбежать. Они не понимали, что эти запуганные, раздавленные, униженные женщины, чьи жизни были втоптаны в грязь, в землю, женщины, которые не смеют поднять головы, не то, что решиться на побег.
Ну вот тепловоз дал гудок, двери товарного вагона захлопнулись, лязгнул засов, и несчастных повезли туда, где о них никто и никогда не вспомнит; они должны были исчезнуть, чтобы не напоминать своим присутствием о вершившихся чудовищных несправедливостях нового мира.

Сентябрь 2026






Примечания:

1. «Чёрные маруси» — это жаргонное название тюремных автомобилей, которые в годы репрессий привозили арестованных.
2. площадь Урицкого — так с 1918 по 1944 год называлась Дворцовая площадь в Ленинграде.
3. «Pogarn;;o niebo noc;. A na niebie jest du;o gwiazd. Tak migaj; kroшки-punkty, ;e dziwaj; si; ptaszki z gniazd» (польск. яз) — колыбельная песня: «Потемнело небо ночью. А на небе много звёзд. Так мигают крошки-точки, что дивятся пташки с гнёзд».
4. «Ojcze nasz, kt;ry; jest w niebie,
;wi;; si; imi; Twoje;
przyjd; kr;lestwo Twoje;
b;d; wola Twoja, jako w niebie, tak i na ziemi…» (польск.яз) –
«Отче Наш, кто на небесах,
прими имя Твое;
приди Царствие Твое;
да будет воля Твоя, как на небесах, так и на земле…»