Прощание

        Пушкарь, седой, словно припорошенный пеплом,  казавшийся старым в свои сорок, с коричневым от загара,  перерезанным глубокими морщинами лицом,   хромой на правую ногу,   глуховатый на оба уха,   сидел возле своей лебедушки, прислонившись к ней головой и прикрыв глаза.
        За двадцать лет провел он с ней больше ночей, чем с женой,  больше дней, чем на пахоте в своей, давно уже ставшей чужой деревеньке. Сроднился. Спаялся.
        А теперь служба закончилась. Сегодня — домой. Хотя дом уже был больше здесь, рядом с ней. С труженицей, защитницей и  работницей. Пусть  и не из плоти и крови, зато  неподкупной, верной и послушной. Он тихонько гладил  ладонью с  загрубевшими толстыми пальцами по  толстым ее бокам, по шершавым железным обручам. Ласково, словно  по бедру любимки, почти нежно, будто проверяя, не остыла ли, не замерзла, не схуднула ли.
       Бомбарда молчаливо принимала его скупые ласки,  полная,  мощная, но тихая сейчас, вне боя. 
       Война вроде как  докатилась до перемирия. Войска перекомплектовали. Отслуживших отправляли на пенсию, пользуясь случаем,  в полк  вчера привезли новобранцев.
       Красавица его с завтрашнего дня  переходила другому. К кому-то помоложе,  пошустрее, он еще не знал, к кому, но понимал , что и тому, беззвестному, более юному, более шустрому, служить она будет так же  послушно, как и ему.
       Пушкарь  не отрывал своего седого виска от холодного ее тела, чувствуя безмолвное равнодушие — ей было и правда все равно, чьи руки будут хватать ее,  тягать по полям,  забивать ядрами недра,  поджигать запал. И какое-то тягучее чувство   жалости  звенело в нем, где-то внутри, похожее  то ли на ревность, то ли на грусть от расставания, то ли на зависть от того, что не увидит он больше ее будущих  побед. 

       Орудие  его не выглядело изящным. Но разве любят  только изящных? И полных, крутобоких любят. И  грубых, и  коренастых. Любят же не за  достоинства. Любят за чувства, которые испытывают, будучи рядом.
-Красавица моя, — бормотал  он, утыкаясь в ее  бок, тихо,  почти не слышно,  не столько для  нее даже,  сколько для себя. — Бочечка моя  толстенькая. Ты ж у меня  не длинноносая кулеврина, чтоб по куропаткам стрелять. Ты ж у меня гроза  крепостных  стен. Сколько мы их  снесли, помнишь?
Пушка молчала. 
Рядом на земле лежали ядра — чугунные шары, тяжёлые, как его судьба. Каждое стоило как хорошая лошадь, а то и дороже: литьё, обточка, проверка на трещины. Он вытянул ногу, пнул одно. Оно нехотя выползло из ямки, продавленной в земле своей тяжестью,  промяло короткую дорожку и тут же остановилось, не откатываясь далеко. Словно  пугливое дитя, не отбегающее от мамки, когда она далеко  отбегать не разрешила.
-Метров на семьсот получалось, — вспоминал он, словно она этого и не знала , — Для такой громадины больше и невозможно, хоть пуп порви. Поднимаешь ствол, смотришь на стену, на изгиб земли, на то, как дым тянется по ветру. Главное же что? Рассчет.
Он тихонько кивнул, соглашаясь сам с собой.
-  И  несется твой малыш точно в цель,  и нет силы, которая прервала бы его полет. Что вырвалось, то не остановишь... да... - он   погладил ее  и взглянул на ядро, притихшее там, в новой своей лунке,  нахохлившееся,  и хмурое, будто выкованное из самой ярости.

— И мимо-то почти не бывало... - он  горделиво тряхнул седыми космами,  приосаниваясь, позванивая несуществующими орденами на груди. Ни одного ордена не заслужил ни он, ни красавица его. Кто они — для орденов-то? Безымянные исполнители. Но не было в  его позе  ни злости, ни  разочарования. Одна только тоска, замешанная на  привычной смесь терпения и усталости, какая бывает у тех, кто каждый день ходит по краю.
— Но даже если и мимо —  ух как земля тряслась! У тех, за стеной, зубы стучат, камни в кладке шевелятся. Страх у врага — половина победы. А если  уж в цель… — он снова погладил железный бок. — Тогда стена понимает, что её время вышло... нда...
Он оглянулся   на запал. Длинный фитиль, пропитанный селитрой, лежал в кожаном чехле, сухой и послушный.
— Тут же главное что? Главное, чтоб сырости не было, —  рассуждал он, словно резюмируя пройденное, — бомбарда — она ж как зверь: терпеливая, пока не сорвётся. А сорвётся — так не только стена ляжет,   а и все, кто там за ней прятался. Кто не убег.- он почесал за ухом, -    И еще главное — рассчет. Потому и  порох меряешь щепотками. Чуть больше — и железо лопнет. Чуть меньше — и ядро не долетит. Не хуже бабы... а может и лучше даже... 
-Вот, досталась же ты мне... - улыбнулся он, припоминая начало, -  с характером. Бывают же короткие такие пушки, почти как бочки. Мортиры.  Из них не по стенам бьют, а поверх, навесом. Чтоб за холм, за стену, в окоп закинуть. Как камень из пращи, только тяжелее. Две разные   девки.  Бомбарда ломает, мортира достаёт.  Но по мне так ты -    красивше.
 
     Где-то неподалёку раздался крик командира. Он вздрогнул,  выпрямился,  оглянулся на голос, стирая с рук сажу и встал порывисто. Покачнулся от  неожиданности,  но устоял, конечно. Глянул еще раз на нее.
-Ну... прощевай.  - хлопнул звонко ладошкой по ее безмолвному  телу. -  другому служи так же, как и мне.
Закинул мешок за спину.  Оглянулся еще раз на нее, протер глаза, словно от пыли и пошагал   к командному пункту.

Бомбарда стояла неподвижно, тяжёлая и терпеливая,  ждала следующего. Ей-то, бездушной железяке, какая разница, кто в ее чресла заталкивает ядра,  у нее другая цель в жизни: превратить семьсот метров расстояния в мгновение, когда камень становится пылью.