Духовная энтомология совка

Часть 1.

Через колбасный отдел

В анналах ушедшей в небытие империи самым интригующим парадоксом осталась её религиозная конверсия. Официально провозгласив курс на штурм небес, гарантированное устроение земного рая и замену Духа Живого, Божьего духом материалистического чугуна, система незаметно для самой себя создала самый нелепый культ в истории человечества. Поэтому выведенный в лабораториях застоя тип Homo Sovieticus и его эмигрировавшие подвиды исследуются нами именно как энтомологический феномен.

В советском культе синонимом высшего блага и земного рая стали не заповеди Всевышнего, а... двести граммов «Докторской» по два двадцать. Кстати, на Западе это самая дешёвая колбаса. И, по иронии судьбы, продают её сегодня российские немцы — бывшие представители самой крупной диаспоры советского пространства. О них и их передовой прослойке — чуть ниже.

Пафос на ремнях...

Когда Творца директивно упразднили, на месте Алтаря образовался духовный дефицит. Обыватель, вынужденный существовать в атмосфере ложного пафоса переходящих знамен, прекрасно видел изнанку системы. Он знать не знал, что корова, подвешенная на ремнях в обледенелом коровнике совхоза-передовика — это, оказывается, и есть «уверенный шаг» к светлому будущему... Магия лозунгов заменяла хлеб насущный.

Недаром в народе горько шептались: «На словах — города строят, а на деле — коров морят». Колхозное стадо могло неделями голодать, пока скотники шумно праздновали юбилей зоотехника, но отчет в районную газету «Заветы Ленина» или даже в саму «Правду» всегда уходил безупречным. А когда я, будучи корреспондентом, отказался скрыть эти факты, меня вызвали на ковёр...

Ложный пафос, как некогда в Римской империи, ценился выше правды. Правды требовало зрячее сердце, а системе требовались лишь исполнительные, слепые винтики: рабы-пролетарии и колхозники без паспортов. Знаю обо всём этом не понаслышке. Родился в глухой сибирской деревеньке, с семи лет работал подпаском, юнцом удрал в город, служил в армии, работал грузчиком, электриком, садовником. Закончив универ, писал всё о тех же запущенных совхозах, критиковал бездарное начальство, нажив себе массу серьёзных неприятностей.

Тело за кордоном...

Самым поразительным продуктом этой многолетней советской селекции стал своеобразный ментальный мутагенез в образе ностальгирующих интеллектуалов из числа прибывших на историческую родину екатерининских немцев. Впрочем, подобных совковых ностальгиков сегодня в избытке и во многих других странах, включая Америку.

Лишенные некогда элементарных свобод, многие эмигранты и иммигранты умудрились вывезти из «родины-мачехи» самый заскорузлый багаж — плебейскую привычку нижайше приспосабливаться. Сегодня они, телом находясь в уютных европейских интерьерах, душой продолжают верно дежурить в воображаемой приемной Обкома (а то и КГБ), тоскуя по советским чинам и распределителям дефицита. Когда я одному из таких страдальцев прямо посоветовал или перестать ныть, или вернуться, он в ярости выпалил: «Встретимся на суде!»...

В ментальной клетке

Трагедия этих ностальгиков в том, что возвращаться им физически некуда: той бутафорской эстетики застоя больше не существует. Но искренне попросить прощения у Бога за десятилетия безбожного ума им не позволяет упрямая спесь. Они сами добровольно заперли себя в ментальной клетке. Попивая дешёвое пиво под аккомпанемент «черного ящика», они искренне удивляются, почему мир вокруг отказывается восхищаться их былыми регалиями.

Один кандидат наук даже вывесил на дверь своей квартиры табличку: «Доктор наук»... В Германии действительно кандидату присваивается степень доктора, но с обязательным указанием страны или выдавшего органа. Немецкая полиция закономерно заставила его убрать вывеску. Теперь эти страдальцы кучкуются в бутафорских кружках, пафосно читая друг другу свои «шедевры» по принципу: «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку».

Таёжные браконьеры

Эта ментальная мутация не возникла на пустом месте — её семена закладывались там, где фасад системы трещал по швам. Для меня эта трещина стала очевидной еще в ДВГУ, где темой моего дипломного проекта была защита родной природы. Пока с газетных передовиц лицемерно вещали о бережном отношении к экологии, я видел, что на самом деле происходило в глухих таежных урочищах. Там, в самой глубине лесов, шла варварская вырубка маньчжурского кедра.

Ценнейшую древесину банально продавали за границу, расчищая места под роскошные спецсанатории для партийной верхушки — закрытые гнезда номенклатурной «малины», где за глухими дверями обмывались очередные звания. Моя попытка пробить эту стену молчания не удалась: рукопись книги, в которой я попытался обнажить эти экологические проблемы, издательство наотрез отклонило. Дескать, еще рано об этом писать…

Попытка открыть общественности правду о криминальной «прополке» тайги каралась незамедлительно. Когда я об этих лесных браконьерах написал в газету «Лесная промышленность», прибывшая из центра комиссия начала искать не браконьеров, а автора статьи... Я к тому времени находился в больнице во Владивостоке, что меня и спасло. Блюстители генеральной линии оказались опасней таёжных хищников, и мне пришлось в очередной раз менять место жительства.

Совковый ступор

Если с защитниками земной правды система боролась проверенным лагерным ресурсом, то перед правдой Высшего, Божественного порядка она впадала в настоящий ступор. Самым ярким проявлением совкового абсурда стали суды 70-х годов над христианами-протестантами, вся «вина» которых заключалась в том, что они обучали детей в воскресных Евангельских школах. Эти граждане образцово вкалывали на производстве, не воровали колхозное сено, не матерились и не пили. Но для однопартийной структуры они были опаснее любых диверсантов, ведь они наотрез отказывались признавать над своей душой монополию кремлевских «рулевых».

Абсурд достигал апогея в залах заседаний. Прокуроры требовали колоссальные сроки, а отцы христианских семейств... искренне улыбались. Они воспринимали это дикое беззаконие с невозмутимым спокойствием людей, чей якорь веры крепко держался за Бога, за вечность, а не за кресло председателя райкома. Эта смиренная улыбка пугала безбожную систему больше, чем любые манифесты. Режим просто не понимал, как можно вообще не бояться начальника...

Одним из таких осужденных был мой деревенский дружок Иван Паульс. Местные блюстители назвали его веру «антисоветской пропагандой». В застенках, уже на восьмом году заключения, ему удалось тайно написать рукописи для будущей книги «12 тетрадей из прошлого». Её легко найти в интернете.

Петер Браун

Продолжение: "Совковые метаморфозы".